the way life goes

в жизни цзыюй всё безупречно и хорошо — до боли клишированно, но с тысячей ритуалов и сведёнными от напряжения скулами. попросила психиатра поставить печатку в справке как можно ровнее. потом эту справку вложила в папку без заломов и учтиво кивнула головой. прелестной леди из хорошей семьи стоит придерживаться вежливости и манер в любой ситуации. даже на приёме у врача, о котором не принято говорить громко и часто. по крайней мере, по правилам хорошей леди, уж честно. можно только на приёме у психолога — психиатр освидетельствовал и констатировал, дал осязаемый курс лечения в таблетнице, а тут светские беседы для души. цзыюй послушно сидит, выдерживая градусы осанки и смотрит не в глаза напротив. врачебная этика это важно. это правила и уважение. тайна, которая должна оставаться в своей безопасной зоне, примерно, как уважающие себя скелеты в шкафах, запертые там чуть ли не навсегда. и цзыюй соблюдает все предписанные указания, пьёт нужные лекарства и немного шаловливо вглядывается в имена на корешках папок. им ёнун 19-17-1-19-10-20-6 кан джухён — 14-6-15-33 пак йерим — 17-18-16-26-21 мюи минари — 14-15-6 ли даён — 16-25-6-15-30 чжоу цзыюй — 19-20-18-1-26-15-16 стоят не по цветам, разнобойно бьют зелёным шершавым пластиком и тут же нежно-розовым цветом. так ещё и не по алфавиту, это мозолит глаза. сводит с ума, проникает металлической судорогой по шее к скулам, цзыюй сдаётся и прекращает слушать разговоры на фоне. всё равно они разведутся с дэхви, потому что она не выдерживает его, всё равно психолог останется тем же, предложит те же методы. они же, к счастью, рабочие? цзыюй тягуче вдыхает, по пальцам отсчитывая шесть секунд. на восемь задерживает дыхание. на двенадцать медленно выдыхает, чтобы сбить темп сердечного ритма. получается очень хорошо — даже слышно, как дэхви разрезает воздух руками, активно жестикулируя во время пересказа своих чувств. — и это стало конечной точкой! я не смог сдерживаться и поэтому пошёл искать утешения на сторону. это же самый естественный вариант, я правильно говорю? вот вы бы меня, как мужчина, поняли? цзыюй не вслушивается. она повторяет вдох за выдохом, концентрируясь только на биении сердца внутри ушей. но как назло снова смотрит на стеллаж за спиной мистера квака. очень дробяще и очень вразнобой. несочетаемые цифры, бессмысленные числа, неподходящие цвета, очень скрябущие на слух и язык имена. очень незнакомые имена — цзыюй чувствует, как выпрямилась ещё сильнее, до щелчка осознания. мюи минари. — так и что? вы понимаете, почему нам не поможет семейная психотерапия? она не заинтересована! — дэхви агрессивно машет пальцем в воздухе, обращаясь к своей жене. смотрит на мистера квака перед ней и вздыхает. — её не волнуют мои измены. её не волнует ничего. давайте угадаю, что-то там не по цветам разложено или криво стоит. цзыюй ловит краем уха что-то про измены и даже возвращается обратно в реальный мир, без атаки навязчивых мыслей. но потом смотрит на комбинацию чисел у знакомого имени и ищет тайные знаки. четырнадцать-пятнадцать-шесть. в этом вообще есть смысл? она даже не знала, что дэхви ей изменил. стоит ли теперь выяснять отношения тут и дома? в этом вообще есть смысл?

***

— говорят, при освидетельствовании нашли в мусорном ведре скомканную бумажку, — наён натирает тарелку губкой до пассивно-агрессивного скрика. — я, конечно, не знаю, зачем полиция копалась там. — мало ли это было предсмертное письмо? момо в последние месяца три часто забегала к подруге. говорила, что у неё дома скучно, а бу и добби выясняют свои отношения в разы громче, чем чону и ёну скидывают друг друга с лестницы на втором этаже. конечно, может, дело было не только в собаках, но наён старательно трёт уже новую тарелку и думает, что раковина перед окном — самое потрясающее решение. — ты думаешь, что мина начиталась авантюрных романов? они ведь, когда прибежали, кто как смог после громкого для обеденной тишины хлопка, нашли не только мёртвую мину на полу. но и маленький пистолет, неуверенно висевший на вытянутом указательном пальце. сгоревший до отвратной вони клубничных углей пирог и свежие цветы в вазе. когда сана в истерике не осознавала ничего и искала аптечку для первой помощи, нашли выглаженное белье ровной стопкой в гостиной и вычищенный полиролем паркет. не то чтобы сюда прилагалась предсмертная записка? наён неуверенно вставляет тарелку между остальных на вертикальную подставку и поджимает губы. только что убранная квартира, готовящийся обед и выстрел в висок. и нет ни следа, который бы это предположил. — я думаю, что это было спланировано, вот что, — момо мнёт между пальцев салфетку. — ты б так заморочилась, если бы захотела самоубиться? у момо в голове нет ни единого предположения. у неё звенящая пустота и желание обнять наён со спины, но они вроде как договорились, что, если дома дети, то ничего такого. — если б я хотела... то не хотела бы, — наён резко жмётся и оборачивается. момо подозрительно уверена в своих словах насчёт загадочной смерти. сидит и перебирает бумажные салфетки, комкая их, собирая лебедей, или протирает запотевший от льда стакан с маргаритой. неужели её не интересует текст той странной записки или бумажки? наён на пару с саной отчаянно подслушивали разговоры вокруг, пытаясь урвать хоть бы капельку информации. они испытывали терпение и даже прятались за заборами, чтобы услышать, что говорят полицейские чеён.

***

чеён, кстати, так и не заплакала. учтиво кивнула и исчезла. дахён не считает это странным — даже скорее разумеющимся, потому что такие жизненные встряски даже самый стойкий человек не сможет перенести без потерь. а тут, даже для её расчётливо циничной натуры это всё равно кажется достаточным ударом, чтобы взбалмошная чеён уехала и подальше. как-то раз они на пару прочитали одну книжку мураками, найденную во время рейда краж в любых магазинчиках на родных просторах чеджу-до. у дахён тогда за спиной был чехол с гитарой, полой настолько, как её кошелек после последней электрички и самолёта. а чеён тогда сунула первую попавшуюся книжку себе под запачканную краской олимпийку и сказала, что просто рассматривала газеты. нещадно шуршала тканью и прятала за руками, всё, что подозрительно топорщилось. а потом показывала с довольной улыбкой свой "улов", обещая прочесть её за сутки. дахён смеётся, пока вкладывает обрезки голубой бумаги для оригами обратно в картонную папочку и убирает в ящик стола. да уж, — а ведь и правда, тогда обещание было выполнено. потому что они надыбали откуда-то в барахольной квартире отца сон секундомер и засекали, за сколько без перерыва можно читать и читать. если честно, секундомер они выкинули достаточно быстро — не разобрались, как правильно засекать время и сбивались. главное, что дочитали и впечатлились настолько, что обещали себе никогда не повторять мрачную судьбу и, наверное, быть почестнее в каждой собственной мысли и желании. чтобы не повеситься в лесу с ёлками, у которых иглы это разбитые пластинки. а ведь каждому в жизни становится страшно. как же иначе? дахён выглядывает в окно, откуда виден дом её горячо любимой подруги и уже навсегда холодно любимой не её жены. на террасе одиноко и пусто, только колышутся обрывки ленты, которую обернули службы спасения. только, пожалуй, у дахён это никак не может быть принято за аксиому — в её жизни сложилось так, что нужно идти на сто процентов вперёд и никогда не оборачиваться. потому что в прошлом затерялся побег из дома, некоторый отголосок бедности и сорванные ногти от карабкания по музыкальным вершинам. надо брать, что хочется. а что не хочется, не брать. всё же так просто, как чёрное и белое, как добро и зло, лево и право.

***

— ты сделала что?! — сана кричит слишком громко, даже когда момо хватает её и прикладывает ладонь к губам. перед ними со своей ровной и статной осанкой сидит милая леди из хорошей семьи и раскладывает на столике папку с подозрительно знакомым именем. осторожничает и сопоставляет уголки личной карточки пациентки с уголками стола, следит, чтобы всё легло ровно по порядку и диски с датами и записями сеансов не перепутались. их, конечно, можно снова собрать в той же последовательности, но цзыюй старается не вертеть мысли по навязчивой орбите. — украла. — за-чем? — за-тем. цзыюй чеканит по слогам, передразнивая. она, как бывалая в кабинете с видом на море из панорамного окна, давно в курсе, что любой сеанс записывается. как объясняли, для открытости и прозрачности в случае возникновения конфликтов, для защиты пациента и иногда специалиста. но все документы, ровно подписанные синей ручкой, уверяли, что конфедициальность превыше всего и записи шифруются. хранятся, конечно, ненадёжно — самая плохая и очень наивная воришка без опыта и стажа стянула папку под пиджак, пока её муж продолжал трепаться у порога о важности и умении слышать. если честно, его цзыюй не слушала. — если у мины и были проблемы, то она могла рассказать о них психологу. логично же? — ты ходишь к психологу, что? — сана удивлённо и послушно прижалась к груди момо спиной, позволяя снова закрыть рот рукой. это не плохо, нет. ей нет дела до других и их методов борьбы со стрессом, но образцовая цзыюй слишком неожиданный вариант. в таком случае, пожалуй, она умеет очень хорошо хранить секреты и надевать эмоциональные маски, чтобы скрываться. сана смотрит с подозрением на препарированную по сантиметрам папку. переводит взгляд на цзыюй и накрывает ладони на своих руках пальцами. может быть, никто ничего и не украл.