Союзник

      У Джины под форменной чёрной рубашкой с гербом Ауторики всегда была белоснежная футболка — неотъемлемая часть форменной одежды Ауторики. Последнее время Джина постоянно вспоминала эту футболку, хотя и понимала, что дело совсем не в одежде, а в отце.       За день до отлёта Джина стояла перед военными Ауторики, которые желали ей удачи, давали наставления и старались подбодрить. Многие не верили, что планы Джозефа Мура могут быть осуществлёнными, но шпион в тылу врага никогда лишним не будет.       Бернард Кейн сочувствовал хрупкой девочке, которая не успела вылезти из подросткового возраста, а уже стала взрослой, самостоятельной и достаточно сильной, чтобы самостоятельно взлететь на истребители, атаковать цели, маневрировать и вернуться на базу, либо на авианосец. Флот Кейна тоже принимал участие в тренировках будущих шпионов, но Бернард не слишком хотел видеть детей, которых выращивали, как настоящих пилотов, уничтожая в них любую жалость к другим людям, что жили за пределами Ауторики. Они враги — этого достаточно.       Джина стояла прямо, но несчастным взглядом смотрела на отца, мечтая, чтобы он обнял её, сказал, что любит просто так, а не из-за хороших показателей навыков, умений и мастерства. Она его дочь, поэтому любить её, обнимать и воодушевлять — нормально. Только Джозеф будто отсёк среднюю дочь от семьи, как будто её никогда и не было в их семейном доме, даже миссис Мур не спрашивала про среднюю дочь, переживая за судьбу Элизабет и Эдварда, словно Джорджиана не её дочь и никогда ею не была.       Джина смутно понимала, что происходит вокруг, но ноги у неё подкашивались. Отец стоял и просто смотрел, как его сослуживцы подходят к его дочери, что-то говорят и хлопают по плечу.       —… возвращайся живой! — сказал Бернард, хлопая девочку по плечу. — Если что-то пойдёт не так, то просто вернись обратно.       Она давно забыла эти слова от малознакомого человека, мечтая, чтобы их ей сказал отец.       Джозеф был непреклонен. Любое проявление жалости, нежности — тормозят развитие. Он твёрдо верил, что лишь в жёсткости можно воспитать достойного шпиона, пилота, моряка — всё равно, кого из них, главное, что всё должно быть жёстко и по порядку. Всё.       Джине снова было плохо: её руки тряслись, а тело шаталось из стороны в сторону. Она несколько часов пролежала неподвижно на своей кровати, свернувшись клубочком. Воспоминания водопадом накрыли разум, заставляя трястись от осознания, что на Ауторике она никому не нужна, совсем никому. Даже маме. Наверное.       Мама!       Ей стало чуждо это слово. Даже имени матери Джина не помнила, думая, что её зовут просто Мама, но раз у папы Джозефа было имя, то и у мамы оно должно было быть.       Как не пыталась вспомнить — ничего. Возможно, дядя знал, но Джине было стыдно спрашивать такое, ещё и при Грейс, которая слишком приземлённая и не поймёт, как можно не знать имя матери.       Джина приняла сидячее положение, свесив ноги с кровати, посмотрела на закрытую дверь и взлохматила волосы. Медленным шагом подошла к шкафу, открыла и посмотрела в зеркало во внутреннюю часть дверцы. Улыбнулась, обнажая белоснежные и идеально ровные зубы — то, что всегда напоминало ей о добрейшем дантисте, исправившим прикус девочки.       Ей будто снова было пятнадцать, а вокруг Ауторика, её воздух, насыщенный кислородом, морской бриз, крики чаек и родители. А ещё Леона. Соперница, но подруга. Джина закрыла дверцу, прижимаясь лбом к ней, выдыхая через рот воздух.       — Я просто хотела обнять отца, не более, — тихо, почти шёпотом, произнесла она, вспоминая отрешённое выражение лица Джозефа и полное равнодушие к дочери.       Вышла из комнаты, закрывая дверь на ключ, направляясь в кабинет Эрвина, где происходили очередные, как называла Джина, обсуждалки планов. Скромно вошла без стука, присаживаясь рядом с Ханджи, что-то говорящей про план.       Леви давно заметил полную потерянность и отрешённость Джины ко всему, что происходило в Разведкорпусе за последние пару месяцев, будто не она громче всех рвалась в Шиганшину, готовая, наверное, собой закрывать дыру и голыми руками душить титанов.       —… мы берём на себя Райнера, разнесём его броню громовыми копьями. Живым от нас он точно не уйдёт! — закончила Ханджи.       — Ты уверена, что из него не удастся вытянуть хоть каплю информации? — спросила Джина.       — Нет. Уверена, что не удастся. От него лучше избавиться! — уверенно заявила Ханджи. — Его сила, как и сила Бертольда, очень опасна. Мы не сможем их допросить, а рисковать чужими жизнями ради призрачной надежды, что бронированный нам всё расскажет — глупо.       — Глупо, что они нам всё расскажут, — повторила Джина.       — Ты бы привела себя в порядок, а то выглядишь так, будто идёшь в баню расслабляться. Джина, видок у тебя даже по моим меркам нормальности — отвратительный. В тебе что-то не так!       — Ты сломала мой внутренний стержень, — попыталась пошутить Мур.       — В каком это смысле? — не поняла Зое.       — Ни в каком. Ты считаешь, что предатели должны умереть?       — Райнер и Бертольд — да. Они должны умереть. Забыла, что они сотворили с твоим родным городом? Они лишили нас нормальной жизни, нам пришлось голодать и отправлять людей на смерть. Эти два оборотня — ужасные недолюди, они должны умереть! — Ханджи поправила очки. — Или вы с Армином решили спеться и завести светскую беседу с двумя ублюдками?       — Нет, не хочу говорить, — Джина поднялась с места и подошла к окну, а потом развернулась, — просто я постоянно ставлю себя на их место и…       — Ты явно не убивала огромное количество невинных мирных жителей! — перебила Ханджи. — Ты не превращалась в титана и не убивала половину Разведкорпуса, чтобы похитить Эрена! Не сравнивай себя с этими ублюдками!       Джина открыла рот, желая что-то сказать, но тут же закрыла его.       — Как тебе вообще в голову пришло сравнить себя с ними? — спросил Леви.       — Вот как-то так, — хихикнула Мур. — Я просто вижу, как ребята, ну… Жан, Конни, Саша… Они страдают из-за того, что их близкие друзья оказались не теми, за кого себя выдавали. Мне не даёт покоя эта ситуация… Что было бы с вами, если бы я, в теории, оказалась такой же, как Райнер с Бертольдом?       — Я бы убила тебя, не задумываясь! — твёрдо заявила Ханджи. — Воткнула бы в тебя громовое копьё и… Бах!       Джина опустила голову, чувствуя, как сердце бешено застучало, а руки снова затряслись, но уже с новой силой.       — Предательство простить нельзя! — продолжала Зое.       — Наверное, я бы тоже убил тебя, — без уверенности в голосе заявил Леви.       Джина нервно сглотнула, испуганно смотря на Ханджи и Леви. Всё-таки, она была права: они в жизни не простят её, узнав, кто она такая.       — Мы обсудили уже всё. Идите отдыхать, — сказал Эрвин.       Ханджи и Леви ушли.       — Не, ну ты слышал, наша Джина сравнила себя с этими сволочами? Что у неё в голове только твориться? — тихо бубнила Ханджи, уходя в коридор. Леви просто молчал, задумавшись над словами Джины, смог ли он убить её?       Эрвин закрыл кабинет изнутри, смотря на Джину, которая, кажется, приросла к окну и смотрела будто в пустоту, ничего не замечая вокруг.       — С тобой всё нормально? — поинтересовался Эрвин.       — Да, — хрипло ответила она, вытирая тыльной стороной ладони слёзы.       — Знаешь, видя твоё состояние, я решил, что в Шиганшине тебе делать нечего.       Джина вздрогнула, не веря своим ушам. Нет, она не может не идти туда. Это шанс на её встречу с отцом — такую долгожданную и желанную. Она должна быть там!       — Ты не имеешь права за меня решать! Я пойду! Твоё мнение меня мало волнует после того, как ты не ответил на мой вопрос! — Джина активно зажестикулировала руками и топнула ногой, словно маленький капризный ребёнок, которому не купили конфету.       — Я бы не смог убить тебя, — ответил Эрвин.       — Конечно, не смог! Во-первых, ты бы просто не успел, потому что меня бы уже прикончили Ханджи и Леви. Во-вторых, тебе не нужно пачкать руки в чужой крови, ведь для этого у тебя есть Леви! — нервно выплюнула Джина, смотря на Эрвина горящими и раздражёнными глазами. Её губы тряслись от злости, а волосы были взлохмачены, будто она несколько дней не расчёсывалась.       — Я бы не позволил им тебя убить, — он подошёл к ней близко-близко и резким движением руки прижал к себе за талию. — Окажись ты хоть последней предательницей и самой опасной преступницей. Если бы Леви и Ханджи решили тебя убить, то сначала им пришлось бы убить меня.       — Д-да… С чего это? Ты сейчас так говоришь, а если бы узнал, — сначала Джина почувствовала резкую слабость во всём теле, а потом подавленность и снова слабость, но уже другую по ощущениям, более подавленную и отчаянную слабость. — Ох, если бы ты узнал, что я предательница, то убил бы меня! Убил! Просто говоришь, что не убил, но убил! Убил! — она горько заплакала.       — Нет, не убил, — Эрвин прижал её к себе, проведя рукой по волосам. — Мне всё равно, кто ты на самом деле. Тебе не стоит так переживать об этом.       Джина вздрогнула, перестав плакать. Ей хотелось тогда, когда она стояла перед военными Ауторики, чтобы Джозеф подошёл и обнял её так же, как обнимал её сейчас Эрвин.       — Мне хотелось, чтобы отец в нашу последнюю встречу с ним, так же обнял меня, как ты сейчас. Мне так этого хотелось, но я старалась похоронить это желание глубоко в себе, будто никогда не испытывала его! — прошептала Джина. — Так хотелось, чтобы отец хоть раз в жизни побыл моим отцом и сказал, что… сказал, что… любит меня!       Её будто током ударило. Она ощутила резкую боль в грудной клетке, понимая, что всегда была несчастной девочкой, мечтающей, чтобы её просто любили родители, как любят другие родители своих детей.       — Мне всегда хотелось, чтобы отец сказал, что любит меня, но он не говорил, потому что не любит меня! — она захихикала, прижимаясь к Эрвину и прикрывая глаза, пытаясь вспомнить, чтобы хоть кто-то из родных любил её.       Никто не любил. Даже дядя Стив.       Чужой человек Альфред Ротшильд любил Джорджиану, как родную дочь.       — Меня Ротшильд любит, как дочь, хотя мы не родные. И я его, как отца, люблю.       Эрвин давно заметил, что между Альфредом и Джиной есть невидимая крепкая связь, будто они связаны кровными узами. Недалёкие люди шушукались, намекая Эрвину, что Джина чуть ли не спит с Ротшильдом, но это были слухи и сплетни. Между этими двумя прослеживалась чёткая платоническая связь, но иногда они закрывались в кабинете Ротшильда тихо-тихо беседуя о чём-то.       — Тебе лучше остаться, — Эрвин будто принял окончательное решение, не желая, чтобы Джина принимала участие в миссии, о которой мечтала несколько лет. Он отошёл от девушки и посмотрел на свой стол.       — Бред! Я пойду! — уверенно заявила Джина. — Ты не смеешь мне указывать, понял?       — Не забывайся, что ты у меня в подчинении, поэтому смею указывать.       — Нет, не смеешь! Я пойду. Пойду! Пойду!       У Эрвина заболела голова от уверенных криков Джины. Поход в Шиганшину был для неё слишком важен — это заметил бы даже слепо-глухо-немой человек.       Джина обошла его стол, опираясь ладонями на гладкую поверхность.       — Не смеешь мне приказывать остаться, — прошипела она, словно змея, готовая прыснуть яд прямо в лицо. — Я слишком долго ждала этого момента, не помнишь, что ли?       — Ты слишком много знаешь о мире, тебе лучше остаться.       — Ты слишком мало знаешь обо мне, поэтому мне лучше идти. Понял? Я хочу защитить Эрена, если ему будет угрожать опасность.       — Каким образом?       — Это тебя не касается! Я иду. Иду. Иду!       Эрвин вздохнул. Разговор со стенкой принёс бы больше пользы, чем попытка оставить Джину в безопасности и никуда не тащить с высоким риском оставить её там навсегда.       — Ладно.       — Я иду.       — Да, ты идёшь.       Они встретились взглядом. Джина была замученная и заплаканная. Её очень сильно что-то тревожило, но она переносила свои переживания внутри себя, не желая о них никому говорить. Возможно, Ротшильду она и поделилась — Эрвин почти был в этом уверен. Возможно, он в какой-то степени чувствовал обиду на Джину, что она ему не доверяет свои переживания и секреты, хотя с чего она должна ему доверять? То что ей захотелось ощутить себя в роли жены и потрогать в руках свидетельство о браке — ничего не говорило об искренности между ними. Эрвин тоже не делился душевным с Джиной, но дело было не в доверие, а просто в отсутствии момента для удобства таких разговоров. У них и времени свободного не было, чтобы хотя бы узнать друг друга ближе и не говорить о работе.       — Подойди ко мне! — попросил Эрвин.       — Я тебе не собака, чтобы по первому требованию быть у твоей ноги, — не без гонора сказала Джина, недовольно скрестив руки на груди.       — Пожалуйста, подойди ко мне! — он повторил просьбу, присев на стул.       Она подошла, продолжая демонстрировать своё недовольство.       — Ближе. Ещё ближе!       — Чего тебе? Хочешь снова попытаться оставить меня здесь? Нет! У тебя ничего не выйдет! — рычала Джина, чувствуя, что вот-вот взорвётся от злости, что вокруг неё постоянно находятся люди, твёрдо уверенные в том, что знают, как лучше ей поступить, где остаться, а куда пойти.       Эрвин потянул её за руку к себе, и Джина присела ему на колени.       — Будто сидеть больше негде! — пробубнила она.       — Зато ты перестала трястись.       — Теперь я дрожу от злости!       Она была в крайней степени недовольства, всегда злясь, что в её жизни всё происходит никак у людей. Однако, иногда есть возможность перетянуть одеяло на себя, и заставить играть людей по своим правилам.       — Пошли в мою спальню. Только попить возьми! — Джина направилась к двери, чувствуя, что этот разговор оказал на неё благотворное воздействие, будто её отхлестали по щёкам и привели в чувство. Внутри было шаткое, но равновесие. Теперь Джина была уверена в себе и своих силах, перестав думать об отце, доверяя словам Эрвина, что он не позволит Ханджи и Леви убить её. В какой-то момент в мыслях мелькнула предательская мысль, что Армин всё же не сдержался и доложил Эрвину о разговоре Джины и Альфреда, но всё же она решила верить в людскую честность, но когда пришла в комнату, то Скай перепрятала надёжнее.       Эрвин практически не бывал в спальне Джины, вряд ли он бы открыл ящик её письменного стола, но, как говорится, «бережённого Бог бережёт», поэтому такие вещи лучше прятать подальше.       Наконец-то рука госпожи Мур потянулась к расчёске и волосы выглядели приличнее, хоть некая лохматость до сих пор не ушла. От чего только волосы Джины наэлектризовались? Уж не от собственных же мыслей?       Джина приоткрыла окно, впуская в душное помещение ночную прохладу и свежесть. Эрвин принёс морс, смотря на девушку, сидящую на подоконнике, с грустью смотрящую на тёмные очертания двора.       Она спрыгнула с подоконника, делая пару шагов по полу босыми ногами, подошла к Эрвину и остановилась, взяла из его рук кувшин с морсом и поставила напиток на письменный стол.       На Джине были чёрные брюки и такого же цвета рубашка из плотного шуршащего хлопка. Она резко повернулась, а Эрвин оказался близко-близко, подойдя к ней бесшумно. Он прижал её к своей груди, чем удивил. Джина не привыкла к таким жестам, но не сопротивлялась, молча слушая спокойный стук сердца Эрвина. И чего это он решил побыть в эту ночь именно таким, а не холодным и отрешённым, как это бывало обычно? Они по-быстрому исполняли физическую потребность и разбегались по делам, будто ничего и не было, а тут вдруг объятия, и явное проявление нежности. И исполнение это происходило раз в длительный перерыв, не оставляя после процесса никаких эмоций, кроме сбитого дыхания, которое быстро проходило в норму.       Но сегодня всё было совсем не так. В глазах Джины загорелся огонёк, она и сама не понимала, что с ней случилось, но дрожащими руками расстёгивала пуговицы на его рубашке, но дрожь эта была не от нервов и страха, а от волнения и предстоящего соития.       Эрвин не отставал от неё, но справился с её рубашкой быстрее и ловчее, отправляя шуршащую ткань на пол.       Конечно, было бы лучше, если Джина носила платья, с которым нет такое мороки, как расстегнуть пуговки, снять рубашку, стянуть брюки.       — Я сама! — Джина в полутьме разглядела свою рубашку и положила её на стул. Со своими брюками она поступила точно так же, оставаясь лишь в нижнем белье, направляясь к своей кровати.       Прохладный воздух защекотал спину, оставляя после себя целую армию мурашек. Возможно, стоило бы закрыть окно, но никто в этот момент об этом не думал, не желая терять момент.       Джина отвечала на поцелуи, стараясь хоть немного расслабиться, чувствуя очередные угрызения совести, грызущие изнутри. Её сердце быстро забилось, она обняла Эрвина за шею, навязчиво прокручивая в мыслях его слова, что он не позволил бы никому её убить, но слова словами, а вот действия бывают совершенно другими.       Джина дрожала, она прикусила губу, когда почувствовала, как пальцы Эрвина ловко и быстро вошли в неё, некая доля расслабленности всё же появилась в теле, но навязчивые мысли никак не покидали.       Эрвин почувствовал, как её тело дрожит, неторопливо двигая пальцами в ней. Сегодня она податливей обычного, влажная и взъерошенная, а не напряжённая и отрешённая, как обычно.       Он дотронулся до её груди, сжал в руках, разглядывая в полутьме черты лица Джины. Когда они оба оказались полностью без одежды — никто не знал, но её и не заботил этот вопрос, но она ни разу ещё не искала нижнее бельё по всей комнате и не думала, что в её жизни будет такая ситуация.       Одну грудь Эрвин массировал в руке, несильно сжимая пальцами сосок, а вот до второй груди он коснулся губами, провёл языком по сосочку и положил вторую руку ей на плечо. Джина почувствовала пустоту внутри, когда его пальцы покинули её. Джина провела рукой по волосам Эрвина, взлохматив его и облизала пересохшие губы. Ей было так хорошо — она ощущала пожар, который разгорался и разгорался, её тело будто поднималось всё выше выше, готовое выйти в открытый космос и рассыпаться там на миллиарды атомов.       Она закинула одну ногу ему на спину, вторую согнула в колени, чувствуя, что нет сил терпеть этот пожар. Перед глазами возникла пелена, по лбу стекали капли пота, как и по спине. Эрвин не стал мучать ни её, ни себя и резко вошёл в неё. Джина вздохнула, тяжело и протяжно выдохнул, а после — простонала. Ей стало лучше, но всю нижнюю часть свело болезненным спазмом от наслаждения. Ей хотелось, чтобы он двигался, а не просто остановился.       — Не останавливайся! — выдохнула она.       Эрвин снова посмотрел на неё, провёл рукой по лицу Джины, убирая с виски прилипшую прядь волос, начиная плавные и неторопливые фрикции. Джина почувствовала очередной «взлёт», хотя её тело оставалось на кровати, но по ощущением она воспаряла где-то под потолком, готовая вот-вот разлететься на осколки, как хрустальная ваза, брошенная в стенку.       Эрвину тоже было хорошо. Джина одной рукой гладила его по голове, а второй держалась за плечо, будто боялась упасть куда-то. В один миг, Джина оказалась сверху, а руки Эрвина сильно сжимали её ягодицы, насаживая шпионку на себя. Джина не знала, какая поза больше ей нравится, но и так, и так ощущала улёт всё выше и выше, пока не почувствовала, как тело постепенно обмякает, будто возвращаясь из другой вселенной.       Джина обняла Эрвина, прижимаясь к нему, тяжело дыша ему на ухо. Он всё ещё оставался в ней и планировал уходить к себе, но стоило ей пошевелиться и потереться об его тело своей грудь, он почувствовал, как его член снова начал твердеть. И Джине явно нравилось происходящее, поэтому он положил девушку на бок, приподнял её ногу и снова вошёл. Джина снова и снова прикусывала губу, мечтая одновременно и об окончании этих развратных действий и молилась, чтобы они как можно дольше не прекращались. Она не могла уже думать ни о чём. Миг — и она уже стоит на четвереньках. И ей это так сильно нравится. Почему она раньше таким не занималась чаще?       Джина крепко сжала под собой простынь. Послышался треск ткани. Момент — и Мур снова возвращается из космоса на землю. Она выдохлась, лежала на кровати вся красная, разгорячённая. Эрвин сидел на кровати, держа в руках стакан с морсом. В его голове тоже мелькнула мысль, что можно было заниматься сексом и почаще, а теперь эта ночь может стать для них последней.       — Ты уйдёшь? — спросила Джина, забирая из его рук стакан. В горле ужасно пересохло.       — А ты хочешь?       — Нет. Останься. Только окно закрой, а то холодно, не хватало простыть ещё, — Джина передала Эрвину пустой стакан.       Смит закрыл окно и лёг с ней рядом. Она прижалась к его плечу и набросила на обнажённые тела одеяло.       Наверное, ей будет не хватать таких ночей, когда она окажется дома. Ей очень сильно будет не хвать этого.       Но теперь пора спать, ибо завтра сложный день для всех.