the way life goes

у джихё на плече удобно и становится легче — потому что оно крепкое, не прогинается при опоре. и тёплое, с выпирающей косточкой, без родинок. сана морщится от подступающих слёз и старается не думать, как за спиной по следам за ней гонится липкая тревога. она не может расслабиться с того момента, как уловила на себе непроницаемый взгляд цзыюй. порезалась об него и потеряла так много крови, что чувствует себя очень загнанно-устало. и влажно-холодно — дневная жара к ночи исчезла. — сегодня это было опять, — сана дрожащими пальцами водит по ключицам джихё, лишь бы отвлечься. и пытается сказать что-нибудь, чтобы заполнить поглощающую мысли пустоту. рассматривает каждую новую чёрточку в лице напротив, освещённым яркостью экрана и включённым светом по всей спальне. без света даже с джихё почему-то стало страшно. — узнали что-то новое? — узнали. узнали настолько много, что я боюсь. понимаешь? очень боюсь. джихё ловит угасающий шёпот и смотрит на губы, понимает беззвучно два последних слова. правда понимает, что сана волнуется и подобно гаснет быстрее, чем может вернуть мысли в нужное русло, и случилось что-то по-настоящему опасное. она заметила это ещё на прерывистых прикосновениях — и поднимается на постели, тянет к себе ближе, осторожно прикасаясь ладонями к щекам. — и что же? — наён нашла то, что ты сделала, — сана накрывает руки джихё своими и судорожно вдыхает поглубже. ей горячо и даже уши горят. — она нашла те самые документы и помнишь... помнишь? ты для правдоподобности сделала две копии, как будто изменили имя. она не сдерживается и всхлипывает, вырываясь. захлёбывается слезами и в ту же секунду возвращается обратно к джихё со смешно приподнятыми бровями, стукается лбом о подбородок и жмётся поближе. ей катастрофически плохо, страшно и нервно — от судорог трудно держать себя в руках во всех смыслах. — помню, конечно, помню. и что там не так? сане становится легче, когда джихё водит ладонями по спине. она ищет последние остатки сил, но предательски дрожит от влажности вины, страха и тревоги, что когда-нибудь каждый страх станет реальным. прямо как сейчас. — там всё так. не так то, что они стали копаться во всём глубже, чем надо. — эй, любовь моя, я сделала всё хорошо, ты же сама видела. нигде не было никаких проблем, все как будто и знали, что свидетельства настоящие. она и сама верила — сана увидела результат работы, когда мина благодарно всунула во время праздничного ужина вместо новой салфетки плотный конвертик. объясняла подруге, что все хорошо и нет ничего такого, всякое бывает и случается в жизни, главное, чтобы все оставались счастливы. теперь оборачиваясь назад, сана не чувствует, что последнее условие было соблюдено. мина не стала счастливей с появлением ребёнка, чеён как будто бы отдалилась и посвящала практически всё время только одному человеку. никто так и не рассказал, что случилось и зачем понадобились меры вне закона. новые тревоги и разделённая подругами мания преследования усилилась. сана точно ощущает, что после смерти тащит эту манию на себе одной и уже не выдерживает. и чувствует жгучим отпечатком на себе метку уязвимости от осознания, что чем больше все будут узнавать деталей о возможных причинах самоубийства, тем больше карт вскроется против них. — дело не в этом, хё. вообще не в этом. знаешь чего я боюсь? того, что сейчас все начнут догадываться или искать что-нибудь дальше, и узнают, что мы к этому причастны. она вдыхает поглубже и готовится заплакать снова. только в этот раз стукается лбом об лоб джихё и закрывает глаза. ей страшно от неизвестности — неизвестность от случившегося в прошлом, до того, что ждёт их дальше. сана судорожно сжимается и обхватывает шею джихё, вытягивая руки. трудно собраться, трудно думать более ёмко и пространственно, не спотыкаясь об зацикленный страх. — ты же знаешь, что пока сама не расскажешь, никто не догадается? — я знаю. знаю-знаю-знаю. но мне всё равно страшно. не думаю, что кто-то из всех наших замешан в случившемся, а если кто узнает, то мы автоматически первые подозреваемые. — пока ничего не случилось, всё хорошо, — джихё проводит рукой от волос до спины и старается говорить спокойней. на самом деле, ей не страшно за то, что кто-нибудь узнает и в чем-нибудь обвинит. страшнее то, что её любовь беспокоится и не может нигде отыскать умиротворения — и при всём этом, чувствуется бессилие и невозможность хоть как-то помочь. джихё укачивает сану и целует её заплаканные щёки. старается самой не подхватить заразный озноб из нервов и думает о каждом сказанном слове, обо всём, что случилось тогда и произошло сегодня. и ничего по-настоящему разоблачающего их причастность к этому невозможно найти — она отработала так чисто, что даже со своими навыками сейчас не докопалась бы до всей схемы с первого раза. не то чтобы их подруги сумели бы раскрыть страшный бюрократический заговор. есть только две вещи, которые могли бы разрушить всё и сделать тревоги саны реальными — договор они всё-таки заключили. мина настояла на этом, тоже для правдоподобности, как будто джихё присутствовала в суде при процедуре усыновления и получила вполне себе существующее дело в практику. и ничего страшного здесь нет, кроме того, что кто-то мог бы не так понять подпись и расшифровку. и всё-таки хираи момо теперь тоже квалифицируется в этом деле, как сообщница. джихё в ней уверена — потому что она ей нравится, и потому что сана доверяет ей, как самой себе. вряд ли бы тогда решилась рассказать что-то такое важное кому попало, при собственных страхах. — а момо? как думаешь? — джихё не говорит ничего конкретней, только расплывчато намекает и продолжает гладить сану и иногда целовать её лицо. — она не расскажет. я уверена. сана чувствует, как след теряется и тревога отдаляется, не успевая за ней. и всматривается в глаза джихё. ей становится лучше и легче, тепло от защищённости, — от тревоги остаются отголоски, превращающиеся в агрессию и бессильную злость. — почему ты думаешь, что все будут нас подозревать? вот смотри, дахён дружит с чеён, и я уверена, более чем уверена, что они также близки. разве она не может знать чего-то такого, что следовало бы скрыть от всех? джихё предполагает и укладывает уставшую сану на кровать. она буквально стекает с её рук и коленей вниз и тонет в одеяле. у неё в голове после нервов осталась звенящая тишина и невозможность ничего предположить насчёт дахён — её больше волнует то, что у них есть секрет. и чем дольше этот секрет хранить, тем опасней он может стать. с дахён они не общаются. насколько сана знает, она хорошо дружит с чонён. если продвигаться по цепочке дальше, то её любимая жена — наён — очень дружит с джихё и момо вместе. и это сложно сплетать воедино. — я не знаю ничего об этом. — вот видишь, — джихё разводит руками и выключает свет в спальне. — ты даже предположить не можешь, а вдруг она скрывает что-нибудь страшнее? — она выглядела очень растерянной и удивлённой, когда наён показывала, что нашла. так что не думаю. когда кровать прогибается под весом, сана накидывает одеяло на джихё и со смехом прижимается покрепче. снова к плечу. джихё не говорит вслух, что думает, что дахён просто хорошая актриса и знает, как правильно играть. с ней трудно держаться в картах один на один, она чудесно знает. и молчит, не рассказывая сане новых мыслей — чтобы снова не растревожить, и потому что не подозревает, просто предполагает. и ей кажется, что сана зря боится ещё не случившегося, ведь кто-то рядом может и правда скрывать что-то более важное. только у них больше уверенности в собственной невиновности. и поэтому им хочется верить.

***

— они нашли папку. дахён дома одна, но зачем-то прикрывает ладонью микрофон у своего телефона. измеряет нервно шагами дом и заглядывает в ванную. к месту преступления. — и что? там же ничего сверхъестественного. дахён не слышит в голосе чеён ничего такого, что выдало бы волнение. хмурится и смотрит на почерневшие разводы расплавленного пластика в ванной. на них бы погадать сейчас о чём-нибудь. — вот именно. но я кое-что увидела и мне кажется это подозрительным. чеён зажимает телефон между плечом и щекой, пока возится в родительском доме с обычными делами — с утра небольшая уборка, чтобы ни за что не подумать об отсутствии мины; в обед занятия с кибомом, ведь его уже пора отдавать в школу; вечером небольшая работа в саду, чтобы не давать себе ни на секунду расслабиться и обернуться назад. потому что за спиной к плечам пристали две руки. одна слегка давит слева и просит окровавленным шёпотом ещё немного денег на дозу. а вторая ощутимо схватилась за правое и молчит. стойко молчит и чеён знает, что если обернётся, не выживет от застывшего в осуждающем спокойствии лица. она знает, сколько там отчуждения и потерянности. знает, что всё началось с подрезанных кухонным ножом крыльев. — удиви меня, что же я там не видела, — чеён перекладывает игрушки в ящик и вздыхает. от усталости, потерянности и стыда перед дахён. они не рассказывали о том, как устроили всё с кибомом и как сделали так, что в детский сад он пошёл без лишних вопросов. не рассказывает, что джихё она видела намного раньше, чем это случилось якобы в первую встречу после переезда. тогда мина и сана радостно бегали и кружились в саду, обсуждая каждую детскую мечту. а джихё влюблённо наблюдала за ними, пока чеён тихо стояла рядом с ребёнком на руках. и это, как ей кажется, один из таких секретов, который чем дольше хранишь, тем сильнее он ударит по дружбе. — ты точно не видела, как цзыюй смотрит на сану, уверяю. дахён тянет кран на себя и вода из душа шипит, смывая весь скомкавшийся пепел вниз. не до конца сгоревшие кусочки забивают слив и ничего не выходит. она выключает воду и измотанно опускается на пол, слушая, как выдавленно хихикает чеён. знает же, что не обманет и не сумеет скрыть своей сердечной тоски. — ого, неужели твоя драгоценная девочка уходит к другой? — очень смешно, — дахён легче от беззаботной шутки-издёвки. только внутри всё сжимается от ревностного желания обладать и, чтобы всё замкнулось вокруг цзыюй. — нет, к счастью, у нас с цзыюй всё стало развиваться. потому что этот хер помер. — а, "этот хер" кто это? её муж? — ага, он. но неважно. сана подозревала цзыюй в чём-то, потому что она украла записи из кабинета психолога. а теперь сама прокололась со своим волнением вчера. чеён слушает внимательно, откладывая все дела — теперь приходится невольно прикасаться к больной теме, слушая все предположения. её, кажется, так давно не было дома, по-настоящему дома. там, на чеджу-до, в их доме, с ухоженным садом, с мечтами о счастливой совместной жизни и посвящённые любви картины, балетные постановки, и — чеён закрывает глаза. той жизни больше нет. — и что, думаешь она такая кровожадная сука, посылающая записки своей лучшей подруге? они втроём знакомы дольше, чем мы, так что не думаю. — а я не говорю, что именно она была автором записок. я говорю, что она не просто так нервничает и что-то скрывает. — ты тоже много чего скрываешь, да? — чеён кивает самой себе зачем-то и вспоминает прошлое. она сама бы отдала бы всё, чтобы узнать, почему там появились дурацкие записки с угрозами и кому бы это понадобилось. но у них с дахён на двоих в земле похоронено чуть больше, чем должно быть на поверхности. у дахён отдельно похоронено ещё кое-что — спрятано в лесу со скрученными проводами и включёнными фарами. припрятан пистолет и охотничий нож, заточенный до сверкающей опасности. спрятано в морге и теперь уже в деревянном гробу. у неё столько секретов, что играть становится всё сложнее. — да. но это другое. — мне бы хотелось тебе верить. и я ещё думала... — о чём? прийти в полицию, потому что срок давности преступления истёк? — нет, о возвращении домой, — чеён накручивает на палец какую-то мягкую висюльку с подушки и смотрит, как кибом освоился. наверное, он бы был не так рад возвращаться туда, где больше нет мамы. — просто... я не смогу отсиживаться у родителей вечно, у кибома садик, друзья, вся жизнь, знаешь ли. — у кибома такая жизнь, и в школе он всё равно найдёт новых друзей. а потом снова других, и так далее, раз за разом меняя окружение. он уже выпустился из сада, не ври. — да-да, ты раскрыла меня, это я хочу вернуться. просто теперь я думаю, что достаточно созрела для этого... ...и мне интересно, что происходит у вас. зачем вы лезете в тайны и роетесь в доме, пока нас там нет.

***

— я не буду повторять тебе ещё раз, слышишь! бросила на пол, живо! чонён давно не держала пистолет в руках. примерно с того момента, как сбегала с чеджу, меняла имя и собственную жизнь, отказываясь от прошлых идеалов. и подумать не могла, что это придётся сделать снова — при всех в комнате и перед разъярённой дахён. она умеет стрелять. чонён её собственноручно научила когда-то и теперь отчасти жалеет, когда держит на прицеле знакомое лицо. и это пугает. пугает, потому что всё накалилось до пределов и нет пути обратно. — а то что, госпожа ю кёнван? расскажешь мои секретики, да? — у дахён дёргается щека от нервов, но она уверенно держит на вытянутых руках пистолет и вдыхает собственное превосходство. никогда бы не подумала, что обычная дружеская посиделка кончится перестрелкой. впрочем, её это вполне устраивает и веселит. сана сидит в углу и держит за спиной момо и джихё, которые испуганы до пределов. всё началось с них. всё началось с каждой сидящей в этой комнате и неизвестно как закончится. — я просто застрелю тебя нахуй, — у чонён тоже дёргается лицо, но руки помнят каждый выстрел и твердость собственных нравов. напротив стоит молодая и улыбчивая дахён, говорящая удивительно мудрые для своего возраста вещи, такая рассудительная, как будто прошла всю школу жизни от класса до класса. и это пугает — она почти не изменилась, только, может быть, от возраста на лице появились первые наметки морщин от носа к губам. не изменила мнения и циничности, закатывая глаза, когда дело касалось чего-то связанного с прощением и доброжелательностью. связанного с чеён, ради которой она делала кучу жизненных исключений и всё равно смеялась с кёнван, радуясь родственной душе. чонён забыла, как воспринимала её, как хорошего друга. как куталась в кожаную куртку, когда сдавала очередной шприц или пакетик их знакомой по определённому заказу. и уходила под мелкой моросью, зная, что дахён ей кивнет на прощание и соврет чеён что-нибудь успокаивающее. они, кстати, так давно не виделись — чеён смотрит на чонён с мольбой в глазах, стоя ровно напротив за спиной. — я могу первее тебя застрелить, так что осторожничай со словами. не хочу, чтобы ещё двое детей с этой улицы остались без матери. а то и без двух, смекаешь? — дахён скалится вместо улыбки и кивает головой в сторону. но рук не отводит, удивительно ровно удерживая лоб в прицеле. — догадалась, что в заложников надо стрелять первее? — тогда мне следует стрелять в хираи-сан, не так ли? — дахён переводит пистолет в угол и сана чувствует, как момо забито прячется и шепчет ей извинения за это. — а мне в чеён, да? дахён чувствует себя плохо, когда слышит, как чонён старается бесшумно продвинуться дальше и они обходят друг друга по кругу — не отводят взгляда, но переводят оружие с определёнными целями. только вот жалко, что чонён так и не понимает намёков и последовательностей.