Вредные рассуждения

ГЛАВА 7 Весь оставшийся день, а потом и вечер Владимир чуть не дёргался при случайном взгляде на руку Евгения, покоившуюся в повязке. Ясное дело, что тот не мог не заметить этого волнения, которое Ленский даже не пытался скрывать за своей, обычно сияющей, улыбкой. Поэт лишь виновато отворачивался, не имея ни малейшего понятия о том, какие слова будут уместны после всего случившегося. Когда же к полуночи, привычному времени для их посиделок, Онегин окончательно устал видеть Владимира в столь подавленном и тревожном состоянии, он упросил его всё же побеседовать в гостиной. Однако диалог совершенно не клеился. Оба молодых человека не могли подобрать нужных слов, хотя так привыкли к подобным разговорам. Евгений прекрасно понимал, что просто фразы “Успокойтесь, друг мой, я в полном порядке” будет недостаточно. Он хотел начать настолько аккуратно, насколько ему позволяло умение вести беседы с разного рода людьми, ведь даже одного слабо-беспокойного звука хватило бы, чтобы у Ленского началась истерика сродни той, что была вечером перед дуэлью. - Вы ведь ранены. Для чего собираться? - Владимиру не сильно нравилось предложение друга, по крайней мере, он показывал это всем своим видом. Но на самом деле он был готов ловить любое из слов Евгения, каждый взгляд, обращённый к нему, ведь это значило, что тот не считает поэта виновным, не будет прекращать с ним всякое общение, не будет ненавидеть, презирать, упрекать. Не осуществит ни одного из кошмаров Владимира. - Рана не такая серьёзная, как вам кажется. Это всего лишь... - Литературное преувеличение, не так ли? - Голос начал дрожать. Он уже слышал эти слова и утром, и после дуэли, и в течение всего дня, находясь рядом с Онегиным чуть ли не каждую минуту. Стараясь сохранять привычный ровный тон, Евгений ответил: - Это действительно почти так. Поэт приукрашивает страдания главного героя, дабы усилить эмоции, которые должны почувствовать читатели. На деле же всё гораздо проще - молодой дворянин застрелил экспрессивного, позвольте предположить, дуэлянта, - почти про себя он добавил, - распространённая ситуация. - Но если бы всё закончилось иначе, если бы он вёл себя по-другому?! - Предыдущих слов друга Владимир почти не слушал. В ушах вместе с до боли хорошо ощутимым стуком крови всё ещё были слова “Я вам не позволю”. Вместе со сдавленным криком у него вырвались слова: - Ты мог умереть! Онегин изумлённо взглянул на Ленского. Речи и высказывания поэта, особенно во время их ночных споров, могли быть, что называется, громкими или резкими, но эта фраза была тяжело-тревожной, будто произнесённой человеком в лихорадке и наполненной тем неповторимым страхом, которого Евгений так сильно хотел избежать в этом разговоре. Еле держась на ногах, но будто не позволяя себе сесть, Владимир уставшим голосом исправился: - Вы могли умереть. Простите. Это слово, это обращение отдалось в голове Онегина глубоко осевшей тупой болью. Даже несмотря на достаточно долгое время общения, молодые люди никогда не говорили друг с другом на «ты», хотя вполне могли себе это позволить. Он мельком посмотрел на мокрое, без малейшего звёздного блеска небо, простиравшееся за почти настежь распахнутым окном. Давая голосу возможность быть не настолько холодным, как обычно, Евгений ответил лишь на последнее слово: - Я ведь настоятельно просил не извиняться за пустяки. - Но не могу же я обращаться к вам на “ты”, - Ленский говорил рассеянно, безучастно. Резкая смена темы разговора казалась ему уж очень нелепой. Начать обсуждать культуру общения и обычаи было так абсурдно на фоне его шатающихся нервов и ранения Онегина. - Вы же мне не прислуга, в конце концов. Да куда уж тут, если мы с вами даже к Уле обращаемся на “вы”. - Бросьте, - он мягко, совершенно по-новому усмехнулся. - Неужели ты хочешь сказать, что использовать другое обращение так плохо? Онегин повернулся к окну. Стоя на своём излюбленном месте, он мечтательно, будто подшучивая, добавил: - Более того, мы можем использовать сокращённые формы имён. Ленский ничего не ответил. С серьёзным, выглядящем так неподходяще-искусственным для поэта видом, он подошёл к Евгению, попутно стараясь собрать спутанные мысли: - Нет, я уже понял, что вам совершенным образом наплевать на ваше ранение. Но имейте же совесть, отреагируйте хоть как-то на моё волнение по поводу всего происходящего. Что за комедию вы тут разыгрываете? Какое-то время его друг молчал. Для поэта эти секунды стали пугающими и мучительными, будто он жестоко ошибся в сказанных словах. Снова отвратительно ясное чувство вины, которого он не ощущал, кажется, никогда в жизни. Плавно появляющаяся дрожь в мягких, тонких кистях рук, тугой ком в горле, непреодолимая тяжесть в мыслях. Снова единственная, крутящаяся в голове, но кажущаяся такой запретно-желанной мысль - обнять его, прижаться, сказать, что он не имел в виду именно это. - Я пытаюсь хоть как-то успокоить тебя, друг мой, - Евгений выдохнул. Наигранная усмешка сошла с его лица. - Ты ведь отказываешься верить в то, что я вправду чувствую себя прекрасно, что не виню тебя, не проклинаю, не злюсь. Свежий, но прохладный осенний ветер влетел в гостиную. Владимир, поёжившись, встал чуть ближе к другу, пытаясь незаметно посмотреть в его лицо. Кроме чуть усилившейся из-за лунного света бледности, ничего не изменилось. Спокойное, ровное выражение, только без той безэмоциональной пустоты, что обычно. - Знаешь, - Ленский грустно улыбнулся. Так просто. - Я считал, что наше общение не способно стать более близким. Сколько мы знакомы? - Около полугода. Не так уж много, на самом деле. Но мне обыкновенно наскучивало общаться с кем-либо уже через пару недель, - Онегин посмотрел на, казалось, умиротворённого друга. Однако странные, неугадываемые эмоции были отражены на его лице. На лбу прослеживалась складка от постоянно грустно хмурящихся бровей в последнее время, а мягко поднятые уголки губ с трудом удерживались в таком положении, не опускаясь вниз. Ветер, как нарочно, становился всё холоднее и не приятнее, и Ленский тщетно пытался сделать вид, что всё новые и новые порывы его совсем не беспокоят. Смотреть на него было почти грустно, поэтому, преодолевая некоторую боязнь, Женя потянулся было здоровой рукой к стоящему почти вплотную другу, дабы хотя бы приобнять его — однако это не понадобилось. Будто с новым порывом ветра Володя всем телом прижался к Онегину, цепляясь за лёгкую, но удивительно тёплую рубашку, обнимая его за шею и подавляя желание сделать это ещё крепче и сильнее, чтобы ненароком не навредить больной руке. Лёгкие, но давно сдерживаемые слёзы покатились из его вечно сияющих глаз. Дыхание было слишком неровным, прерывистым и скачущим от попыток сдержать всхлипы. Его самого сильно напрягало бы это действие, если бы не невероятное облегчение и умиротворение, которые пришли, как только Володя оказался настолько близко к другу. Но адски болезненное чувство вины и тревоги, поселившееся в нём с прошлого вечера, разрасталось и заполняло собой всё тело, окутывало нежное сердце и прокрадывалось в разум, не давая окончательно успокоиться, а безоружный против этого Ленский не знал, что с собой сделать и куда деться от этого ужаса. Именно поэтому Женя сам потянулся к Владимиру, прекрасно видя каждую грань его мучений — будучи чуть отдохнувшим после дуэли, ему не составило труда увидеть всё происходившее в другом в течение дня. И всё же, продолжая чувствовать слабость, он старался хотя бы внешне оставаться привычно сдержанным и уверенным. Боясь дотронуться так же, как и сам Володя до него сутки назад, аккуратно и бережно гладя здоровой рукой кудри Ленского, Онегин даже не заметил, что тот плачет. Лишь когда слабые содрогания его тела стали более ощутимы, он прислушался и, к своему ужасу, услышал между всхлипами истеричные выдохи-выкрики Володи: - Я так устал, так испугался, я ничего не понимал, мне всё шуткой казалось... Я пойму, я почти уверен, спорить готов, ты... ты же меня ненавидеть будешь, ежедневно, наверное, прости-прости-прости... Каждым словом Ленский всё больше сдавливал самому себе и горло, и лёгкие, резал, как ножом, собственное несчастное тело, которое защитил его друг. Было до муки непривычно обнимать своего друга, сгибающегося то ли от рыданий, то ли под грузом всех мыслей и переживаний, одолевших этого тонкого и нежного поэта. В любой подобной ситуации Онегин бы снисходительно усмехнулся, что он и делал, когда городские девицы бросались ему на шею, обычно изливая свои до безумия предсказуемые чувства. Он бы настойчиво отстранил от себя девушку, небрежно бросил бы пару банальных утешительных слов, и на этом разговор окончился бы. Но сейчас юноша стоял, поражённый, как громом, с раненной рукой в бинтах и обнимал, пожалуй, самого близкого и дорого ему человека, хотя когда-то он был твёрдо и непоколебимо уверен, что не сможет и не захочет сблизиться с кем-либо до такой степени, что будет готов пойти на дуэль. - Хватит, Володь, - Женя чуть встряхнул поэта. Голос был тяжёлым, сдавленным, но не холодным. - Прекрати. Перестань, наконец, плакать, умоляю. - Хорошо.., - почти успокоясь через какое-то время, он слабо улыбнулся, борясь с нежеланием отстраняться от этого юноши, всем своим существом дарящего ему чувство покоя и защищённости. - Я действительно в порядке, ясно вам? — Это обращение добавляло больше укора и серьёзности тону голоса, но однозначно уже не рассматривалось им как то, что он будет использовать постоянно. Послышался мягкий смешок, а за ним тихий, чуть прерывистый, но нежный смех Ленского, который почти невесомо положил голову на плечо друга.