Вредные рассуждения

ГЛАВА 4 Заметив в противоположном углу комнаты ровный золотистый свет от горящей свечи, Евгений повернулся в ту сторону. В комнату молча зашёл Ленский со стопкой немного измятых листов, лишь еле заметным кивком головы поздоровавшись с недавно обретённым соседом. “Насколько же много раз я забывал взять ещё один канделябр для него, что он уже сам принёс его сюда”, — эта мысль кольнула Евгения, чему он довольно сильно удивился, ведь упрёки совести давно уже не заглядывали к нему. - Вам так приятно моё общество? - Со слабой усмешкой спросил Онегин. Из-за того, что Ленский некоторое время ничего не отвечал, казалось, что слова утонули в воздухе. Однако он отложил перо и ответил, даже не переспрашивая: - На самом деле, я пока сам не разобрался, ведь одному писать привычнее... - Тогда почему вы пришли? Ответ снова после небольшой паузы: - Может, вы поможете мне продолжить поэму, кто знает, - вдруг, взглянув на собеседника, Владимир резко добавил. - Если я мешаю, то простите, я уйду. - Вы извиняетесь по несколько раз на дню, - растягивая слова ответил он. - Очень прошу, перестаньте это делать. - Вас это ставит в неловкое положение? - В голосе поэта были очень отдалённые нотки иронии, которые было бы тяжело заметить, если бы Евгений не привык, из чистого интереса, выявлять любые, даже скрытые эмоции. На самом деле, вопрос этот заставил его задуматься. И поскольку ответа не предвиделось, он смог лишь невозмутимо задать встречный: - Что вы хотели этим сказать? - Что мы каждый вечер собираемся здесь на протяжении двух недель, и каждый раз вы брали только один подсвечник, который привыкли приносить для себя. Но вы никогда за это не извинялись. Возможно, вам вообще неловко слышать это слово. Онегин слегка удивлённо взглянул на тускло освещаемый силуэт Ленского. Подобный анализ он привык проводить сам и никак не ожидал услышать нечто похожее от легкомысленного, на первый взгляд, поэта: - Да, иногда я бываю весьма... рассеян. В некоторых вопросах. - Днём вы таким не кажетесь. - Днём? - Я имею ввиду, что, когда вы один и не сталкиваетесь со мной, то выглядите уверенным, спокойным и сдержанным, а если вспомнить некоторые из ваших привычек, о которых вы говорили, то даже педантичным. Но никак не рассеянным. - Вы умеете удивлять, - сказал Евгений, подойдя ближе к Ленскому. - Чем же? - Знаете, вы представляетесь мне немного робким, но довольно жизнерадостным, беспечным и с долей романтического восприятия мира. Это то, какие выводы я сделал насчёт вас ещё в первые дни. И именно этим вы меня поразили: от человека с такими, позвольте выразиться, характеристиками, не ждёшь тонкого и подробного описания самого себя. Всё это время Ленский теребил в руках перо, ни разу не испачканное чернилами. После этих слов он крепко сжал его и, глядя на свои руки, с улыбкой ответил: - Вы действительно очень чётко меня описали. А мой, так называемый, анализ вас — это лишь попытки понять, к кому же я всё-таки переехал. - Почему просто не расспросить меня? - Потому что вы не выглядите как тот, кто ждёт огромного количества вопросов. Иногда мне несколько... - Он замялся, пытаясь понять, какое действительно чувство он испытывал. - ...Страшно начинать с вами разговор. - Вот как... Скорее всего, вы правы, - Евгений задумался, много ли людей испытывало схожие чувства по отношению к нему. - Понизив голос, он продолжил. - Возможно, я не совсем приспособлен к длительному общению и проживанию с кем-то. - Это дело привычки, — улыбаясь ответил Владимир. Его несколько развеселило то, что он всё же услышал фразу, хоть она и была сказана тише. — Я думаю, вы очень даже неплохо уживаетесь с людьми. Медленно подойдя к огромному окну, в которое через узкую щель между шторами было видно тёмное небо, Евгений сказал: - Вы многого обо мне не знаете. - Так расскажите. Это прозвучало так легко, будто Владимир просил его рассказать о том, как прошёл летний выходной. Возможно, подобный рассказ и должен быть простым, но только не для Онегина. - А если вам не понравится? - Безэмоционально усмехнувшись, Евгений повернулся к поэту. Тот отложил многострадальное перо, которым за сегодня не было написано ни одной буквы, и ответил: - Думаю, сейчас я буду рад услышать любую историю, даже беглого каторжника. Это всяко лучше, чем то, что я обычно слушаю, например, в доме... - Он спохватился, думая, может ли так открыто назвать приевшуюся ему фамилию. Однако, взглянув на внимательно слушающего его Евгения, Ленский продолжил с прежней беспечностью. - В доме тех же Лариных. Онегин заинтересованно поднял бровь и, мягко увиливая от собственного рассказа, сказал: - Думаю, ваша история будет интереснее, чем моя. Да и вы всё-таки человек творческий, сможете лучше её сформулировать. Если вы не против, - он покосился на несколько пестрящих буквами листов. Ленский повернул голову на свою работу и, поправив непослушные лёгкие кудри, ответил: - Нет, не против. Я не могу написать ни строчки на этих самых листах уже больше трёх недель и не думаю, что сегодняшний вечер много что изменил бы. Однако имейте в виду, - он игриво посмотрел на соседа. - Что в следующую ночь вы так легко не отделаетесь. Я вытащу из вас вашу биографию, пусть даже клешнями. Онегин чуть испуганно взглянул на Владимира. Но, увидев нескрываемое веселье в его глазах, успокоился и сел в кресло, совсем рядом с Ленским. Его рассказ был коротким, но, как и можно было ожидать от поэта, наполненным некоторого рода метафорами и особо эмоциональными описаниями. О подробностях так надоевшего Владимиру сухого и скучного общества можно умолчать, но нельзя не сказать о том, как сильно был потрясён этим откровением Евгений. Он никак не ожидал настолько большой схожести в их отношении к людям. Да, Ленский не так безнадёжно разочаровался в них, он всё ещё любил шумные празднества и пустую любовную лирику. Да он сам создавал всё это... Но неужели в душе этого жизнерадостного и пылкого поэта таилась и клокотала маленькая частица разочарования, почти такая же, как у Евгения? Владимир болтал ногой и беззаботно улыбался, пока Онегин был погружён в глубочайшую задумчивость. Он совершенно не хотел рассказывать ничего о себе, о том, каким он был и каким стал, ничего больше того, что Ленский уже знал о нём. Пусть в его голове всегда будет образ чуть загадочного, мрачного, с грустной усмешкой Евгения. Пусть он больше ничего не узнает. Пусть не разочаруется. Вдруг он очень серьёзно посмотрел в глаза Ленского. В эти чистые, искренние и кроткие глаза, каких не было ни у кого. Он должен знать, с кем связался, кто предложил ему спастись от надоедливой девушки и, как оказалось, надоевшего общества и их пустых, не подходящих его доброте ценностей. Онегин начал медленно ходить по комнате, пока Владимир с детским любопытством следил за ним. Он нарезал круги по тускло освещаемой гостиной и говорил, говорил, говорил. Подробно описывать бессвязные потоки его мыслей будет ещё сложнее, чем эмоциональную оду Ленского. Он же по мере рассказа соседа садился во всё менее расслабленную позу, а выражение лица его принимало всё более серьёзный вид. И действительно, невозможно было беспечно слушать то, как медленно, снаружи проникая внутрь, испепеляя любую радость, равнодушие и саркастичность поглотили Евгения. Как сначала это нравилось ему, ведь это было что-то новое, будто бы истинно мудрое среди блестящей фальши. Как он научился пользоваться своим равнодушием по отношению к миру, как играл с чувствами людей, как сильно его забавляла их реакция на колкости, каких раньше никто не слышал от учтивого и приятного Онегина. И как всё это ему надоело. Как он снова начал играть на публику, хотя думал, что сбежал от этого. Как и почему переехал в деревню. И наконец, ответ на один из главных вопросов Ленского: почему Онегин так нелюдим? Потому что он боится, что весь этот цирк начнётся снова, а он не сможет быть никаким, кроме колкого и хладнокровного. - Поэтому я так мало разговариваю с вами, - завершил он, почти обессиленно опускаясь в кресло, на этот раз гораздо дальше от Владимира. - Вы не заслужили такого общения. Эта фраза немного вывела Владимира из ступора и непонятного опустошения после рассказа. Он удивлённо улыбнулся и, встав и взяв свои бумаги, сказал: - Раз я не заслуживаю, значит, могу особо не опасаться внезапных всплесков ваших шуток. Да, простите, я не совсем понимаю, как правильно выразиться. - Не извиняйтесь. - Как скажете. А пока, - он улыбнулся. - Не переживайте насчёт того, что так много рассказали. Я благодарен вам, правда. Вы гораздо более искренний, чем думаете. По крайней мере, можете быть. Не бойтесь ничего и меня в том числе. Время покажет. И время показало. Показало, что Ленский был прав, а Онегину не стоило бояться или переживать. Ведь подобные посиделки стали составлять основу их совместного времяпровождения в течении нескольких ближайших недель, если не месяцев. Владимир тихо заходил в гостиную и всегда начинал с вопроса: "Вам опять не спится?" или "Чем вы на этот раз занимались пол ночи?". И эти, на первый взгляд, совершенно разные молодые люди могли часами сидеть при тусклом свете и вспоминать всё, что они прочитали и просмотрели, или всё то странное, а может, и совершенно обыденное, что происходило в их жизни. Или просто шутили и смеялись, так, что их было слышно на весь дом. Но кто им запретит! И потом, уставшие и вымотанные "вредными философскими рассуждениями", они отправлялись спать. И оба, отправляясь в свои комнаты, каждый раз тихо вздыхали, думая о том, как они жили до этого, чётко и по распорядку, а все дни оставались одинаковыми.