the way life goes

выписка проходит вполне успешно — насколько может вообще быть. момо выходит из больницы сама и без помощи, придерживая руку в специальной медицинской косынке. думает о том, что ждёт её дальше и не знает, что будет после возвращения, потому что с дахён они обязательно встретятся рано или поздно — здесь не работали её чары человека, который всем нравился. у них вообще возникали взаимные антипатии. не знает, как посмотреть в глаза чонён. всё же они друзья — наверное, момо хотелось бы так считать, только сейчас нет такой уверенности в этом факте. и ей бы хотелось считать, что в случившемся её вины нет и не будет. не она начала ругаться с дахён о загадочном прошлом вырванными из контекста фразочками, не она стала играть грязно, раскрывая чужие тайны. момо даже не знала, кто такая кёнван и при чём тут эта личность — зато отлично осведомлена о назревающей семейной драме. желательно, чтобы она обошлась в два акта, с прелюдией для более мягкого принятия всех фактов. пулю она тоже приняла мягко, перепугавшись настолько сильно, что потеряла сознание от крика. врачи, конечно, успокоили и сказали, что ничего жизненно важного не задето и не пробито насквозь, просто глубоко порезалась. но для безопасности и хорошего заживления всех швов нужно поберечь себя. выдали обезболивающее, рецепт, рекомендации и попросили после выписки не нервничать много. момо вежливо кивнула тогда и не нервничала все три часа до окончательного появления дома. в паркете осталась ощутимая дыра, с выкорчеванной пулей для криминалистических экспертиз и дальнейших расследований — джихё, пока они ехали, сказала, что вряд ли будут развивать дело. пояснила попутно, что скорее всего, спишут на бытовой конфликт и выпишут для приличия штраф, если потрудятся. практически все из их компании подумают тысячу раз, стоит ли так подставлять дахён. всё-таки, это спорный момент, как никак. момо улыбнулась достаточно учтиво и даже позволила себе ненадолго оправдать её, как давно знакомую — оправдать всё нервами, обстановкой вышедшей из-под контроля и всеобщим стрессом. а потом дёрнулась от прикосновения саны и злобно напомнила себе, что, может быть, дахён её лично и не обижала, но успела причинить достаточно боли, которая абсолютно дойдёт с опозданием и оставит разрушительные последствия. момо следит внимательно за разводами засохшей крови на полу и продолжает думать — с наён тоже обязательно придётся встретиться. это не пугает, наоборот радует и оставляет приятное предвкушение с присыпкой волнения. только в этот раз тревожного. нагибается и поднимает покоричневевшее полотенце и откидывает его в раковину, даже не желает знать, что было после того, как она потеряла сознание. открывает окно и вдыхает прохладно-дождливый воздух. каждый из кошмаров рано или поздно её настигнет или уже настиг — момо не сдерживается и звонит наён. — я вернулась. — уже? — у наён на фоне слышны детские крики и что-то бурлит. наверное, она на кухне, готовит и попутно следит за детьми, сегодня же выходной. — может, зайдёшь, если хочешь? — чонён дома? — дома, — наён стучит по крышке кастрюли и вытирает влажную от пара руку об свой цветастый фартук. не оборачивается и смотрит в окно на кухне у раковины на дорогу. — это тебя пугает? — тебе честно или, чтобы тебя устроило? момо тоже смотрит на дорогу и припадает здоровым плечом к стене. она не пугается таких вещей, ей не страшно пересекаться с чужими жёнами — даже если она практически под носом увела её же жену. — желательно, честно, — наён смеётся легко и беззаботно, под счастливые визги детей. момо поджимает губы и завидует её спокойствию. — я же знаю, боишься. — я не боюсь. просто... — просто боишься, и всё, могури, — наён использует запрещённые приёмы, от шутливых манипуляций для своих детей и прозвища, о котором ей рассказала мина. — я сама могу прийти вечером, хочешь? — я же сказала, что не боюсь, — момо зачем-то злится и пытается собраться. одной рукой с телефоном, прижатым к щеке очень трудно. — сама приду, если встретишь. наён ждёт её всей душой, радуясь больше, чем до внезапного звонка. мешает сбегающий суп снова, убавляет огонь и улыбается самой себе — если хочешь что-нибудь хорошо спрятать, то спрячь на самом видном месте. оборачивается и смотрит на чонён, которая счастливо раскрашивает раскраски вместе с детьми. она их чудом сумела успокоить и удержать внимание дольше двух минут на чём-то более ёмком и вдумчивом, чем травматичные прыжки с лестницы в длину. наён хочется сесть рядом и прижаться со спины, ощущая вселенскую любовь ко всему, что у неё есть. и она так и делает, убавляя огонь, чтобы вода не сбежала и не разрушила эту идиллию, — чонён обнимает её и целует в висок, продолжая рассказывать детям что-то о собаках и об их важной работе. наён смотрит на смешных собачек в форме полицейских, пожарных и лётчиков и одобрительно кивает ёну, которая счастливо показывает свой рисунок. тянется к ней и закрашивает розовым фломастером фуражку, дорисовывает на значке персик. момо тоскливо смотрит на пол и запачканный ковёр, когда идёт обуваться обратно. и чувствует, что, наверное, ей не следовало бы приходить именно сегодня и именно сейчас. не хочется попадаться на глаза с ощущением, как будто она сотворивший ужасную шалость ребёнок, и не знает, будут ли за неё ругать. не знает — известно ли об этом кому-нибудь ещё. не хочется рушить что-то семейное и абсолютно важное. не так важно, что это уже разрушено тем, что между ней и наён возникло и имеется. потому что на чонён она смотрит всё равно иначе — у момо всегда тянет в груди от ощущения, что такую влюблённость посвящают не ей и откровенно неправильно. может быть, тут примешано что-то вроде ревности и не исключающее любовь. момо ощущает к наён что-то вроде любви, всё-таки. может быть, тут есть стыд — она неловко отводит глаза, когда стучит в дверь и замирает, замечая чонён. — привет? — рада тебя видеть, — чонён кивает и расслабленно улыбается, приглашает войти и не выглядит злой, расстроенной, негативно настроенной. и ножа у неё в руках нет. момо всё равно входит неуверенно, пригнув голову к плечам. судорожно дышит, когда слышит, как бурление из кастрюли на кухне и собственный шум в ушах сливаются в единый крик о помощи. волнение подступает к горлу и готовится шипящей пеной вылиться, — момо сжимает зубы; наён с ойканьем полотенцем хватается за крышку, приподнимая. — как твоя рука? — а? — момо оборачивается с запозданием, пропуская начало вопроса и тупо смотрит куда-то вне. ей страшно и некомфортно от неизвестности. вокруг всё шумит и бежит, растекаясь вскипевшим бульоном по столешнице. — рука? хорошо, наверное, да. заживает, сказали беречь. — я вижу, — чонён мило улыбается и приглашает сесть. — успела даже подумать, что случайно сломала тебе плечо, пока сжимала, чтобы остановить кровь. хорошо, что всё обошлось. момо останавливается в шаге от стула и сжимает пальцами спинку. не улыбается в ответ и также заторможенно переводит взгляд на чонён. выходит категорически странно — неужели её спас не только случай, но и руки той, кому она так гадко вогнала нож предательства в спину? голова кружится. — да, наверное, хорошо. там просто много всего зашили, — она шумно сглатывает и садится. всё остаётся таким спокойным, катастрофа происходит только внутри. — спасибо? — всё хорошо, не переживай. шрам останется, да? — да, наверное. заживёт, посмотрим, — момо только давит улыбку и представляет, как вымученно-отвратно это выглядит. смотрит на чонён, которая поднимается, чтобы помочь наён. она её сюда позвала, но сама так и не пришла, не показалась, и в напряжённой от накатавшией волны стресса голове момо возникает подозрение. неужели она её специально завела сюда? выдала, как жертву, второй раз, только в другой обстановке, без давящего пистолета на затылке. только чонён тоже умеет стрелять — в тот день они с дахён обмолвились, что раньше ходили вместе в тир и вообще были знакомы, обрадовались приезду чеён и отлично проводили время, как будто, вернулись в прошлое. они много говорили, пока все играли, и смеялись. а потом стали ругаться и спорить, приплетать старые обиды и касаться той темы, которая оставалась для всех болезненной — по крайней мере, для момо уж точно. её пробирает злость от воспоминаний того дня. почему дахён вообще затронула эту тему про самоубийство, когда только вот-вот всё улеглось? почему полезла глубже копаться в тех документах, которые принесла наён, и активно тыкала пальцем в строку со знакомым именем, пытаясь вызнать, какое отношения оно имеет к этому делу. момо смотрит на то, как наён ей сладко улыбается, пока раскладывает что-то красное по глубоким тарелкам. вздыхает — вопрос повис мёртвым концом в воздухе. неужели чеён не рассказала своей лучшей подруге о чём-то подобном и не предупредила? момо думает, что у них с саной всё не так и они знают друг о друге абсолютно всё. на языке горчит слюна с послевкусием обезболивающих — видимо, чего-то не знали о мине, раз такое вышло. наён целует чонён в щёку. — я скучала, — наён и момо целует в щёку, приобнимая за плечи, когда подходит ближе. — и я... на накрытом столе пять тарелок с красным бульоном, разные закуски и красные салфетки. момо становится дурно и душно от влажного шёпота на ухо, от давящих удушением рук на шее и от того, что чонён даже на них не смотрит. видимо, потому что ничего не знает. она не уверена в этом и чувствует себя уязвимо.

***

— она ничего не знает? наён целует кратко и со спешкой — вырвала пару минут в ванной под предлогом помочь момо с перевязкой руки. от нервов и просто по расписанию от врачей пришло время. мажет губами по щекам, обводит кончиком носа чужой нос, вдыхает поглубже отголоски матовой пудры и прикасается к губам. момо запоздало отвечает на поцелуи и тянется поближе. ей нервно, холодно, мокро до озноба и тяжко на душе, всё тепло дыхания остывает быстрее. за тонкой и едва ли прикрытой дверью осталась чонён и зависший в воздухе вопрос. — нет, она ничего не знает. — не догадывается? — догадывается, — наён целует ещё раз и ещё, без стыда и жадно. — но мы говорили и мне кажется, что вполне удачно. — в плане? — не тупи, ладно? — я... просто, что? — я сказала, что всё хорошо, никто о нас не знает, кроме этой сучки, но сейчас её нет в городе. и надеюсь, что она и не вернётся. наён всё-таки берёт себя в руки и отходит на приемлемую дистанцию. перекладывает бинты в аптечке и цедит последнюю фразу неслышно через зубы. она искренне хочет, чтобы дахён не возвращалась из своего якобы путешествия, потому что с ней вернутся нежелательные секреты, которые всё разрушат. не хочет, потому что если она как-то вызнала об их отношениях с момо, значит, может скрывать что-нибудь ещё интересное. на удивление, где бы дахён не оказалась — она всегда находится рядом с местом преступления. наён видит в этом интересную закономерность и боится, что помимо прошлого имени чонён и жизни на чеджу до переезда в сеул дахён знает больше. наверное, это не так страшно? наён старается не думать, потому что чонён заверила её, что прошлое навсегда в прошлом, и те, кто знал о таком давно-давно в земле. насчёт земли теперь возникли сомнения, конечно, но она всецело доверяет своей жене. доверяет самой себе, испытывая от сделанного неподдельный восторг. месть на горячую голову всегда имеет больше поводов и удовольствия, нежели на трезвую. она всё ещё не рассказала об этом и не планирует, с наслаждением смакуя собственное преступление. ждёт результата и новых новостей, иногда часто выглядывая в окна второго этажа туда, где замер исчезающий силуэт дахён. — мне больно, — момо не двигается, с такой же пеленой задумчиво-тревожности. — слишком туго. — прости, — наён ослабляет узел повязки и извинительно целует в губы. — пойдём? момо поддается и целует чуть дольше, чем нужно. она тоже виновна.

***

теперь у цзыюй в жизни всё изменилось — вторая половина постели не смята складками на простынях. вторая половина исчезла сдвинутой линией к периметру ровного прямоугольника. чашки стоят только там, как надо и не на миллиметр дальше. тарелки не перепутаны по форме и оттенкам белого, синего, с цветочными узорами по каёмке. нет лишнего визуального шума и откровенно тихо — цзыюй стало легче дышать, лучше думать и избегать навязчивых мыслей. до определённого момента — в почтовом ящике неровно запихнутыми складками лежала голубая бумажка. косо вырезанная снизу, заваленная на миллиметр выше линией слева-направо. с попытками вывести как можно ровнее буквы, но перемежающаяся с убийственным беспорядком. цзыюй готова сойти с ума от страха, раздражения и пыточной тишины в доме. стало слишком трудно дышать, громче думать и сложнее избегать навязчивых мыслей. цзыюй рассматривает этот лист несколько раз за день. читает по кругу трижды — следующая жертва. пьёт воду из наполненной до краёв кружки, потому что иначе становится невкусно, не так и не по правилам. иначе становится внутри пусто и давяще, когда живот засасывают тревоги и попытки предсказать собственное трагичное будущее. у неё дома нет никакого оружия, чтобы обмануть всех предсказателей с картами, звёзды и предопределённость судьбы. чтобы защитить себя, если в самом лучшем случае её не застрелят ночью через подушку. у неё дома нет никого — кроме неё самой и размножающихся многолапковых тревог. руки тянутся написать дахён, чтобы поделиться страхами и опасениями. опасения останавливают цзыюй. она напряжённо оглядывает кухню и набирает ещё воды. жадно пьёт и вспоминает — внезапная злость, разливающееся раздражение, мутный взгляд и запутанность. дахён спрашивала сначала спокойно и любопытно, потом переходила к шуточной агрессии и нападала в ответ. держалась в картах потрясающе хорошо и обыграла дажё джихё. снова обыграла. цзыюй допивает — она не злится на дахён, может быть, немного оправдывает. но звонить и писать больше не хочет, зная, что она слишком страшна в гневе и с пистолетом в руке достаточно похожа на хладнокровную убийцу. раз уж всё началось с дурацких воспоминаний об их дружбе с чонён, какой-то кёнван и ещё одной девушкой, то тогда-то и кончилось чьей-то смертью? цзыюй не хочется так думать и она вдыхает поглубже. наверное, стоит пойти к тому, кто сможет её защитить просто потому что будет рядом? насколько рядом, она старается не думать, встревоженная тем, что кроме неё самой никто защитить не сможет. не успеет добежать из соседних домов — напрашиваться к кому-то домой неловко-неправильно — у одинокой момо однозначно есть свои причины бояться потенциальных убийц, чтобы предпочесть дистанцироваться от цзыюй? — я нашла это в почтовом ящике с утра. — уже вечер, — джихё не говорит очевидные вещи, удивлённо приподнимая брови. она осторожно прощупывает почву, пытаясь как-нибудь усадить цзыюй на диван. — ты решила рассказать об этом только сейчас? — я не знала, что делать, —цзыюй садится медленно, как будто не знает, насколько низкий или высокий диван в этом доме. смотрит только в одну точку и продолжает дышать по секундам без особого результата. грудь очень жжёт едкая тревога. — я до сих пор не знаю, что делать. если он придёт завтра? сегодня ночью? или выловит меня на пороге дома? сана заваривает какой-то чай с успокаивающими травами. джихё её не слушала, потому что знала, что вся болтовня ласковым голосом адресована растревоженной цзыюй — и сама рассматривала листок, стараясь как можно меньше касаться пальцами. наверное, её автор не совсем дурак, чтобы оставить на бумаге свои отпечатки, раз уж спланировал или планирует новое преступление. но это приходит в её голову, как потенциальная зацепка. — я понимаю, тебе страшно, но ты сейчас с нами, — сана присаживается рядом, осторожно накрывая руки цзыюй своими. — всё хорошо, мы что-нибудь придумаем. конечно, вряд ли тут можно что-то придумать, сана смотрит на спину джихё, проникаясь страхом. наверное, это может быть как-нибудь связано с миной. возможно, чья-то злобная шутка, так как сейчас слишком продвинутое время для сглазов и порчи старыми методами. возможно, нечто серьёзное — сана не выдерживает и уходит сделать и себе чай тоже. на всякий случай, чтобы хотя бы внушить себе успокоение. — раз ты нашла это в почтовом ящике, значит, кто-то это туда положил. может, ты видела кого-нибудь или? — никого не видела. — даже почтальона? — сана возвращается с двумя чашками и ставит одну из них на стол джихё. — даже его. джихё улыбается и кивает. вряд ли почтальон, который меняется каждую неделю, так бы заморочился узнать имя того, кому доставляет почту, подложить подобную записку и скрываться. джихё вспоминает все криминальные дела, которые только видела — наверное, это и правда неплохая схема. маловероятная для того, чтобы почтальон сам был предполагаемым убийцей. очень вероятная для того, чтобы почтальон был посредником или просто связующим звеном длинной цепочки между кем-то и жертвой. — как думаешь, а мог ли кто-нибудь из соседей видеть? — сана снова прикасается к застывшей цзыюй и мягко гладит её руки. ей до глубины души больно и страшно, от беспомощности и невозможности. джихё измеряет шагами комнату и иногда возвращается взглядом к записке на столе. — хей, может, нам стоит спросить наён-онни? цзыюй возвращается из собственного тревожного мира обратно — заторможенно смотрит на джихё, сидящую перед ней на корточках и благодарно поворачивается к сане. они, кажется, говорят о чём-то, что может помочь. хотя бы потому что наён всегда замечает любые мелочи из-за своей любви посплетничать. и всегда лезет куда не нужно — цзыюй скромно считает, что отчасти тот скандал с дахён был спровоцирован именно тем, что наён кричала громче всех. — думаю, стоит спросить всех, мало ли, — джихё пишет наён с просьбой прийти к ним и по возможности позвать остальных с собой. если не трудно, конечно. она думает, что все стало очень сложным и это очень хороший способ оповестить о том, что это, возможно, может ждать каждую из них. — стой! не трогай! наён хватается за записку почти сразу же, как прибегает. она начиталась статей о том, что самый распространённый способ поймать преступника заключается в том, что он оставляет отпечатки. раз уж её коснулась сама цзыюй, и абсолютно точно потрогала джихё — в самом худшем случае круг подозреваемых всё равно расширился. жаль только, что её не потрогала дахён, чтобы оставить отпечатки. но наён уверена, всегда можно выстроить гениальную версию о том, что автор записки был в перчатках и старался оставаться незаметным. — так, может, кто-нибудь из вас всё-таки видел? — джихё спрашивает без особых надежд. скорее, для успокоения цзыюй, которая и правда расслабилась от такого содействия. в её практике такие дела всегда расследовались по-другому. свидетели это одно и маловероятны, иногда ложь только ухудшала положение — снятие отпечатков тоже не помогало, как аргумент при защите в суде. джихё обдумывает всё ещё раз логически и подытоживает, что дело пока что проиграно со сто процентной гарантией. момо в тот период уже была в больнице, чтобы стать свидетельницей, а сана слишком заплаканной и находилась рядом с джихё. чеён молчаливо стоит рядом и смотрит на корявые буквы. это слишком похоже на ту записку, которую она заметила за день до того, как мина застрелилась. в душе всё перевернулось от странной смеси чувств. возникла острая жажда. — я видела, как дахён перед отъездом заходила к цзы, — наён недоговаривает, но старается звучать уверенней, нежели радостно от осознания, что, кажется, всё получилось.