the way life goes

до этой минуты чеён держала нож только на кухне, только со всей присущей этому делу осторожностью, чтобы не порезаться — может быть, и не порезать ниче(ко)го лишнего. и резала только на разделочных досках, чтобы не поцарапать столешницу или не располосовать скатерть. чтобы не пачкать ничего, в определённых случаях. после этой минуты чеён держит нож вполне уверенно, насколько может себе позволить это сделать дрожащими от страха и всплеска адреналина руками. за её спиной кричит от страха мина, прячет раскрашенную плюшевыми медведями с воздушными шариками пелёнку, с замотанным в ней ребёнком. он тоже громко кричит и чеён чувствует, что сходит с ума. ей громко, страшно и опасно. ходит по лезвию и с ума заодно — и почти не держится на ногах, потому что они дрожат сильно-сильно. руки дрожат сильно-сильно. соми запачкана собственной кровью и похожа на хищницу в дверном проёме, тяжело дышит и явно захочет напасть второй раз. чеён думает, что правильнее было бы исчезнуть и никогда повторять того, что она только что сделала, когда выхватила нож у внезапно напавшей соми. она пырнула её глухо выше груди, не пробила сплетение костей, но знатно поцарапала соскользнувшим лезвием и измалась вся в крови. теперь всё у них в крови. в отпечатках пальцев и в истерическом припадке с примешанным элэс-мета-кокаин-фетамином. всё началось просто и мило, наверное, чеён хотела бы повторить всё заново и переиграть историю с другими вариантами ответа. хотя бы просто отмотать время назад и не кидаться с холодным оружием на кого-то, кто похож на угрозу больше, чем на некогда ту самую девушку, которой хотелось помочь. теперь хочется помочь себе в первую очередь. хочется, чтобы это закончилось. у неё нет столько сил держать на собственных плечах ответственность за три жизни — у неё нет сил сжимать рукоятку так сильно, чтобы не выронить от дрожи. и нет сил слышать, как мина опускается, почти падает на пол в бессилии. — просто дай мне денег! — соми кричит надрывно, с паузами, комкая мокрую кофту с цветочками на груди. она подло порвалась в месте пореза и теперь не выглядит так красиво. — дай мне денег и всё. ты делала уже это раньше! почему сейчас-то нет? жалко, что ли? чеён не жалко. очень не жалко, особенно, ради чувона. потому что он недавно родился и не заслуживает мотаться вместе с матерью-наркоманкой неизвестно где, не имея возможности поесть. просто, если дать соми денег, то, возможно, она выполнит обещание и купит детское питание, новую одежду и игрушки. чеён не хочется думать и представлять, что одна из её знакомых может способствовать другому желанию инвестировать в загробное будущее. только мина, опасливо сжимающая пелёночный свёрток никогда и не верила в такие сказки. но всецело доверяла сердобольной и наивной чеён, вольной делать со своей жизнью, что угодно. только теперь пора заканчивать — угроза их жизни и появилась после отказа. — да не дам я тебе ничего! — чеён держит нож, вытянув сразу две руки. готовится поймать на острый конец опасность. — просто уходи, делай всё, что хочешь. просто уйди уже, чувон останется у нас. мина готовится плакать и выть. может быть от страха, может быть, от безвыходности, витающей в воздухе. у неё нет сил думать и осознавать — но ей не нужна сраная бешеная наркоманка в доме, которую, как котёнка, с помойки принесла наивная до глубины души любимая дура. ей не нужна в доме подлая судебная история и совершенно не хочется потом по дружбе просить джихё защищать их в суде за превышение самообороны и кражу. ей не нужен этот украденный ребёнок в первую очередь — он не сделал ничего, чтобы его ненавидели. и мине искренне жаль на секунду. а потом вовсе нет. иногда достаточно родиться, чтобы быть неугодным и заслуживать ненависть. каждому не будешь угодным, каждому не будешь по нраву — в её жизненном пути не должен появляться кто-то чужой и беспомощный. очень красный, невымытый, в роддомовской пелёнке, плачущий ребёнок. чужой, в первую очередь. ребёнок, во вторую. — не уйду. или деньги, или ребёнок, — соми пятится назад, обратно к дверному проёму. крутится вместе с чеён на полусогнутых ногах, чтобы сразу оттолкнуться и прыгнуть. — давай. она тянет руку вперёд, ладонью вверх. и медленно двигается поближе, вместе с очень обезумевшей улыбкой. просто нужно дозы, просто нужно домой, не обламывать кайф и мечты о хорошей жизни. должна же она поддерживать легенду об исправлении и правильной жизни, чтобы великодушная чеён выписывала парочку тысяч наличными. наличные охотней берёт кёнван. чеён следит за тем, как наклоняется голова напротив, как сияет расслабленная от кайфа улыбка. зрачки блестят от единственной зажжёной в комнате лампы. и ей впервые становится не страшно — кажется, вот-вот и она близка убить. потому что это за убийство и не будет считаться. всего лишь помощь, вполне в её идеалах жизни. помощь больным и безнадёжным, помощь по очищению мира и общества от очень сломанных частей. защита семьи и собственной любви. начиная от горячо любимой жены, заканчивая ребёнком, который стал достаточно дорогим за всю его пока что короткую жизнь. нож входит с усилием и неожиданно упруго — в животе нет костей, чтобы произошла осечка, как в первый раз, когда соми кинулась на неё для устрашения. чеён бьёт не метко, но отчаянно и не видит ничего перед собой. только запоздало чувствует, как по вспотевшим ладоням скользит мокрая рукоятка ножа, которым изначально угрожала соми. как входит и выходит лезвие мимо мыщц, рассекает кожу и как соми сама послушно насаживается на нож, пытаясь от страха и боли вдохнуть поглубже. чеён бьёт в одно и то же место, ухватившись второй рукой за безжизненное плечо напротив. чеён запоздало чувствует, как дёргается упавшее вместе с ней в агонии тело. становится тихо и холодно. в голове пустота — нож падает на паркет громко и звонко. — и как его назовём? чеён сидит на полу в гостиной, пока смотрит, как мина со знанием дела в перчатках перекладывает злополучный нож в пакет. ей категорически не хотелось бы отправиться в тюрьму. ей бы не хотелось даже знать, что она способная на такое. и вместе с холодом после нервов и всплесков адреналина, по телу пробегает электрическим разрядом страх — у них в доме валяется уже мёртвое тело. у них в доме находится убийца. мина старается не думать обо всём случившемся. старается не дышать практически — кровь просто отвратительно воняет металлом, скорбью и сожалением. воняет бесповоротными переменами, от которых хочется выть. ей хочется вывернуться наизнанку и не возвращаться взглядом к огромной растыканной дыре под рёбрами. не хочется смотреть на испачканную чеён, которая размазала по лицу вместе со слезами побольше красных пятен. мина старается игнорировать всё вокруг, и вопрос, и чеён, и новый цвет обоев — и не выдерживает, убегая в ванную. перед глазами стоит дикая и ревущая чеён, вонзающая нож в не менее безумную соми. после звонка, дахён в тот день сидела, как на иголках. перед обеспокоенной подругой строила самое серьёзное лицо, какое только могла, и не говорила ничего лишнего. помогала успокоившейся мине замотать чёрные пакеты скотчем понадёжнее, чтобы ничего компрометирующего не было видно. чтобы форма пакетов напоминала просто крупногабаритный мусор, а не труп, в лучших традициях пригорода. и не задавала никаких других вопросов, кроме уже рассказанного заплаканной от стресса миной, когда посреди ночи они ушли в самую дальнюю, близкую к лесополосе, часть заднего двора. копала тоже молча и, в основном, только она. тяжело дышала, когда лопата трудно входила в землю и приходилось с нажимом давить на черенок. у неё в жизни не было подобного опыта, но выдавались наглядные пособия, от статей про маньяков, фильмов-триллеров и игр с высоким рейтингом. в любимой игре, конечно, не показывали, как прятать тела, там никто о таком не думал, всё оставляли на видном месте. так сказать, хочешь спрятать, спрячь на видном месте. но дахён взбудораженная от таинственности знала, что такой секрет будет самым особенным в её коллекции. и, естественно, она знала, кого они экспромтом хоронили, не испытывая капли жалости. у неё в жизни всё просто — каждый получает по заслугам. соми было даже не жалко, потому что умерла бы она похожим образом. может быть, не от дырки в животе, а от дырок внутри вен. очень не прозаичная и милая по мнению дахён смерть. какая разница как, если результат был бы таким же?

***

дахён объясняет чонён на пальцах ещё раз, сопоставляя каждый год и дату, умалчивая о главном событии той ночи. — так ты об этой? у нас как-то не принято было интересоваться про клиентуру, знаешь. кажется, я как раз после слухов, что она сторчалась, и начала собираться уезжать. чонён послушно кивает, не пытаясь заглядывать в прошлое. её оно не интересует — давняя смерть от вполне себе известной, по её мнению, причины в шприцах или же недавнее событие, которое они как бы расследуют? последнее кажется более важным. мину по-человечески жалко всей душой. чонён в своей жизни и сквозь свои взгляды не предполагает, как использовать пистолет, чтобы выстрелить в себя. она знает только как стрелять в других и ради защиты — может быть, это тоже своеобразная защита? — ну, зато теперь ты знаешь, — дахён скрещивает руки обратно и собирается уходить обратно. ей интересно, о чём рассказала мина ещё. и почему она так уверена, что следующий сеанс посвящен убийце? — кто из нас двоих расскажет остальным тогда?

***

— так... ты не ответила, как мы его назовём? по своей натуре чеён вовсе не пытливая, но уже несколько дней с ними живёт чувон. спит очень тихо в кроватке, которую откуда-то достала дахён и протащила мимо соседских глаз так незаметно, что никто не пришёл поздравлять с пополнением и задавать лишних вопросов. впрочем, мина не переживала на этот счёт. их улица длинная и пустая, с домами, купленными под аренду туристам, которые не спешат так далеко селиться. и ждут своего часа вместе с горе-риэлторкой — она настойчиво заходит пару раз в день на балетные тренировки и заискивающе просит поинтересоваться, есть ли у мины друзья, желающие жить в таком чудесном месте. друзья есть. только сана желает ещё найти себя, уехав на полгода перед переездом в сеул к родителям. а момо извинилась и сказала, что, кажется, ей тоже нужно вернуться обратно. что-то там требует семья, долг и прочее. — знаешь, я не хочу его называть. мина по своей натуре не раздражительная, но когда её касается этот вопрос с именем, теряет конроль. потом стыдливо зажимается внутри своей головы и стискивает зубы. лучше не вспоминать тот образ с окровавленным и искажённым злостным оскалом лицом чеён. лучше игнорировать посапывающее нечто, похожее на человека. потому что оно ей не нравится. ей не нравятся дети и как-то давным-давно, даже в острой фазе становления личностью в целых одиннадцать лет, мина твердо была уверена, что это не для неё. детей удобно любить на расстоянии — когда они чужие, воспитанные, растут настолько далеко, что иногда бывает приятно посмотреть на умилительные фотографии с праздников или семейных поездок куда-либо. но лежащий перед ней младенец не фотография. он что-то лепечет и трясет своими ногами, беззубо улыбаясь. мину сжимает изнутри, когда чувон счастливо смеётся и радостно пытается брыкаться ногами и руками, когда над кроваткой нависает мина. даже чеён, не чаявшая души в нём, не производит такого эффекта. и это уничтожает изнутри всё сильнее — мина беззвучно спрашивает себя в голове. беззвучно спрашивает младенца, почему он так рад, почему он так счастлив видеть ту, кто его заранее ненавидит. — не хочешь почему? — у чеён есть сомнения. у чеён есть предчувствие и точное осознание перед глазами, что её жене эта идея не нравится. они как-то не слишком обсуждали этот вопрос. думали, он не коснется их так рано и не в таком проявлении. но при этом чеён слепо верила, что такое бывает — сначала ты думаешь, что это ненавидишь, а потом пробуешь и входишь во вкус. может быть, тут точно также? просто нужно привыкнуть? — потому что я не хочу, любовь моя. никакого подвоха. — тебя устраивает его имя, поэтому? мина не раздражительная, правда. просто сейчас чеён со своим снисходительным тоном и попыткой свести тему к важным вопросам бесит. всё вокруг бесит и кажется отвратительно ненавистным. она злобно выдыхает сквозь зубы и сжимает руки, когда отворачивается от кроватки к чеён. в этой жизни её не устраивает практически всё, только сказать почему-то не получается от застрявшего кома слёз в горле и от подступающей снизу истерики. мина дрожит и плачет, сотрясаясь от бессильной злобы и кричит. может быть, чтобы сорвать свою злость хотя бы на ком-то. даже если этот кто-то, не заслуживает этого. — не устраивает! не устраивает, слышишь?! я не могу думать даже о том, что он будет жить с нами, понимаешь? ты можешь в тюрьму попасть, а я останусь тут с непонятным ребёнком, да? или мы обе окажемся за решёткой? а как объяснять опеке откуда он у нас взялся, что мы его решили в детдом запихнуть? скажи мне, а?! мина кричит надрывно и пытается увернуться, когда чеён подходит, чтобы обнять. она не знает, как ещё помочь со стрессом, хотя раньше могла успокоить в любой момент. просто теперь момент другой. теперь жизнь, кажется, вообще другая.