the way life goes

покер не отменился. просто все разошлись по дому момо, каждая по своему делу — сана взяла под руку джихё и побежала к хозяйке, обсуждать важные вопросы и готовить коктейли. может быть, наён и не хотела оставаться рядом с цзыюй, но выбора не было. дахён молча кивнула и увела чонён на балкон второго этажа. — у нашего детективного агентства отпадает версия с послеродовой депрессией, да? у наён неловко дрожат пальцы, когда она перебирает лежащую на столике колоду. ни у кого не хватило сил дослушать сеанс до конца и было решено просто спустить пар. её волновало предчувствие, что чонён что-то могла знать про эту запись. и дахён тоже могла. просто сейчас разговоры кажутся особенными в некоторой степени — как будто все касаются того, что было запрещено, заранее зная, что плод ни на каплю не сладок. — думаешь? может быть, как раз из-за этого мина и говорила, что не принимает кибома. джихё ловит разговор краем уха, когда сана тянет её на кухню. и правда, видел ли кто-нибудь их подругу в положении? а вторую подругу? — знаешь, что я подумала, — джихё идёт на кухню и не оборачивается на свою уже жену. — ты видела мину беременной? когда мы приехали сюда, у них не было ребёнка. а потом ребёнок появился. и, кажется, что-то во всей этой истории очень и очень не сходится, становясь всё запутанней. джихё не может называть себя очень внимательной, но нечто вполне очевидное не даёт расслабиться. к тому же, в союзницах у неё две лучшие подружки-японки, знающие ответы на многие вопросы. хотя бы сумеющие их предсказать. сана только молчит и с надеждой смотрит на момо, тоже молчащую. она услышала этот вопрос заранее и перестала греметь стаканами. в гостиной разговор протекает своим чередом, довольно спокойно и даже мило, зацепившись на главном подозрении. она скрещивает руки и вздыхает, пытаясь сопоставить хоть что-то. сначала записка, потом чужой ребёнок. только вот, где правда? — может, это просто преждевременные роды? — момо предполагает неловко. — дубина, у неё всё равно был бы виден живот. дети рождаются за девять месяцев, и вот такого размера, представь просто! — сана размашисто вертит руками, пытаясь объяснить, что, скорее всего, тут имеет место быть непорочное зачатие, а не внезапное рождение. или версия с тем, что всё-таки чеён с миной нашли тот загадочный отдел в супермаркете, из которого выходят с ребёнком, сидящим в тележке. в последние пару месяцев они активно читают всякую литературу про детей, их воспитание, рождение, подготовку к планированию потомства и прочим "маминым" проблемам. — тогда беременной была чеён, логично? и вообще, ты тогда смотала в сеул, знакомиться с любовью всей своей жизни! откуда бы ты видела! — момо запихивает трубочку в лёд, пытаясь пробить воспоминания. у неё не то чтобы проблемы с памятью, но из головы очень ощутимо вывалился кусок жизни, принадлежавший шестилетнему прошлому. сана тогда и правда хотела искать лучшей жизни и рвалась поступать в самый лучший сеульский университет. ей казалось, что в двадцать лет после выгоревших в америке волос и в японии побледневших воспоминаний о детстве, пора остановиться в путешествиях. и поискать своего счастья в городе побольше, где ключом к счастью и богатству может являться хорошая профессия, а дальше по логической цепочке. через года полтора она вернулась с заявлением о заочной форме обучения на чеджу-до в загородный дом, который купила пристроившаяся джихё. всё-таки полтора года слишком длинный срок, чтобы что-то помнить. но сана недоворчиво скалится — звонки мины, её приезд в сеул на рождественские праздники вместе с чеён. тогда они были очень влюблёнными, едва поженившимися и радостными. обе без живота и намёка на нового члена семьи. — я уехала поступать! ты тоже тогда уезжала, не помнишь? — с ойканьем момо отлетает от толчка саны, которая вспомнит и чужие грехи, если понадобится. и правда, момо тогда тоже не хотела оставаться на месте. но только так и не решилась — сану они вдвоём не отговаривали от импульсивных порывов. но мина однажды за ночь перед полётом домой сказала, что чувствует что-то не то. и момо послушалась, оставшись гостить на чеджу. родители потом помогли взять самый дешевый дом на окраине. тогда ещё отвратное местечко, оторванное от города и обещавшее счастливую сельскую жизнь. потом он ощутимо подорожал, стал близким пригородом, и хватило сил и решимости переехать подальше. скрываясь, в некоторой степени. на родине и в родительском доме не нашлось счастья и осталась огромная дыра под рёбрами — вытанцеванная душа продана суровым законам жизни и дьяволу. пришлось возвращаться в америку, открытую благодаря любимой подруге. только на бродвее тоже не оказалось подходящего места, куда бы светили софиты. — помню, — она хрипло давится, переводя взгляд на джихё. она приехала с саной сюда, познакомившись с миной по факту, не придерёшься. — но наша сладкая парочка тут жила раньше же, а? джихё начинает сиять от просветления в голове. момо абсолютно права, когда вспоминает о её чудесной подружке из дома напротив. они встречали их новоселье вместе, под плач едва родившихся чону и ёну. потому что в собственном доме они с саной спали на полу — спасибо, что с паркетом хотя бы, — около полугода. на эту покупку были потрачены все накопленные деньги за время обучения и пары месяцев практики. не зря же джихё отучилась в юридической академии, чтобы потом бедствовать. в голове саны крепко застрял образ коротковолосой наён. не такой счастливой, замотанной от близнецов-младенцев, но предпочитающей хорошую дружбу с теми, кто ей нравится. как оказалось, тогда они тоже переехали недавно, около двух месяцев назад. они все, в общем-то, переехали сюда в пределах двух-трёх месяцев. дахён с чеён держали свои хрупкие юношеские мечты в окрепших от возраста руках достаточно уверенно. сана с момо тоже не отставали, постаравшись перенести всё самое дорогое поближе — и так и обосновались. чонён с наён тут уже были и даже дружили с милейшей семьей с конца улицы. цзыюй и дэхви, замечательные дети богатых родителей, поженившиеся чуть ли не сразу, в девятнадцать лет, чтобы разделить свой быт, брак и проблемы — теперь цзыюй молча складывает документы о разводе в чёрно-непроницаемую папку и не рассказывает подругам, почему не встречает любимого как обычно. потому что сор из избы не выносят. собственные секреты из дома не выставляют напоказ. а вот чужие, похоже, можно. наён чувствует от выверенной улыбки напротив подсознательную опасность. очень стерильно, очень похоже на манекен — и похоже, что ей что-то не договорили.

***

— интересно, а наён знает? у дахён в жизни всё просто. она не против дружить с хорошими людьми и дарит им своё доверие. она не против дружить с теми, кого знала задолго до и находит чонён очень хорошей, чтобы тянуться вполне себе искренне. — знает что? чонён почему-то чувствует себя нервно. особенно, когда опирается о перила балкона и смотрит на опустевший дом. он остался всё таким же, просто сознание дорисовывает плохие картины, чтобы дополнить обрывки жёлтых лент и сделать их полноценными. сплести всё воедино. — о твоём прошлом, допустим. о том, что ты нас знала до "первого знакомства"? — она знает об этом, — чонён вздыхает и устало оборачивается. — о том, что я тут раньше жила, а потом уехала в сеул работать. поэтому и согласилась переезжать. чонён тогда, после той встречи, уезжала в сеул срочно, сбегая, чтобы не быть убитой и не привести никого к собственной семье. волосы уже прилично отросли, чтобы срочно сжечь их перекисью для внезапного пятнистого блонда. а сеул показался очень большим городом, чтобы потеряться там навсегда и сбежать от внезапной летней жары. намечалось что-то страшное. навсегда длилось около двух лет — блондинистая чонён вернулась вместе со своей любовью обратно, когда узнала, что всё, что связывало её с криминальным бизнесом мертво, растворилось или исчезло, не рискнув напомнить о прошлом. к тому же, здесь совершенно никто не знал ю чонён, кроме двух определённо старых знакомых. но они знали кого-то похожего. с созвучным именем и, может быть, по совпадению, с похожим лицом. — ого, не думала, что ты будешь раскрывать детали прошлого. дахён смеётся без злобы и смотрит на небо. у неё в голове откровенная пустота и хочется просто расслабиться — ей в последнее время кажется, что она знает слишком много, чтобы оставаться в привычном хладнокровном равновесии. не помогает даже излюбленный способ снимать стресс, играя в шутеры с ограблениями. воспоминания о прошлом болезненно овладевают и единственный маяк стоит сейчас перед ней. чонён всегда была хорошей онни и замечательной, до последнего стояла крепко на ногах и защищала собственные идеалы. может быть, не с совсем правильной для морали стороны, но дахён не осуждает. потому что сама бы также сделала, чтобы оберегать то, что ей дорого. точнее, она и делает это сейчас. — а я и не открываю, если ты об этом. прошлое должно оставаться в прошлом, разве нет? — да, именно так, — дахён замолкает, прикусывая язык, по привычке подбирая какое слово правильнее сказать в собственной стратегии. пропускает свои язвы, что если знает чонён, то её жена однозначно разнесёт эту же новость по остальным. — и что, ты даже не рассказывала наён о том, что знаешь, откуда кибом? — а я разве должна знать откуда он? у чонён в голове тоже не складывается, только вспоминается с трудом. столько всего надо держать в голове и помнить, чтобы не повторять собственных ошибок, некогда совершённых. только вот никак не получается вспомнить ничего, связанного с чужим ребёнком. только пустота, роковой дождливый день и, может быть, прошлая работа. — думаю, да. ты ведь приложила руку к тому, чтобы так случилось. — о, и как же? помогла зачать бедного дитёнка? — чонён смеётся, поворачиваясь уже полностью. она и правда не помнит, как бы могла повлиять на то, что у кого-то кто-то родился. это же невозможно по многим причинам. хотя бы потому что, кажется, именно в тот момент, она уже панически сбегала в сеул. — нет, не так. но ты помогла кому-то это сделать, смекаешь? некая чон соми, если ещё помнишь такую. чонён морщится и пожимает плечами, всё ещё не понимая, каким загадками говорит дахён. если помнить имена своих клиентов и их самих, то тогда было бы трудно жить дальше и запоминать что-то новое — помимо некоторых постоянных покупателей она встречала слишком много людей. к тому же, в такой работе, запоминать категорически опасно. — не помню, хоть убей. и при чём тут она вообще? — зато я помню, потому что мне чеён всю плешь проела ей, если честно. пока мы работали в центре, зачем-то вцепилась в неё и очень верила, что та обязательно завяжет с наркотиками и будет жить чистой и счастливой. а потом появилась ты. повторно возникла по зову сердца и любви, и соми ушла в новый загул, а вернулась спустя месяц уже беременной. выла и просилась обратно, со словами, что нужна помощь, сейчас вылечится и станет образцовой мамой. я тогда уволилась, но чеён снова к ней прилипла и не отпускала. потому что поверила. но главное, соми реально завязала. а потом родила, полежала ещё в центре недельку и ушла, как сказала, правильно жить. и возвращалась под порог чеён и мины, с младенцем на руках, обдолбанная в край, просить денег на еду. — и всё равно не понимаю. — хорошо, объясню на пальцах. помнишь, был ли кибом, когда ты вернулась обратно? — дахён разгибает пальцы и чертит острым ногтем по ладони. — ему было, как раз, около двух лет.