the way life goes

— ты, конечно, да... — после того дня у джихё в голове осталась звенящая пустота. с саной всё, к счастью, хорошо — просто перенервничала и полежала пару дней с температурой. тысячу раз извинилась за случившееся и, наверное, созрела, чтобы извиниться и перед дахён, но позже передумала. потом ещё раз надумала и решила, что всё-таки за такое лучше не стоит извиняться. как сказала бы джихё во время своей работы — потерпевшая сторона может запросить моральную компенсацию и не отвечать лицу, причинившему вред. потерпевшая сторона, конечно, сейчас вряд ли может что-нибудь ответить, лёжа где-нибудь в операционной под наркозом. лишь бы не под пелёнкой в другой прохладной комнате с тусклыми синими лампами. вред, собственно, понятие относительное, но джихё в данный момент полностью согласна с саной и внутри себя гордится смелостью. сама бы она ни за что не решилась на такое и, на самом деле, — беззвучно плакала и старалась лишний раз не двигаться. только наблюдала и тысячу раз про себя повторяла любимое имя с надеждой на спасение. за собственную слабость джихё ничуть не стыдно и она благодарно прислоняется к сане. наверное, за такую любовь можно было бы и убить? — я очень да, — у саны в голове тоже пустота и она соприкасается виском с виском джихё. чувствует этот звон и вдыхает его с колючим душным воздухом. в открытые окна залетает поднятая пыль, когда первые капли дождя падают на землю. она вдыхает посильнее и старается абстрагироваться. закрывает глаза и верит, что момо поправится — со вчера не было ни одной весточки из больницы. ей бы отчаянно не хотелось терять ещё одну подругу, которая пострадала от выстрела в себя, и не очень-то важно каким образом и чьей рукой это было совершено. джихё переплетает пальцы рук и вдыхает поглубже. у саны мысли сплетаются воедино. у них с джихё однозначно здоровые отношения — по крайней мере, так хотелось бы думать, учитывая последние события. и обсуждаемый список из двенадцати пунктов, когда наён слегка задружилась с цзыюй и даже стала доверенным лицом в вопросе обсуждения брака и некоторого другого потерпевшего. вот он, конечно, никого не волновал, но для следствия мог представлять некоторый интерес. сана откладывает эту единицу в уме. все двенадцать пунктов совпали. у них с джихё абсолютно доверительные отношения и нет таких тайн — сана точно уверена, что подобной истории с вскрытой изменой у них бы не произошло. на недоступной половине личного пространства может быть что угодно, даже скрытое адвокатскими связями убийство, но никак не предательство. у них с джихё — всё хорошо. сана в этом убеждается, когда она прикладывает ладонь ко лбу и интересуется самочувствием. уточняет, всё ли в порядке и обещает навестить момо даже если позвонят в четыре утра. потому что джихё знает, насколько это важно.

***

— ну, не желаешь мне кое-что рассказать? — намекни? — наён старается улыбнуться, но выходит как-то не так. скорее шкодливо-умительно, как будто ей снова пять, а не двадцать семь. чонён старается не смотреть, чтобы её не сожрал, как это сейчас модно у детей говорить, лажа — чону и ёну смотрят абсолютный ужас в мультиках по телевизору и активно им делятся с мамами. наён, видимо, подсмотрела эту привычку у собственных детей. или апельсинки упали не так уж далеко от осинки.  чонён складывает руки замком на столе и вздыхает. говорить про измены очень неприятно, думать отвратительно, а уж подозревать после пары брошенных на эмоциях фраз так вообще. вряд ли это могло быть правдой — она обдумывает произошедшее ещё раз и ищет смысл в том, что дахён выбрала первой заложницей именно момо, загадочно упомянув двух онни, а одну даже по имени. в голове пока что все логические кирпичи складываются ровно и стыкуются, как надо. одна онни — абсолютно минатозаки сана, как лучшая подруга. вторая — её любимая жена им наён, которая и правда также хорошо дружила с момо. чонён чувствует, как что-то мешает интуитивным предчувствием сдвинуть один из кирпичиков в голове, но продолжает, не находя в собственных мыслях чего-то подозрительного или разоблачающего. дахён ведь близка только с ней, с чеён и испытывает нескрытые нежные чувства к цзыюй — и в тот день каждая из них оказалась на противоположной стороне. — например, почему дахён предложила нам втроём решать семейную драму? не то чтобы чонён считала их отношения плохими или не такими. какими они вообще могут быть? естественно, не идеальными, с ссорами, недопониманиями и отвратительной семейной бытовухой, которая только может быть при наличии восьмичасового рабочего дня и двух детей. только вот, неужели она так слепа, что пропустила нечто важное? наён складывает руки замком, сидя перед чонён. теперь уже не улыбается, зачем-то кривя губы чуть вправо. она тоже, в общем-то, не считала их отношения плохими и не такими. идеальная женщина перед ней, потрясающая история знакомства и столько пройдено вместе для осуществлённой мечты о потрясающем браке и любви до гроба. по крайней мере, она так убеждает себя, не зная, что ответить. и стоит ли врать — или не врать, а честно признаться, что ей хорошо с обеими и, наверное, дело в не в том, что кто-то чего-то не даёт. обе дают в избытке, а жадность один из семи смертных грехов. просто так как-то сложилось. уложилось. приложилось. наверное? — потому что она достала пистолет и несла любую хуйню, зная, что все будут ей повиноваться? разве нет? — не думаю, — чонён отвечает резковато и зачем-то верит уверенности в чужом голосе. её не провести на таком, но и правда, дахён могла сказать что угодно, потому что все бы послушались и сделали, что требуется, лишь бы не получить пулю. версия с тем, что дахён никогда бы не направила пистолет в свою лучшую подругу и в любовный интерес — пока что самая правдоподобная. но чонён чувствует что-то не то, даже когда видит в наён всё ту же влюблённую девушку с счастливой улыбкой. не замечает перемены между поцелуями, которые такие же — с теми же чувствами. — почему? ты поверишь психу с оружием? — я поверю в то, что мне покажется верным, ты это знаешь. и пока что я думаю, что ты перекладываешь ответственность на дахён. наён вздыхает. они столько лет вместе и знают каждую мелочь, от того, как кто лжёт, до того, как кто дышит. и сейчас она старается дышать спокойней — узвимость от неизвестности и совершённого преступления. вряд ли кто-то бы о них знал, потому что момо хороша в сохранении секретов и в поцелуях. потому что никто не мог видеть за их близкой дружбой чего-то такого — с саной они тоже в разной степени обнимаются, держатся за руки и лежат рядом. наён следит за непронимаемым взглядом напротив и за тем, как чонён прикладывает палец к губам. её она целует по-другому — всё также, как и раньше. может быть, ещё влюблённей, после того как надышится японским воздухом свободы. — слушай, я не обижусь и не разозлюсь, если ты признаешься честно. — ты разозлишься и обидишься, — наён считает это смешным и позволяет себе расслабленно выдохнуть с улыбкой. она проходила подобное с мамой и знает, что после этого следуют самый горькие обиды, самая искренняя ненависть и очень травмирующие обнажённые признания. хотя наён знает, что, скорее всего, чонён говорит правду. из них двоих дети охотней рассказывают о своих плохих проступках другой маме — которая только снисходительно вздыхает и исполняет обещание, получив правду в равноценном обмене. может быть, чонён и тут заслуживает правду. наён нерешительно мнётся и не знает, это проверка на честность или у неё есть шанс дать себе немного времени? бесполезного, оттягивающего до ещё большего разрушения времени подышать подольше привычным воздухом. — почему же? — просто... когда тебе сообщают об измене, ты можешь испытывать что угодно и это "что угодно" — злость, обида и чувство предательства. разве нет? или ты меня не любишь и стараешься найти любой повод сказать об этом? наён идёт ва-банк и смотрит прямо в глаза чонён. чонён тоже идёт ва-банк. — разве нет. когда любишь, примешь и простишь даже такие подлости. или ты меня настолько не любишь, что думаешь о моей бессердечности? — я люблю тебя, — наён приподнимает брови и кивает головой вверх. — и я тебя, вообще-то, — чонён делает тоже самое и улыбается. она не собирается смириться с тем, что ей изменяют, сразу же соберёт вещи и детей и больше никогда они не увидятся. но осуждать чужое решение взрослого человека она тоже не будет. наён касается её руки и переплетает их пальцы. виновна.

***

дахён уезжает запоздало, долго дожидаясь такси, которое как назло подорожало из-за дождя. проходит мимо дома цзыюй и ничуть не сожалеет о содеянном — полиция почему-то долго молчит и не сообщает никаких новостей. или просто цзыюй ими не делится, но после странно сыгранной комбинации в покере, вряд ли захочет что-либо продолжать. сделает вид, ради приличия и имиджа хорошей леди. дахён зачем-то задерживается у почтового ящика и у куста голубых мальв, комкая несорванный цветок от накатившей злобы и страшно-досадливого желания пересечься хотя бы взглядами. уходит, практически сбегая с места преступления. наён следит за ней в окно со второго этажа и тоже злится. на раскрытые секреты — и как только она могла узнать о чём-то подобном и уличить в преступлении прямо при всех. злится на случившееся и собственный испуг, потому что ей было до безумия страшно от каждой угрозы и оружия в руках. страшно, что всё кончилось так и момо где-то далеко, с застывшим истерическим визгом и паникой в стеклянных глазах. она провожает взглядом дахён и убегает в детскую — закрывает там окна, чтобы начавшийся дождь не намочил подоконники. и попутно роется на столике для рисования. достает из папок невнятные фигурные обрезки цветной бумаги и картона, трясёт всё, что видит и ищет самый целый кусочек, чтобы вырезать ровный прямоугольник на голубом листке. потому что ещё тогда, в самом начале, рассказывала момо об одной из увиденных улик для версии с доведением до самоубийства. в голове складывается импульсивный мстительный план — наён цветным карандашом старается написать буквы максимально не похожими на свой почерк. даже берёт карандаш в левую руку и старательно выводит: следующая жертва: чжоу цзыюй выбегает нервно из дома, чтобы вложить записку в почтовый ящик. абсолютно виновна.