the way life goes

наён бежит по улице, прижимая к груди квадратный свёрток. сияет в отблесках солнца и дахён не чувствует опасности. вчера дома она кинула в ванну все найденные бумажки — даже не рассматривала, потому чем меньше будет знать деталей, тем будет лучше. кинула туда перчатки, в которых очень вспотели и зачесались руки, и подожгла с двух спичек весь коробок. с двух, потому что дрожащими руками, пока чёркала по полоске, переломила первую взятую. отбросила огонь к бумагам, ламинированному свидетельству и скомканным перчаткам. дахён не смотрела, как пылает костёр в ванной и как на белую эмаль прилипает чёрный нагар и расплавленные остатки с пеплом. только слушала за дверью, как шумит вытяжка эхом и устало опиралась об дверь спиной — эйфория исчезла и оставила после себя только невообразимое бессилие. может быть, ещё чуть-чуть заострённой боли на кончике чувств. ушибленные места от встряски в машине стали саднить, левое плечо выло в тех местах, об которые тёрся ремень безопасности и давил, защёлкиваясь неподвижно на моментах с большой скоростью. правый локоть болел от соскользнувшего первого удара по крепкому стеклу. а щёки горели от тяжёлой пощечины совершённого — и дахён ничуть не раскаивается. только послушно даёт себя поймать, когда цзыюй тянет её за руку, чтобы выйти из дома. наён увидела их в открытом настежь окне и помахала рукой, жестом приглашая к себе. — видимо, там и правда что-то важное. дахён кивает и не отрицает. и правда, смерть мины в любом случае интереснее дурацкой случайной аварии — ах, да, пока что никто не знает, что это была авария. в 2:16 на одном из перекрестков, под углом, чтобы выломать жизнь и, может быть, ритуально отомстить за неверность, неумение вести себя правильно. и наказать, естественно. за обладание тем, что хотела бы получить дахён. — сначала рассказываешь ты про дэхви, а потом уже я. давай! наён продолжает прижимать свёрток к груди и кажется очень возбуждённой, чтобы держать себя в руках. момо с дахён переглядываются с напряжением и с надеждой одновременно. только первая с искренней верой в новую зацепку для успокоения души — и выискивает взглядом в окне, когда сана прибежит сюда. а вторая с тягучим страхом в отдалении. только без раскаяния за содеянное, потому что не оно её волнует. — подожди сану. пожалуйста? момо добавляет последнее запоздало. оно не вписывается в приказной тон и виснет в воздухе, пока сана не влетает в дверной проём с грохотом. она сдирает кожу на коленке гладким лаком с паркета. — джихё не придёт потому что работает я ей обязательно всё перескажу можно начинать, — сана выпаливает на одном дыхании каждое слово без пауз и неловко поднимается. — да, чонён тоже занята, работает. мы им потом расскажем, что случилось, обязательно, — наён кладёт на стол главную причину срочного собрания. достаёт с самой высокой полки стеллажа небольшую аптечку и занимается только саной. — но сначала расскажет цзыюй, пока мы тут лечимся. у момо на губах появляется что-то вроде умилительной улыбки и она морщит нос, когда это слышит. всё же наён потрясающе вжилась в роль матери — начиная от аптечек на каждом углу в доме, потому что близнецы очень любопытные и не унаследовали от матерей инстинкт самосохранения. до снисходительно-заботливого тона, как она приговоривает обычные слова по-бытовому, но очень лично и с долей нежности, только перед взрослой саной с расквашенной коленкой. и сану тоже до умиления жалко. момо знает чудесно, как её неловкая и драгоценная подруга ломала, царапала себе всё, что можно. — нечего рассказывать, — цзыюй жмёт плечами и усаживается в кресло, в котором случайно тонет от мягкости. — ну да, на похоронах никто не выкинул ничего такого. — нет, я не про это. ничего такого — позвонили днём и сказали, что нашли мои контакты и, так как я жена, обязательно должна опознать тело, — цзыюй набирает побольше воздуха. прошлые два дня были сложными и трудновыносимыми — она правда желала, чтобы дэхви исчез из её жизни. но только от бессильной злости и невозможности всё исправить. картинка, привитая с детства, потрескалась от жаркого летнего солнца и лодка любви разбилась о скалистый быт. всё до боли прозаично, по классике и с готовностью принести неоценимую жертву, чтобы брак сохранился в документах. цзыюй ощущала себя плохо и отвратительно и от того, что, взглянув на побледневшее и застывшее лицо под приподнятой клеенкой, не ощутила ничего. только ровное спокойствие, разбитое по клеточкам глянцевой плитки в морге. не осознала, что эти приоткрытые фиолетовые губы принадлежат кому-то, кто ей был некогда безумно дорог. настолько дорог — невозможно представлять, как жить дальше, если дэхви её разлюбит, изменит, променяет или сделает нечто такое, разрушающее идеальный брак. по представлению мамы и журнала форбс, естественно. только вот, цзыюй приняла и осознала быстрее, чем предполагала, и остыла к собственным проблемам почти сразу же. когда увидела, что никто даже не пытается скрывать факт предательства и делать вид, что всё неподкрепленная доказательствами ревность. потому что разлад между ними начался давно и естественно. а потом, кивнув на вопрос следователя, приняла — ночной кошмар исчез, его накрыли клеёнкой и с грохотом металла задвинули обратно. спала неподъёмная кабала обязательств и, наверное, совершенно облегчила дальнейшую жизнь. цзыюй ощутила, как начала всплывать на поверхность и дышать не так мелко. — я спрашивала, как он умер, сказали, что сбили ночью и, может, он бы и выжил, просто заметили его только с утра, когда все стали выходить на работу. показывали записи с камер наблюдения, но всё произошло так быстро, — она набирает побольше воздуха, чтобы собраться с силами. цзыюй остался последний рывок перед тем как оказаться на поверхности с собственного замутнённого пространства. — обещали, что найдут этого водителя, накажут и всё по списку дальше. — сильно переживаешь по этому поводу? наверное, самую малость переживает. волнуется и предвкушает, когда получит повестку от местного суда, чтобы поприсутствовать на суде преступника, убившего её мужа. волнуется, стоит ли его благодарить или ненавидеть. всё-таки, это неправильно и иррационально — цзыюй наказывает себя порцией навязчивых мыслей за то, что ощущает вместо сожаления и скорби только запоздалое осознание свободы и решения проблемы. дахён стоит рядом и опускает руку на плечо. слегка сжимает на словах про смерть от собственного хищного удовлетворения. она, на самом деле, уверена, что сделала всё правильно и, может быть, цзыюй никогда этого не нужно знать. дахён сама себя благодарит и облизывает губы. — немного переживаю. момо кивает и понимает. для неё дэхви был никем, просто знакомым с улицы. просто серой жертвой в числе странностей и проишествий, случившихся за ещё один день — в новостях вечно все умирают. а все вокруг их жалеют. просто в этот раз новости оказались немного ближе к эпицентру событий — и в тоже время так далеко от по-настоящему волнующего. мина застрелилась и не оставила ничего, что предположило бы это. и они все практически смирились, но сана — дёргает коленкой, когда наён прикладывает к ране ватку не с перекисью, а чем-то болезненно щипающим, — она не смирилась и не приняла. пережила и подуспокоилась, с момо на пару. обе не приняли случившееся, как естественный ход событий. — его поймают. их всех ловят быстро. — кого их? — преступников, кого же ещё, — наён тоже жмёт плечами и поднимается, убирает аптечку обратно, не с первого раза заталкивая на полку. она наклеила сане розовый пластырь со свинкой. — сейчас такое время, что найдут кого угодно, как ни маскируйся. отпечатки, хорошие камеры, буквально капелька крови на месте, и куча данных в интернете. видеорегистраторы, в конце концов, не то что раньше! — я знаю, что его найдут. просто вопрос времени, — цзыюй кивает и слабо улыбается. если честно, ей тоже нет дела до этого. вот так легко и просто. она чудесно знает, что более интересны сплетни и тайны, что-то вроде того, кто как умер и в каком состоянии его нашли, что у кого украли. ей самой до жути любопытно узнать, что нового в их самодельном расследовании. всё-таки ради него она совершила самую настоящую кражу — украла, оказывается, немного уверенности в себе. — это пиздец! и правда — наён наконец-то разворачивает порванную и скомканную бумагу, в которую всё завернула. всё — это детская пелёнка и странные помятые бумаги в папке на резинке. даже роддомовская бирка и медицинская карточка на совершенно незнакомое имя. дахён чувствует, что наён играет с огнём и лезет туда, куда не нужно. и достать эти вещи она могла только в единственном месте — в определённом доме на их улице. пустом, на время отсутствия чеён, с табличкой о продаже в углу участка и неизвестном для всех кладбище у лесополосы. всё складывается воедино, потому что после похорон мины все решили по очереди поддерживать порядок на участке рядом и убираться дома по мелочи — поливать оставшиеся цветы, протирать пыль и следить за тем, чтобы всё осталось так, как расставила мина в тот злополучный день. дахён сама с разрешения чеён дала ключи от дома и не думала, что когда-нибудь придётся с ужасом вспомнить потаённые секреты. и самое страшное заключалось в том, что о некоторых секретах не знала даже она — хотя видела и кроваво-красную вывернутую наружу розу из-под ножа. видела растерянность мины на лице и то, как трудно давалось самообладание. собственными руками поднимала тяжкий груз ответственности и заматывала его в чёрные пакеты. а потом тащила на пару с чеён, и копала так глубоко, насколько смогла. спихивала пинком груз вниз и закапывала обратно, задыхаясь от спёртого влажного воздуха ночью. — я сегодня убиралась и случайно заметила, что что-то торчит из шкафа. потянула и выпало вот это. и — дахён подходит ближе, забывая обо всём от удивления, — она знает про чувона и как он тут оказался. но, к собственному страху осознаёт, что теперь пришло время коснуться той части событий, о которой никто никогда не рассказывал. оно начинается. — знаете, что самое странное? смотрите, — наён расправляет пелёнку и обнажает на свет покоричневевшие кровавые пятна, похожие на разводы руками. бедных плюшевых медведей с воздушными шариками и вышивкой синими нитками в углу. чон чувон. дахён тянется вместе со всеми к столу и с тяжестью на сердце осознаёт — чеён показывала эту пелёнку ей давно и воодушевлённо ворковала, что подарит на выписку из роддома соми. в честь новой жизни, ещё одной новой жизни, как бы ни звучало, и потому что ей очень хочется сделать что-нибудь хорошее и приятное. она тогда съязвила перед чеён, что лимит добрых дел будет явно исчерпан и закончится вместе с новым срывом соми. на языке вертелись слова кёнван, которая насмешливо отзывалась о ней, когда звала дахён в тир и их разговоры заходили об общих знакомых. — кто такой чон чувон? и на бирке из роддома тоже самое написано, видите? в карте тоже написано. а вот в этих документах стоит имя кибома. и ни слова про усыновление в них нет. сана опасливо хватается за момо. и момо послушно хватается за сану — теперь она часть истории, потому что в прошлую субботу её посвятили в это и доверили важное. обе знают, что за бумаги сейчас тут лежат и почему в некоторых строчках вписан сон кибом. момо поджимает губы и судорожно выдыхает от волнения, пытаясь хотя бы сжиманием в объятиях успокоить подругу. на некоторых листах с оборота написаны и другие имена, тут же перечеркнуты и под ними варианты с обеими фамилиями. у саны сжимается сердце от страха и того, что она узнала каждый лист в папке — самые целые, со скрепкой в уголке, это окончательный вариант поддельно-официального договора об усыновлении. ещё два, просто загнутые в уголке, чтобы не потеряться, заявления от каждого родителя. потом сверху, самое блестящее и заламинированное, но сложенное вдвое с трещинками, это свидетельство о рождении. в медицинской карте стоят выдуманные печатки, которые ставили без заказа специальных — джихё отрабатывала каждую тысячу и делала всё так уверенно, будто не занимается чем-то нелегальным. — у них было два ребёнка? тоже близнецы? — наён рассматривает каждый лист из папки и предполагает из того, что видит. она всегда полагается только на осязаемое. — они меняли имя после усыновления? — цзыюй крутит в руках выцветшую фиолетовую бирку, больше похожую на кольцо для мизинца великанов. и смотрит на драгоценных японских подруг. они сейчас похожи на фарфоровых котят и замерли также, вполне умело и непроницаемо скрывая волнение. дахён не кивает, но соглашается у себя в голове. она знает, что у соми этот ребёнок был чувон, а у чеён он был назван по-другому — единственно, она не знала, что имя меняла и помогала со всем остальным пак джихё. но цзыюй заметила, как сжимают под столом руки друг друга момо с саной. и сложила два плюс два — внезапную агрессию саны, странные касания друг к другу и только в подобные моменты. позиции изменились — и перешли от противного. к эфемерному противнику.