the way life goes

сон идёт беспокойно. момо в нём хватают за ноги, утаскивают по полу, чтобы ковёр в уголках завернулся, но не помог остаться на месте. снится перелом руки и она жалобно стонет, складываясь пополам в постели. простыни скомканы и обнажают матрас, прокалывающий спину приснившимися попутно иглами-занозами. цзыюй не находит в себе сил очнуться — ей снится момо. ей снится, как её убивают-добивают. протаскивают по голому и блестящему от яркой темноты паркету диагональю. и что-то вокруг громко издевается, когда во сне падает стул, растворяется от удара. ей снится, как убивает момо. — дахён, дахён, дахённи, — она беспокойно отрывается от сна. задыхается, натягивая одеяло до подбородка, пока ждёт в гудках спасительный ответ. цзыюй шепчет громко, на издыхании и со срывом на плач — от осознания, что бежать стало некуда. она мучается кошмарами ночью от бесконечной едкой тревоги, которая возникла от тягучего неизвестного ожидания собственной смерти. как заявляет единственная и не слишком достоверная свидетельница — эту смерть предвещает как раз дахён. гудки звенят и обрываются со всхлипом. не сдержалась и расплакалась, ушам теперь мокро от стекающих по отсутствию сил слёз. цзыюй роняет телефон на подушку и накрывает ладонью открытый рот. целует себя, размыкает его в безмолвии и снова. всё происходящее кажется невозможным и похожим на идиотскую выдумку. температурный сон в простуду, жар от очень сильно действующих лекарств. на выдумку и чью-то месть. цзыюй дышит по секундам — вот и хорошо, что никто не ответил. момо отчаянно не просыпается и её не будит злобное рычание на ухо. только проецируется на очень психоделичный сон с собственной смертью. в нём она уже умерла от потери крови и слышит демонические призывы, слышит как смеётся чонён, которая пришла мстить за разбитое сердце, разрушенную семью и обещает грохнуть и наён поскорее. с четвёртого звонка она восстаёт из мёртвых под загробную вибрацию за ушами и лай собак. они радостно запрыгнули на постель и виляли хвостами, видимо, поверив в маленькое исчезновение хозяйки. момо сжимается от лап на животе, сон отзывается реальностью и колющей раной, выломанной ножкой стула и воткнутой с занозами, чтобы побольнее, не так остро, а значит подольше и с мучениями. — да? — момо, момо, момо, прошу тебя... — что? — момо не проснулась полностью и ей кажется ревущий голос в трубке продолжением этого триллера. бу громко сопит рядом и создаёт радиопомехи в динамиках. — прошу, приди ко мне... ты мне нужна, пожалуйста, — цзыюй снова зажимает рукой собственный рот, делает вид, как будто не просит чужой помощи. уже сказанные слова не исчезают и факт остаётся между ними. она не встаёт с кровати и видит, как тускло-жёлтый рассвет туго протекает через стёкла. сейчас около трёх утра, наверное. — зачем? момо искренне не понимает. у неё в ушах звенит, брызгается шторм и шипят тяжёлым дыханием собаки. у неё после сна руке больно от покалываний — она затекла и свелась судорогой в нерасшифрованный знак судьбы. цзыюй по ту сторону шероховато и объёмно плачет, чтобы не отозваться. внутри болит сострадание и эфемерная ножка стула. — мне просто... — цзыюй замирает. затягивается со звуком воздухом сквозь зубы. — мне просто безумно страшно, понимаешь? мне снятся кошмары, ужасные, ужасные, ужасные. момо кивает и угукает. бу пытается спихнуть добби и они оба дерутся за внимание. момо не думает, что у неё это внимание есть, только нечто рассеянное предобморочными точками перед глазами. она никого из них не гладит, позволяя себе верить в приснившийся перелом запястья. цзыюй повторяет ровно три раза, чеканит как может, чтобы выдавить из себя хоть толику уверенности и весомости причины, почему к ней нужно поспешить домой. — мне тоже приснились кошмары, — момо трёт глаза руками. — такое случается? ей обязательно жалко цзыюй. ей обязательно страшно и хотелось бы с кем-нибудь вместе пережить до полудня. до встречи с саной, которая обещала навестить её и приготовить вместе что-нибудь из их любимых японских блюд. ей обязательно — от беспокойности и измотанности у момо нет сил сострадать. у неё нет сил услышать и обдумать, и она продирается сквозь сонливость и звон в ушах, в надежде, что уцепилась за слово правильно и подходяще для контекста разговора. кто бы сейчас успокоил её? — нет, пожалуйста, момо. момо. момо, приди ко мне, — цзыюй тошно от подступающей иррациональности. это неправильно, ей кажется. неправильно и неловко. ей не стыдно просить помощи, наверное. тут что-то другое — смешанное со стыдом, уязвимостью, дурацкими снами и звонком дахён. ухо от приложенного телефона горит и ноет в акте самосожжения, клеймом собственной глупости, за которую цзыюй себя съедает изнутри. она боится дахён — она жаждет дахён. — у тебя просто кто-то рядом есть и ты шифруешься так? — момо сжимает пальцами твердую переносицу и под давлением вдыхает жизнь обратно. светлеет сильнее, разряжая комнату летающей пылью и редкими звуками птиц. — я одна. очень одна, понимаешь? — она не надеется, что кто-нибудь понимает это одиночество и жрущий страх. ей пора признаться, что пора его заполнить, чтобы от облегчённого дыхания воздух не раздавил лёгкие. — просто приди ко мне, приди. — подожди меня, ладно? момо сдаётся и сбрасывает звонок с одеялом. ей тоже одиноко, до горящего горла и дикого страха оставаться где-то тут, с ожившей обидой и вещими кошмарами, со сколотой паркетной дощечкой. она поднимает бу и добби на руках, морщась от боли снов и вполне реального пулевого ранения. цепляет поводки на кольца ошейников и не пытается собираться как-то ещё — только поправляет сползший край шёлковой рубашки от пижамы. ей её подарила джихё с самой радостной улыбкой, а сана оставила под ёлкой на рождество потрясающе-синий комплект постельного белья. чтобы сочеталось по цветам и создавало уют. момо неуютно проворачивать ледяной ключ в замке и чувствовать его обнажённой грудью через нагрудный карман. трудно удерживать два поводка, намотанные вокруг ладони — она позволяет себе идти прямо по опустевшей дороге, когда отпускает взбудораженных псов на раннюю прогулку до определённого дома. шнурки кед по-дурацки попадаются под подошвы и ноги почти вываливаются из них. момо вдыхает поглубже, когда смотрит влево, на зашторенные окна второго этажа. в сторону линии не слишком пляжного тоненького пляжа — спальня, куда наён её привела однажды и опрокинула на кровать. правее — момо не знает, что там место планирования и совершения преступления. знает, что чону и ёну крепко спят и скоро должны уезжать к бабушке на каникулы в сувон. тогда наён ей обещала видеться почаще, проводить больше времени вместе, насколько это возможно, скрываясь от жены. обхватывала щёки двумя ладонями и целовала влажно в губы. живот скручивает — момо старается выгнать отголоски сна и отчаянно вытащить из себя непосильный давящий груз. вытащить из себя плотно застрявшими занозами ножку стула и обратно уважение и дружбу чонён. вытащить свободную руку из запутанных поводков, позвать к ноге бу и добби. и ради интереса прикоснуться к потеплевшему металлу почтового ящика. на удивление, пустой и открытый. вывернутый внутренностями наизнанку от вчерашнего. — я с собаками, ничего страшного? — нет-нет-нет, всё хорошо, — цзыюй сгорбленно сползает со стула и нерешительно застревает. она не тактильная, но сейчас кажется очевидным и необходимым прикоснуться к момо. послушать её сердцебиение и упиться тем, что она живая, дышащая, пахнет уличной пылью и чем-то непонятным, из смеси стирального пара, запаха тела и выветрившегося шампуня. пахнет теплом. — мне не с кем их оставить, — в такую-то рань, естественно. утренняя дымка рассвета медленно наполняется светом и падает на лакированный стол. — не боишься? — у меня дома, там, дома, — цзыюй кивает в сторону, дрожащими руками гладя по лбу бу. или добби. вот она их не различает, если честно. — есть много собак. и кошки тоже. — классно, наверное? у меня нет кошек, — момо жмёт плечами вполне естественно и незаметно. нет вообще сил двигаться и что-то делать и она смотрит на цзыюй с просьбой лечь хоть куда-нибудь. ей до головокружения необходимо выспаться. цзыюй тоже хотелось бы выспаться — после внезапного похорошения, стало так плохо и невыносимо. не выносимо, как сор из дома, как собственные секреты и внезапно живая момо из сна и из реальности. позволяющая себя обезличенно обнять от усталости и сделать всё, что хочется. становится спокойней. она просыпается второй раз.

***

в горном санатории было хорошо — несмотря на то, что дахён ненавидит эти скрипучие панцирные кровати. они выкрашенные эмалированной белой краской и очень громко визжат цепями при перевороте. в санатории было хорошо — несмотря на то, что она давно здесь не была и делала вид, будто бы всё хорошо, всё в порядке. собственные вспышки гнева стали вроде как последней каплей перед тем, как окончательно сдаться и снова вернуться туда, где жизнь была в более мягких и не очень раздражительных условиях. вернуться впервые. впервые обратиться за помощью не к самой себе и самоанализу. дахён не впечатлилась помощью психологов, но вдоволь насмотрелась на прозрачные ледяные ручьи и замысловатой формы камни. обошла небольшую рощицу от и до, сплела по венку из полевых цветов на каждый день и постаралась отвыкнуть от осознания, что первый поход за психологической помощью был похож на отличные каникулы. наверное, это отчасти даже хорошо? она не знает и не хочет знать, когда получает свою выписку и тут же её раздирает в мусорное ведро на выходе из главного корпуса. чеён она наврала, что помирилась с родителями и постарается восстановиться и отдохнуть дома. цзыюй она не сказала ничего и с сожалением смотрела на один пропущенный ночью. видимо, что-то случилось? у неё в душе что-то случилось и взъелось беспокойство. за себя, собственную голову и помутнение от вседозволенности. разрешение выживать по собственным правилам и потаённое отчаянное желание, чтобы её любили. так ведь ли хороша дахён в любви, как в подстроенных и скрытых с ювелирной точностью убийствах? так ли она хороша в любви? цзыюй молчит, сидя перед ней в гостиной. она, наверное, рада и смущённо улыбается, сжимая руки на собственных коленках. подцепляет край юбки, комкает и разглаживает. дахён непроницаемо разглядывает стерильно-ровно расставленные вещи и отсутствие пыли на любой поверхности. — я рада, что ты приехала. я скучала по тебе. дахён не спешит снимать своё пальто с покрасневшими разводами от краски, дождей и собственных грехов. смотрит на цзыюй и тоже думает, что скучала. что влюблена до боли искаженно и на грани с каким-то издевательством, чтобы быть единственным владельцем чего-то подобно прелестного. скучала по напряжению от ощущения превосходства в любой ситуации и по милому личику напротив тоже. цзыюй улыбается с наклоном головы и ловко скрывает желание спросить самое очевидное — и выдать себя. перед ней стоит дахён, не менее после всего желанная от симпатии и интереса. непроницаемая и потенциальная. на языке вертится прямой вопрос, который хорошей и прелестной леди вообще не следовало бы задавать просто так без заигрываний и прелюдий ради приличия. без стратегии и осторожности с равноценными шансами остаться убитой ровно по предсказанию записки. — и я скучала, — дахён ниже на голову и мажет холодным кончиком носа по шее. вдыхает глубже и прикрывает глаза. несмотря на все глупости, импульсивности и секреты, кажется, её очень ждали. ей беззащитно и уязвимо, вместе с тем, так хорошо. — ты не представляешь, насколько. — представляю, — хочется ещё попутно признаться в любви, цзыюй держит голову холодной с холодным кончиком пистолета у шеи. сейчас жарко до безумия от летнего полудня, чтобы дахён так мёрзла и чего-то искала, цепляясь руками за предплечья, потом выше. — ты, мне кажется, взволнована? — может, просто рада тебя увидеть. — нет, — дахён рада и бесприкословно верит, даёт себя обмануть на правде. но додумывает между строк по бегающим глазам и странно быстро бьющемуся сердцу тревогу. — ты рада, но переживаешь всё равно. я ошиблась? — не совсем. просто, знаешь... я нашла кое-что перед твоим отъездом в почтовом ящике. цзыюй начинает заискивающе, когда отнимает от себя дахён обратно и усаживает её за стол. ей страшно произносить нечто подобное вслух, будто обвиняет в преступлении и выносит приговор на пожизненное осуждение в мысленной тюрьме. но за собственную жизнь почему-то страшнее сильнее, чем возникают тёплые чувства влюблённости в свою странноватую соседку с очень интересными губами. дахён приподнимает брови и приоткрывает рот. ей неловко говорить о том, что они даже не попрощались толком во время позорного побега после домашней перестрелки. стыдно, потому что это была перестрелка от её агрессии и злости — потому что у них с цзыюй влюблённости, тонко-душевные переглядки, касания кончиками пальцев к запястьям украдкой и очень малословные признания. это же как-то неправильно, обещать, доверять и не выполнить? — прости, но я не оставляла никаких писем на прощание. это знаешь ли, — она нервно усмехается, с уколом ревности и с тем, что кто-то, видимо, успел начать ухаживать так за её определённо-любовной собственностью. немыслимо и не похоже на правду. она слушает внимательней, даже не выстукивает по столу пальцами. — глупо, спутать меня с кем-то другим. — если ты называешь это прощальными письмами... — у цзыюй стихает голос. ей кажется колкой усмешка и отстутствие перемен в эмоциях, поведении и голосе. может быть, наён и нагло солгала, но это ещё необходимо проверить как можно скорее, пока оно вот-вот и в руках. едва ли ускользает в искреннем непонимании и сильно-карих глазах. — мы бы не попрощались навсегда. и я правда ничего тебе не оставляла, — дахён чувствует, как уменьшается в размере от собственного стыда. ей плохо, что она не нашла достаточно сил прийти и что-то сказать, даже если она всё равно вернулась обратно, как будто ничего не произошло ни с кем. но ей кажется, что цзыюй пассивно давит на неё непрозрачными намёками и упрекает. цзыюй кажется, что её держат за дуру — насколько бы вообще убийца стал говорить правду собственной жертве о том, что её ждёт дальше. но дахён звучит вполне естественно и уверенно, как будто и правда впервые слышит о подобном. — наён сказала, что видела тебя рядом с моими домом, поэтому... я подумала, — она стушёванно говорит правду, подворачивая нужным боком под косым углом. проще представить это как милую ошибку и попытку представить романтичные прощания. дахён злобно от ощущения ревности и непонятности. видимо, кто-то правда попытался как-то добиться внимания цзыюй? только почему не цветами, не подарками на крыльцо, глупыми клише из романтических фильмов, а глупыми письмами? дахён не считает этот метод плохим, она считает, что цзыюй слишком хороша, дорога и намного выше по статусу детских ухаживаний. она не ревнует, ей просто сложно ухватить о чём они говорят, от страха потерять эти переглядки между ними. — я правда приходила. попрощаться. потом передумала, испугалась, и ушла. что-то не так? — она сводит брови к переносице от подозрений. если тут примешана наён не как тупой предлог или выдумка о возникших странных письмах, стоит насторожиться. потому что суёт свой нос куда не нужно. — да, наверное, что-то не так. дахён кивает вверх — не отвечает, но просит продолжить. цзыюй приоткрывает рот и замирает с удивлённой "о" на губах. выдыхает и обводит языком зубы — ловит на себе тягучий взгляд напротив и теряется. между ними абсолютно напряжение. — знаешь... забудь, это не так важно? — она сдаётся и жестом подзывает дахён к себе. сталкивается с ней лбами и устало смотрит в пустые глаза напротив. ни одного ответа, ни одного намёка, просто ничего, кроме блеска отражений в зрачках. — я просто скучала, и мне хотелось бы, чтобы ты делала что-нибудь подобное, оказывала мне знаки внимания, ладно? она находит себя даже не во лжи, а в очень обнажённой правде, которая сейчас кажется естественной и нужной. ей просто нужна дахён, искренние и разделённые чувства, неловкие ухаживания с вполне материальным подтверждением. ей не нужно дарить белое золото и дорогущие картины, а потом ужины в самых потрясающих ресторанах — это было пройдено с дэхви и постылым браком, кольцом о помолвке и загашенными свечами. просто бы подарить немного правды и вполне себе правильной влюблённости со сбивчивым почерком? цзыюй целует дахён, хватается за её лацканы и просит просто не врать. всё равно тревожно и страшно за происходящее — записка, угрозы, наён, убеждение, ужасные кошмары. цзыюй съедает страхами себя изнутри и нуждается в дахён на отчаянной грани, от желания отдаться убийце в руки, до слёзного умоляния защитить и спасти. дахён целует в ответ. хватается за шею и просит тоже не врать. ей нервно от того, что нечто из вне угрожает ей и беззащитной симпатии, которая вот-вот может разрушиться. ей плохо от эфемерных соперников рядом, от воспоминаний, как хладнокровно она разделалась с дэхви и как не хватит сил справиться с этим снова. сколько поклонников у безумно красивой женщины напротив есть, существует, будет и исчезнет при загадочных обстоятельствах? недавний разговор нагнетает что-то и дахён несдержанно сжимает руки на шее. мягко, упруго, ощущается биение сердца. ощущается немая просьба ослабить хватку и пробуждающий жажду животный страх напротив. — срочно, срочно, срочно, — наён выбегает из дома и тянет за рукав чонён. старается изобразить очень естественную тревогу и страдание от того, что планирует. сейчас главное хорошо сыграть. — дахён зашла в дом цзы, она её сейчас убьёт! джихё и сана бегут в соседний дом быстрее всего на свете и отчаянно верят естественным крикам и слезам наён. где-то во время бега стираются подозрения, почему вдруг она так уверена, что дахён приехала сразу убивать? наён кричит громче и уверенней — ей очень тепло и хорошо, с чувством желанной победы и отлично разыгранного представления. она тоже не знает, что они там делают дома и сколько, просто случайно ловко воспользовалась знанием-слухом, что некто знакомый вернулся обратно и увиденным променадом до знакомой двери. главное только убедить каждую поддаться панике и поверить в собственную версию. момо отлично верит. после душевных разговоров с цзыюй по ночам ей плохо и она тоже спешит. цзыюй сдавленно хрипит и отрывается от губ напротив — воздуха не хватает. не хватает сил вырваться.