the way life goes

и всё равно цзыюй задыхается и её грудь жжёт. больно. влажно от слёз и обиды. наён, конечно, странная на её взгляд — только кто она такая, судить других, когда своих проблем и секретов немеренно? только, врёт ли она? — когда ты успела её увидеть? чонён смотрит на чужую спину и ощущает нечто непонятное. когда только её жена успела сунуть свой нос и сюда и запечатлеть новое преступление? джихё ловит этот взгляд и тоже не верит. в её практике свидетели всегда лгут, особенно, когда их всего один человек. только в судебном деле и в расследовании за неимением альтернатив необходимо принять во внимание и как основу первых подозрений каждое заявление за истину. и, может быть, потом удостовериться, было ли это правдой или ложью. по ходу делопроизводства. не доверять наён, на самом деле, ни у кого нет причин. хотя бы потому что чонён её горячо любимая жена; для саны и момо хорошая подруга; для джихё одна из потрясающих людей, с которой возникает ощущение, будто они знакомы с юности; для цзыюй — неподдельный интерес от гладко сыгранной серии совпадений. откуда бы только она могла видеть дахён у окна, когда цзыюй весь день была дома и абсолютно бы заметила что-то на подъездной дорожке? — когда ходила закрывать в детской окна, — наён не упоминает, что в тот день пошёл дождь. ей кажется это вполне логичным утверждением, зачем она это сделала. примерно как ложь-правда-не указано в заданиях в учебниках английского. — а зачем ты закрывала в детской окна? наён оборачивается на пятках и закатывает глаза. конечно, чонён в тот день была на работе и не могла знать, что где-то ближе к четырём вечера прошёл летний дождь и, что наён выбегала из дома подложить записку в почтовый ящик. — потому что был дождь, логично? — она наклоняет голову вбок и скрещивает руки. нервные мурашки колят спину и хочется дёрнуться, от страха выдать себя случайно. если на глупость других можно надеяться, то джихё обмануть труднее. хотя бы потому что к ней приходят и более дурные люди, просить защиты в суде как раз потому что так прокололись. — был ли вчера дождь? — был. когда сана подтверждает, джихё успокаивается и касается кончиками пальцев губ. надо подумать ещё — она смотрит на записку в файлике, её завернули туда, чтобы не оставить новых отпечатков, и предполагает снова. она тоже была на работе вчера и возвращалась, когда стемнело, не заметила ни одной лужи и мокрого асфальта и не заметила, как зацепилась за одно из слов. чонён возвращалась немного раньше, только тоже не помнит, чтобы вчера было достаточно жарко и сухо — начался период влажного воздуха и частых августовских дождей. наён пристально следит за тем, как сана нежно обнимает задумчивую джихё за талию, как укладывает голову на прямое плечо. её радует то, что все зацепились за дурацкий дождь, как будто только это решало и влияло бы на уже произошедшее и готовящееся произойти. она сжимает кулаки и надеется, что всё продолжит идти в таком темпе. успех подкатывает к горлу колючим комом. — а обязательно ли записка была подложена в тот же день? — я проверяю почту каждый день с утра, — цзыюй умалчивает, что делает это ровно в девять утра, в собственной последовательности, никогда не пересчитывая всё, что приходит, на улице. она рассматривает каждый счёт, газеты и рекламные объявления со своей скрупулёзностью и педантичностью, разложив на рабочем столе под лампой. и записку тоже заметила не сразу. но пропустить бы её не смогла — запихнутую поверх, отрывисто от остального, неподходящую по цветам и с заломами. прикрытую утренней газетой, на которую подписался дэхви. цзыюй старается не думать, что когда-нибудь придётся изменить привычный распорядок и отказаться от такой мелочи. а потом после неё порушится остальное. — я ещё не настолько стара, чтобы не запомнить, что было вчера! джихё смотрит, как возмущается наён и пытается по выверенной привычке всё сопоставить ещё. не вяжется только, зачем она так рьяно пытается всех убедить в своей правоте. все и без этого, кажется, ей могут поверить — после нервного срыва дахён, наверное, это более логичная кандидатка из всех здесь присутствующих? пожалуй, это звучит достаточно правдоподобно. чеён провожала дахён и просила её поспешить на вокзал до того, как польёт дождь. не помнила только, было бы в чужих планах навестить свою возлюбленную — и не хотелось бы вспоминать. голубая бумажка похожа на красную тряпку и вестницу плохих новостей. по крайней мере, для чеён. наверное, ей и не хочется верить в близость предательства и связи между тем, что стало причиной самоубийством мины и, возможно, слабых нервов цзыюй. чеён стойко молчит, уважая чужие секреты. у них тоже скрыто достаточно, чтобы рассказывать — наён очень перевозбужденно выглядит, испытывая интерес к произошедшему. — ладно, варианты пока такие, — джихё жестикулирует активно. — мы звоним в полицию и сообщаем, что у нас тут то, что было с миной. они всё решают по-своему. или мы просто постараемся последить и решить самостоятельно это. — почему просто не подождать пока дахён вернётся? — у наён только одна задача. она старается незаметно, но довольно настоятельно внушить всем свою версию, чтобы всё было почти по плану. ради мести. — и спросить у неё? — о, конечно, ты к убийце тоже подойди и спроси, что там, как дела, что нового, почему он решил убивать, — чеён злобно скалится и опирается об стену. после всего, что между ними было, ей не кажется вероятным, что это правда. приходится отчаянно отстаивать и защищать честь уехавшей подруги. — слушай, — она вздыхает и поворачивается ещё раз. надо как можно мягче подвести к своей точке зрения. хотя бы постараться, и наён прилагает все усилия для этого. — я ничего против вашей дружбы не имею, но так как видела её у дома цзы, могу подозревать в такой хуйне. к тому же, тебе напомнить, что было недавно? чеён напоминать не нужно. чонён тоже не стоит — она нежно тянет к себе за плечи жену и приобнимает. чтобы та не нападала дальше и, чтобы предупредить ещё одну ссору из-за очень нервной обстановки. на самом деле, пока что её мысли склоняются только в сторону того, что все постепенно начинают искать предателей внутри, хотя он может быть из вне. как бы так объяснить — чонён вздыхает от бессилия и не считает дахён в чём-то виновной. резкой, может быть. погружённой в себя излишне, может быть. но не настолько злорадной, чтобы подкидывать записки той, в кого очень явно влюблена. — никто ничего напоминать не будет, всё, хватит, — сана разводит руки в стороны и просит тишины. наён соглашается не совсем спокойно, просто не остаётся выбора. если настоять сейчас, это будет опрометчивым и лишним, возможно. у неё есть все шансы выдать себя и сказать то, что не знает никто, кроме неё — или подвести себя под черту очень расплывчатыми и дурацкими подозрениями. стратегически это потеря потенциальных союзников, которые могут собственным большинством задавить их странную соседку. у неё дёргается глаз от нервов. она послушно льнёт к чонён и ловит на себе ревнивый взгляд — от него холодно и голодно. горячая момо не может быть такой. измотанной, почти прозрачной на взгляд и с тенью фиолетовых синяков от собственного бессилия. под глазами, на впалых щеках отражениями от пасмурно-сиреневого заката, на плече под эластичными бинтами и повязками. на ней сошлись все отголоски подозрений от лампы на рабочем столе, от света в кабинете и лучей растворяющегося солнца. момо вспоминает, как наён ей рассказывала про записку, о том, что знала её цвет, потому что умудрилась как-то увидеть в вещдоках. но с ней была рядом сана. по крайней мере, наён так сказала, — и интересовалась запиской дальше, на полном серьёзе предполагая, что она была не единственной. о цвете записки могли знать только потенциальный убийца и тот, кто отчаянно старался узнать детали об этом. мог знать кто-то, кто притворялся убийцей. — ладно. но знаете, что, — наён собирается уходить, кинув приманку. тут же осекается, прикусив язык. это заранее проигрыш. — я уверена, что записку кинула она, так что подождите, когда дахён приедет. и если она ещё что-нибудь вытворит, станет ясно. сейчас нет смысла ждать новых знаков или внезапного убийства. чеён кивает и соглашается. в этом есть нечто разумное, на удивление, — ей тоже страшно, интересно и не верится. не верится в то, что цзыюй убьют прямо сегодня или очень маловероятно завтра. с миной такой трюк длился дольше, хотя она умело скрывала тревоги и подступающее сумасшествие. она уходит к себе медленно и с точной уверенностью, что если появится ещё одна записка, то наён позорно придётся извиняться за ложные обвинения. наён извиняться не собирается. она берёт под руку чонён и, пересчитывая ступеньки, пока они спускались, старается успокоиться. теперь нужно продолжать выдерживать свой уверенный план и посеять новые сомнения, чтобы укрепить первые. только нужно выдумать новый план для красочной мести противной сучке, вот-вот разоблачившей измену. она тоже умеет играть грязно. и справится без записок. справится, потому что у неё есть момо — цель всегда оправдает средства, правда же? однажды момо сказала, что даже если средством будет убийство, то убьёт. конечно, говорила она это под впечатлением от смерти и собственной растерянности, но с толикой серьёзности. с толикой влюблённости в чужих глазах, под фиолетовым сводом заката — их взгляды пересекаются на прощание. момо уходит, повернувшись спиной и сгорбившись от тревоги, в противоположную сторону. наён прекращает оборачиваться и покрепче сжимает локоть чонён.

***

— знаешь, — сана сидит за спиной джихё. проводит пальцем по обнажённой коже, цепляет позвонки. — я ей не верю, почему-то. джихё устало вздыхает и не спешит натягивать на себя футболку для сна. замирает и вслушивается в каждое прикосновение. она тоже, если честно, чувствует подвох, но работа приучила её опираться только на факты и только на независимые источники истины. можно поставить вокруг 4 зеркала и каждое отразит предмет в центре — а ещё отразит каждое зеркало, стоящее напротив, которое откроет бесконечный круг отражений. и при каждом движении, всё вокруг будет искажаться сильнее или исчезать. — и почему, любовь моя? — она очень взбудораженная? — сана прикладывается губами к шее, от линии роста волос. ниже по коже к выступу от ссутуленной шеи. — она всегда такая, вообще-то... — дурная и громкая. джихё старается не двигаться и контролировать своё дыхание, комкает в руках футболку. — может, и правда дахён? у них одно окно выходит на двор цзы, помнишь, они хвастались ремонтом? — помню-помню. но ты не находишь подозрительным то, как она всех убеждает? — сана прилипает щекой к коже. она бесприкословно верит наён, как старшей, как хорошей и как той, кому доверяет. между ними не было сильных ссор и каких-то дурацких проишествий. сана вообще удивительно отлично сосуществует со всеми на этой улице, во всём районе — она как раз не общается только с дахён, предпочитая держаться на дистанции. проще ведь сделать вид, что они не знакомы, правда? потому что так попросила джихё, когда заметила, что дахён и сана часто ссорятся и смотрят друг на друга подозрительно злобно, чтобы продолжать вести себя как хорошие подружки из соседних домов. на самом деле, общие знакомые не слишком-то обязывали это делать. и они молча согласились и разошлись по своим углам — сана честно призналась, что познакомилась с дахён ещё в юности и имела с ней очень неоднозначные отношения. и очень недовольно выглядела, когда на практике узнала, насколько тесным может быть мир и один переулок для них двоих. когда мина познакомила их, ещё совсем юных и желающих откусить от жизни побольше — и когда разлучила, готовых друг друга убить после болезненного расставания. сана целует едва заметную родинку на лопатке и стирает поцелуй большим пальцем. она, если честно, всё ещё обижена на эту глупую интрижку в пару месяцев жестоких попыток сойтись. жалеет, что согласилась на свидание вслепую, подстроенное подругами. злится, что тут тоже была замешана момо. и если её удалось простить, то в другой части этой ситуации сана не хочет взрослеть морально и становиться, как сейчас модно и трендово говорить в постах в инстаграме, осознанной. осознанность для неё это не про слепое прощение и отпускание обид с красными фонариками желаний. это про точное осознание каждого чувства и мысли. вот с джихё у неё искренняя любовь и трудный путь принятия до этого — найти самую главную часть себя и того, кто бы был таким же полным и независимым от недостающих половинок-четвертинок. с джихё у неё долгие годы и бесконечная поддержка, понимание себя и своих желаний. любовь, в конце концов. с дахён — сану тошнит от перевернувшегося вестибулярного аппарата и излишне сладких ирисок. в мысленной австралии отношений сейчас душно, влажно, палящее солнце и отвратительные пауки неуверенности, сомнений и скорпионы рисков ползают по коже. с дахён было моральное насилие и юношеский максимализм от желания встречаться с одной из красивых японских подруг, ведь одну уже урвала другая подружка. подражание, ещё не ставшее самостоятельностью? сана стягивает ногтями кожу на рёбрах джихё под шипение и тут же извиняется. дахён не продержалась и пары месяцев импульсивных ухаживаний, предложив разойтись, потому что причина в ней, а не в сане. потому что причина заключалась в том, что она переключилась на момо — провернула всё то же самое и извинительно поджала свой собачий хвост, выкинутая на обочину первостепенной дружбы. конечно, дахён изменилась, повзрослела и стала непонятно-непроницаемой. сколько бы сана не всматривалась украдкой — перед ней кто-то другой, прошедший тысячу шагов перед взрослением и становлением самостоятельной личностью, а не импульсивным подростком, жаждущим внимания. она ей гордится, отчасти. не гордится, потому что ей было не страшно бить фарфоровым осколком такую же фарфоровую кожу и бояться до слёз пистолета в руках. ночь напролёт не спать, ожидая новостей из операционной. и не отрицает, что дахён бы совершила нечто подобное. но отрицает то, что это бы произошло при таких обстоятельствах, с тупой запиской. — так, что? — сана обхватывает джихё покрепче и опирается носом об позвонки шеи. вдыхает поглубже и прикрывает глаза. духи джихё почти перестали пахнуть и кожа теперь ощущается другой, расслабленной под усталостью и летним теплом. — не знаю, правда. я думаю, надо подождать возвращения дахён. — вдруг она вернётся завтра? — маловероятно, конечно. чеён сказала, что это минимум недели две. две недели до новой записки и чего-то странного.