Вредные рассуждения

ГЛАВА 11

На утро Владимир из последних сил вылезал из постели в холодную и ненатопленную комнату, подрагивая плечами то ли от зябкости, то ли от нервов. Всю ночь он так и не сомкнул глаз, лишь изредка впадая в какой-то болезненный сон, не больше, чем на час, и потом снова долго плакал, просыпаясь. Почему-то, ставя ноги на сырой пол и не попадая в тапки, юноша думал, что едва только он встанет с кровати, как ужасная ссора, которую он совсем не хотел считать ссорой, испарится как по волшебству. Но уже сам факт его раннего подъёма задолго до восхода солнца, мешков под покрасневшими глазами и невысохших слёз, говорил о том, что происходящее — жуткая правда. Он решительно не хотел никуда идти, разве что заявиться в дом к Евгению и, с ужасным стыдом, дрожащим голосом и слезами, объяснить ему, что не имел никакого желания устроить весь этот скандал. Но такой поступок был бы огромной глупостью, если бы Ленского вообще пустили на порог, поэтому, ступая тихими аккуратными шажками, поэт вышел из дома на мороз, невольно подставляя лицо поднимавшейся вьюге. Было отчаянно больно и страшно.

***

К тому моменту как Онегин уже, кажется, нашёл решение проблемы и хотел подремать хотя бы час, мужчина понял, что уже пора вставать. Голова была тяжёлая от ночных раздумий, но его нисколько это не волновало, а даже немного радовало, напоминая о длинных беседах с другом. То, что он хотел сделать, было ему совершенно несвойственно и напоминало действия неопытного юнца, решившего вдруг открыть случайному прохожему какую-то важную тайну. Однако Евгению казалось, что сейчас такой способ будет более верным, нежели привычные упрёки, наставления и рассказы об излишней эмоциональности. В то же время эти действия были крайне рискованными и имели бы хоть какой-то успех лишь в том случае, что Ленский немного успокоился со вчерашнего вечера и уже не так уверен в своём заявлении. Только на это Онегин и надеялся, потому что никак не желал возвращения к началу, к тому времени, когда он играл на сцене шумного города, а потом низко, даже позорно прятался за кулисами, в деревне. К тому времени, когда они ещё не были даже знакомы и, конечно, не общались на "ты". Когда окно всегда было занавешено шторами, и в него не проникал ни один луч света. Когда всё, чем он был занят, были непрекращающиеся размышления наедине с самим собой и со своим уставшим, воспалённым от мыслей мозгом.

***

Ветер усиливался, вихрем поднимая в тёмное, пустынное небо множества белых хлопьев и бросая их в разные стороны так, что они всё время попадали в глаза. Несмотря на метель, одинокий, тёмный, такой знакомый и родной силуэт друга-противника каждый увидел задолго до прибытия на назначенное место. И каждый только в этот момент понял, что они никак не обговаривали условия, но при этом понимали, что не нашлось бы человека, которому бы они доверили роль секунданта. Ленский, завидев его, на секунду остановился, будто с намерением сейчас же убежать, но вот от этого места или ближе к другу, он не знал, поэтому так и простоял, не двигаясь, какое-то время. Вместе с колючим снегом буря уносила вдаль и его слёзы. Подойдя, наконец, ближе, юноша понял, что Онегин выглядел почти так же, как и всегда — совершенно спокойно. Только маленькие резкие движения, щёлканье пальцев, бегающие, кажется, такие же красные глаза и шептание чего-то себе под но — всё, что Владимир начал замечать только благодаря знакомству с Евгением, выдавало его беспокойство. Женя как будто пытался то быстрее подойти к Володе, то заговорить с ним, то что-то увидеть на его лице, и в принципе был крайне рассеян и беспорядочен в действиях. Это заставляло поэт думать, что и его друг провёл ночь без сна, что ещё больше усиливало чувство ужаса и вины перед тем, кого он бы никогда в жизни не назвал бы своим врагом и, тем более, тем человеком, которого бы вызвал на дуэль. Первые слова касательно порядка дуэли были спутанными и невнятными, из которых оба ничего не выяснили, следующие — напускными и сдержанными, но уже гораздо более чёткими и касающимися сути дела, вот только обоих хватило только на два-три связных предложения. Они прекрасно понимали, что буквально не в состоянии обсуждать подобное друг с другом; Онегин ежесекундно вспоминал случившейся осенью поединок и то, каких нервов это стоило Владимиру. Едва они пришли к каким-то соглашениям и отошли на заданное расстояние, дрожащими руками держа револьверы, как Евгений замолчал и закрыл глаза рукой, говоря с трудом, громко и нечётко, и почти задыхаясь: - Хватит, Володь, пожалуйста...Хватит, перестань, давай прекратим это. Я, — он развернулся и резкими, неуверенными шагами подошёл обратно к ошарашенному Ленскому, удерживая себя от того, чтобы схватить его за руку или обнять. — То, что я говорил про Ларину, — тебя это разозлило, так? Не знаю, что в этом, но...Это же не повод, совсем не повод для вызова! Послушай, ты не поверишь, наверно, но ты, ты один — всё, что у меня есть, ты мой единственный близкий человек! — Он плакал, с трудом справляясь с нехваткой воздуха и мельком поражаясь собственной искренности. — Мои слова похожи на слова эгоиста — пускай, потому что так и есть, наверное, но...Я не могу, я не позволю тебе уйти, ты ведь моя единственная причина жить в этом мире и чувствовать какую-то радость...Это, пожалуй, совсем ненормально звучит, но это правда, представляешь? — Онегин будто сам не мог поверить собственным словам. — Я тебя умоляю, давай остановим всё это, ведь нам-то что со всего? Может, тебя волнует вся эта честь и эти слова, от которых нельзя отступиться, но, сам подумай, никто же не знает! Да и ведь...Неважно, всё это неважно, ты же умереть можешь здесь, Володя, зачем? - Евгений, отпустите меня, - отрешённо ответил Владимир, глядя куда-то вдаль. Глаза Онегина потускнели и он, не говоря ни слова, печально, механически опустил руки и, развернувшись, прямо, но на дрожащих ногах он отошёл от Ленского. - Но, — задумчиво, робко, но при этом как-то неуместно чёрство произнёс юноша, с ужасом и зарождавшейся благодарностью смотря на уходящего друга, — но разве возможно нам так сделать?.. Не будет ли это чем-то позорным для вас? — Молодой голос дрогнул, не выдержав ещё одного звучания этого ненавистного обращения. Юноша с отвращением выбросил оружие в рыхлый снег и с волнением сделал пару шагов навстречу мужчине. — Не скажется ли это на тебе, Женя? - Нет, — в неверии повернулся к нему Евгений, безучастно, но завороженно смотря на то, как кудри друга мирно развеваются на успокаивающемся ветру. — Нет, совсем нет...Никто ведь не знает о той ссоре...Разве тебя это волнует? — Почти не думая, спросил он. — Неужели ты не злишься? Володя почти подбежал к нему и радостно схватил его за плечи, всё ещё с тревогой глядя прямо в глаза: - Конечно, волнует, я ведь...Я боялся, что всё это тебе навредит, во всех смыслах слова, я ночь не спал, мне так страшно было, Женя! — Он порывисто обнял друга, тут же отстранившись и снова всматриваясь в его лицо. — Это был ужасный бред сумасшедшего, Женя, я ведь совсем не хотел ничего говорить! Я не злюсь, нет, что ты, я никогда не буду злиться на тебя, тем более, за такую мелочь! Это всё — ужасная глупость, и я, — он с облегчением заметил слабую улыбку друга, — я так тебе благодарен, ты всё исправил, Женя! Онегин отвёл взгляд, при этом также оставаясь в слабых объятиях Ленского. "Спасибо, Володя", — всё, что он смог сказать, продолжая дрожать то ли от холода, то ли от никак не отступающего необъятного страха. Чувство вины продолжало сжимать тело и обещало не ослаблять хватку ещё долгое время. Ему казалось, что всё как-то слишком просто и что друг на самом деле продолжает на него злиться. Идти обратно было тяжело, беседа была странной и неловкой и выглядела в основном как резвые, почти спокойные фразы Владимира и редкие, печальные ответы Евгения. Но оба понимали, что гораздо лучше будет вот так идти прочь от этой заснеженной поляны, чем видеть яркие, ужасающие пятна крови на снегу и одежде. Ленский нехотя отправился в свой дом, намереваясь всё же объяснить слугам свои странные отъезды, оставив Женю дома одного на несколько часов, за которые мужчина едва не сошёл с ума, всё ещё пытаясь осознать произошедшее и поверить в него. Однако, когда вернулся его друг, мужчина уже легко и беспечно улыбался, надеясь, что в тусклом свете свечей не будет видно едва высохших слёз. Он обещал Володе исправить любую подобную ошибку, и он смог сделать это. Пускай юноша не видит его тревоги и проступающего недоверия. Пускай продолжает всё также одухотворённо и доверчиво улыбаться, сверкая голубыми глазами.