Кэйя, Тарталья и...

Закрой глаза. Представь картину современного художника. Из тех, где на огромном белом полотне — парочка непонятных крапинок. Будто этот самый художник чихнул, пока творил. Вот в этой геометрии — весь смысл. Так можно описать взгляд Кэйи на мир. Пустота — и смысл, упрятанный в редкие, лишенные закономерности встречи. Тарталья никогда не может сказать заранее, когда он приедет и сколько продлится его визит. Как и Кэйя никогда не может предсказать, прощаются ли они сейчас на неделю или месяц, и в каком состоянии он вернется. Каждый раз Кэйя обнаруживает на нем свежие шрамы. Они всегда бросаются в глаза: красные, или с синеватым отливом, выделяющиеся на фоне светлой кожи и старых белых рубцов. Их не всегда много, но некоторые действительно пугают, особенно, если проходят в опасной близости от позвоночника, сердца или шеи. — А потом он!.. и тогда я!.. Чайльд рассказывает о своих сражениях с упоением, граничащим с манией. В этих рассказах он — главный герой, величайший из ныне живущих воинов, сильнейший, храбрейший, непобедимый. Кэйя слушает его с должным вниманием, жадно глотая каждое слово, но взгляд все равно снова и снова зацепляется следы воинской славы. Увы, этот самый-самый так и не обзавелся неуязвимостью. За его историям кроется второе дно, которое Кэйя не способен игнорировать. Пока Тарталья улыбается, и на маленьких водяных фигурках моделирует свои рассказы, превращая журнальный столик в Водное Побоище, в голове капитана роятся вероятности. Возможно, однажды Фатуи навлекут на Снежную гнев всего мира. Тогда начнется страшная война, которая навсегда перевернет облик Тейвата. Вероятно, что Селестия прогневается на Царицу в ее охоте на Глаза Бога, и еще один край повторит судьбу Кхаэнри. Быть может, тогда их пути станут еще более похожими? Однако рассуждает Кэйя вовсе не об этом. Опыт подсказывает ему, что-могло-пойти-не-так, пока он видит свежую полосу шрама. Один сантиметр здесь, пара градусов там — и Тарталья бы уже никогда не пришел к нему. «И мне бы никто об этом не сказал». Когда реконструкция стихает, Кэйя пересаживается в кресло Тартальи, забирается к нему на колени и целует в губы. — Впечатляет, да? — Чайльд выпячивает грудь и улыбается ему в губы, отвечая на похвалу и ласку. — Разумеется, любимый. Кэйя, никогда не знающий, будет ли и прощание последним, вкладывает все чувства в этот самый момент, сжимает их в точку на полотне их общей истории. Здесь и сейчас он счастлив, и ему совсем не до переживаний.