the way life goes

чонён берёт в заложники как-то неправильно — откуда бы вообще заложникам знать, как это делается и в какой последовательности. чеён никогда не была в таком положении, но ощущает диссонанс от мягкого прикосновения к плечу. и холодного пистолета к виску. дахён перед глазами действует отличительно противоположно, когда старается оттянуть момо от её спасательного круга — кричит, ругается, дёргается. а чонён обходительно приобнимает за плечо и не давит на курок в угрозах. она давит морально, с тяжестью выдыхая в затылок от напряжения. чеён страшно и очень плохо от всего происходящего. она никогда не видела дахён такой. никогда не видела всех такими. чеён зажмуривается, когда чонён поглаживает её плечо и приободрительно сжимает. только вот пистолет не убирает и напряжённо стоит позади, наблюдая за то, как момо отчаянно цепляется за жизнь, за протянутые руки джихё и забившуюся в угол сану. как хватается за крепко стоящую стойку и ловит стул, в надежде, что это её замедлит. — давай, или я стреляю, чтобы все были сговорчивей, — естественно, дахён не выстрелит. точнее, она не уверена в некоторой степени, но в противоречивых чувствах выбирает тот вариант, когда проболевшая цинизмом душа примет живительные чувства к подругам. или не примет — каждая бесит, каждая скрывает и все они в какой-то математической последовательности расследования очень переменно задействованы в решении сложного дела, куда им не следовало бы совать нос. поэтому дахён знает, что следует защищать это любой ценой. и выразить всем собственную обиду. всё же и началось с приезда чеён. это не потому что она заскучала и морально оправилась для возвращения. это банальное любопытство толкнуло её собрать чемодан и пообещать вернуться через четыре дня обратно в родительский дом. только бы посмотреть на то, как проходит продажа дома, что там у детективного агентства с прикрытием в виде покера. только бы... — тогда я стреляю в неё, — чонён переводит пистолет на цзыюй, но прикрывается чеён, как живым щитом. наверное, ей следовало бы быть спокойней и не искать ссоры на ровном месте. но, кажется, кто-то искренне перегибает палку и выводит из себя — этот кто-то что-то активно прячет, раз так злится и угрожает. чонён ощущает неправильность, когда момо срывается и с грохотом роняет стул. её тащат в центр гостиной и она удивительно не плачет, только сжимается и закрывает глаза. ощущает, что так не должно быть и ей не хочется прикрываться никем, не подглядывать в сторону наён, которая готова сорваться спасать подругу. не хочется пользоваться своими знаниями и играться нежными чувствами, связывающими её цель и дахён. — ну что, кёнван, расскажешь кое-что важное или начать мне? — не угрожай, ладно? — чонён приподнимает брови и снова медленно переводит пистолет к голове чеён. у неё нет ни одной идеи, почему они должны что-то обсуждать и рассказывать — кому это было необходимо, те давно знали или унесли секрет в могилу. по крайней мере, чеён столько лет послушно делала вид, что увидела чонён впервые и даже не помнит, что когда-то знала некую кёнван, которую всем сердцем ненавидела. потому что чонён ей понравилась намного больше и была замечательной подругой, отличной женой и очень потрясающей матерью. чеён рвано выдыхает и зажмуривается. может быть, ей следовало и раньше признаться дахён в том, что некая пак джихё с должностью адвоката в региональном правоисполнительном бюро — та самая. та самая, найденная по знакомству от некоторой минатозаки саны, лучшей подруги её жены. всё равно уже поздно что-то менять и чеён искренне не страшно, просто тут есть что-то большее, кроме разбитого идеала у дахён. она всегда стойко переносила подобные вещи и это предательство снесла бы молча, просто перешла бы к другим подругам, к другим делам и не упоминала ничего вслух. — я не угрожаю, просто приглашаю. раз уж никто не хочет рассказать, что за хуйня происходит, — дахён присаживается на корточки рядом с момо и как-то до боли нежно наматывает волосы на кулак. никуда не спешит, растягивая каждую секунду, любуясь запрокинутой в страхе головой, обнажённой шеей и закрытыми глазами. искусство, не иначе — и прикладывает дулом под подбородок. оборачивается к джихё, которая тянет за плечи к себе сану. как ни пытайся, их половины никак не складываются в щит и не защищают от пытливых взглядов вокруг. приходится вскрывать отдельные тайны ради одной большой. — ну что, госпожа пак, ваша сообщница молчит, придётся самостоятельно рассказывать. — она нам... нет, короче, — джихё путается словами и вздрагивается, когда отползает назад. спину жжёт холодная батарея и страх, от которого путаются слова. она даже не слышит, что говорит, потому что захлёбывается в собственной слюне и в беспорядочных мыслях. — нельзя говорить это слово. "нет" это запрещённый приём. момо стойко держится и перехватывает запястья дахён. ей до слёз страшно, если в неё выстрелят и это окажется несмертельно и она будет долго или болезненно мучаться. и страшнее, если будет смертельно — она молчит ради саны и мины. раз уж дахён так обозлилась на эти факты, значит, не зря чеён не рассказывала. это сопоставляется в её голове. джихё прерывисто вздыхает и молчит. у неё с сердцем живо бьётся желание, чтобы сана сумела её защитить или отмотать время назад и не дать дахён разозлиться, спросив у чеён по поводу определённой строчки в договоре. и всё-таки, разговор перед сном в спальне был не вещим, а предупреждающим с предчувствием. — решайте быстрее, кто из вас расскажет мне всё, что я не знаю, или я стреляю. думаю, как минимум две моих онни расстроятся. да, наён? наён уязвлённо припадает к цзыюй и испуганно закрывает глаза. она тоже много чего не рассказывала о своих делах, но только вот её дела и никогда не касались мины и остальных интриг. и затрагивали только её маленькие интрижки с красивой соседкой, чтобы скрасить одиночество, пока жена пропадает на работе. на их улице из развлечений только одна милая японка, её две собаки, её улыбчивая подруга и разговоры по душам с женой этой подруги. наён видит пистолеты и то, как они оставляют отпечатки на коже от давления, пока их прижимают к головам. и чувствует опасность и неровность собственного положения. — может быть, сделаем так? я дам вам шанс решить свою семейную драму втроём, но тогда придётся кому-то занять её место, — дахён смеётся и толкает момо в сторону чонён. наверное, у неё есть немного любви к ближней, уважения к семье и неразделённой любви с букетом японских ирисов предательства. дахён не считает себя хорошей, но ей кажется сейчас, что делает вполне себе хорошее дело, когда целится в затылок на расстоянии. сана сбоку как-то подозрительно шевелится и оборачивается на вазу на подоконнике. это происходит слишком быстро, чтобы успеть подумать. сана смахивает вазу на пол и лезет с осколком на дахён. бьёт со спины, напрыгивая и пытаясь вогнать поглубже — фарфор не так хорош, только царапает, но никак не вбивается внутрь, как нож. но отвлекает хорошо. и выстрел отвлекает хорошо. чонён отталкивает от себя чеён и щелкает предохранителем, наконец-то снимая с него. она и стрелять не собиралась, но ситуация вышла из-под контроля, когда момо взвыла. и все взвыли. от страха, неожиданности или осознания — джихё выбивает пистолет из чужих рук и наваливает поверх, чтобы скрутить их за спиной. помогает сане, которая не на шутку сходит с ума и просит слёзно вызвать врача, полицию, а лучше всех и сразу, чтобы помочь истекающей кровью подруге. чонён зажимает рану на автомате, даже не задумывается ни о чём. кроме сказанного про семейную драму и неоднозначные переглядки. это заело в голове и, — цзыюй прибегает вовремя, прикладывая кухонное полотенце к мокрым рукам и помогая покрепче сжать кожу. из-за крови плохо видно, всё пачкается, а момо от истерики судорожно дышит и шепчет по-японски от адреналиновой волны стресса.

***

— знаешь, мне надо бы уехать из города ненадолго. дахён поправляет лацканы своего светлого тренча, крутится перед зеркалом в прихожей. на скуле сквозь тональный крем и плотную базу просвечивает солнечными лучам через тучи синяк. это джихё била наотмашь за сану, которая оставила на память на боку огромный пластырь и поверхностную отомстительную ранку с потерей сознания. — да тут как минимум на месяц надо, знаешь. — не знаю, — дахён отвечает отрывисто и не дышит, когда чеён кладёт голову на её плечо. даже после такого она не отвернулась и не осудила вслух. — если бы она не рыпалась, так не получилось бы. — а как получилось бы? мне просто интересно. теперь они стоят на крыльце дома и обе смотрят на пасмурное море. сегодня какое-то волнительное и мутно-серое, смешанное с небом. дахён вздыхает и старается расслабиться, сжимая кулаки в карманах. чеён ощущает неправильное дежавю. — по-другому. и всё. — ты достала пистолет, это уже пиздец, не находишь? и тут никак не было бы иначе. ты достала бляцкий пистолет и стала всем угрожать и подозревать в грехах. — за дело, между прочим, — она пожимает плечами и склоняет голову, чтобы соприкоснуться с головой чеён. — я думала просто пригрозить всем, или притвориться, что это имеет дело к самоубийству мины, понимаешь? — не понимаю, всё равно. припугнуть, раз уж тебе нужно было что-то вызнать, можно и по-другому. и не доводить до того, что момо в больнице. — не помрёт, расслабься. чеён отрывается и отходит к дверям. собирается противный дождь и дахён и правда пора, если ей так кажется, что это решит проблемы. она тоже думает, что момо не умрёт, потому что пуля прошла по касательной и, как потом оказалось, застряла в тёмно-каштановом паркете, а не в теле. и дахён не умерла, потому что все раны в той сюрреалистичной картинке у всех были как будто не настоящими. кроме душевных, разумеется. чеён давно не видела, как чонён и наён выходили на свою ежевечернюю прогулку под руку и с счастливыми улыбками. может быть, дело и вовсе не в том, что сказала дахён — никто не верит в то, что случайно увиденные объятия прям уж так разоблачали строгие измены. по крайней мере, чеён уж точно. — я и не напрягалась. — да, конечно, — дахён поднимает с пола чемодан и готовится уходить. ей нужно поймать такси до вокзала и не попасть под дождь. деревья мерзко шелестят от усиливающегося ветра и становится ощутимей прохладней. в голове всё также мерзко шумит от крови, разобранных мыслей и окольцованной боли. пора, наверное, тоже посещать психолога? дахён смеётся самой себе, вспоминая всё, что случилось недавно и резко оборачивается. чеён так и не ушла, всё выстаивает в дверном проёме. — и всё-таки, почему именно джихё? и почему ты мне не рассказала? — потому что... потому что мина попросила. и мне не хотелось вовлекать тебя в это всё сильнее, — чеён обнимает себя двумя руками, для защиты от воспоминаний. рука слева сильнее сжимается, потому что именно дахён узнала первая об убийстве, и единственная, кто закопал навсегда эту страшную тайну. только вот, почему ни у кого тогда не может быть своих тайн, помимо этой? дахён уходит, удивлённо приподнимая брови. если бы только они знали. только бы...