the way life goes

это атака не на жизнь, а на смерть — паническая атака. цзыюй задыхается в собственных мыслях, в животном страхе сходит с ума от биения сердца. руки на шее сжались не настолько сильно, чтобы её убить и задушить в самом искреннем позыве ненависти. но достаточно, чтобы суметь довести до метки и разбить тревожностью. — всё в порядке? — дахён не отпускает, но расслабляется. её пугает агония, расплывшаяся перед глазами страшными кругами и парализованным телом. её пугает, что вместо ответа цзыюй только хватает ртом воздух, как будто вот-вот всплыла из-под толщи воды и пытается надышаться, чтобы не потерять сознание и насладиться спасением в последнюю секунду. между ними нет никакой воды, нет причины тонуть и задыхаться — обе осознают, но тянущий страх смыкается вокруг шеи сильнее. цзыюй шумно вдыхает и вдыхает — спасение настигло едва ли и хочется надышаться им сполна. — не... — цзыюй мотает головой влево-вправо, как игрушечный болванчик. ей туго, ей плохо, ей жарко, холодно, больно, страшно — абсолютно плохо. ей хорошо, замечательно, просто на пике и острие — от адреналина в защиту вступает эйфория. на последнюю букву просто не хватает сил и воздуха, когда взволнованная дахён перемещает раскалённые ладони на щёки. дышать становится немножко легче и цзыюй тыкается губами вперёд, ей бы сейчас отчаянно найти спасение в дахён. между ними как-то всё так завертелось и превратилось в зависимость. она стала зависима от внимания и влюблённости, заметив отстутствие вечно присутствующих с детства обязательств, норм приличия и обручального кольца кабалой на безымянном пальце. их лбы сталкиваются и в ушах звенит сильнее от удара. дахён стала зависима от того, что давно желаемое становится осязаемым и к ней тянутся. давно измученная самобытная душа получает то, чего желала — она целует цзыюй. не слышно ничего, кроме рассыпающегося треска мысленного стекла. где-то на улице кто-то кричит — дахён концентрируется на дыхании напротив и на задыхающейся цзыюй. выцеловывает послания, начинает со лба и останавливается на кончике носа. цзыюй магнитится ладонями к плечам и не хочет останавливаться. её бьёт тревога со всех сторон и даже предательски изнутри напоминает об опасности и одновременном спасении в каждом вдохе, поцелуе и прикосновении. она тянется и позволяет, подставляется и закрывает глаза, отворачиваясь — дахён защитит, ведь так? дахён убьёт, абсолютно? дахён осторожничает и сама боится, что делает что-то не то. крики из вне усиливаются и становятся разборчивее. ей тоже становится внезапно тревожно от осознания — хотя бы один из голосов однозначно точно принадлежит суке, сующей свой нос куда не следует. дахён не то чтобы проницательная, но ей показалось, что что-то изменилось после прошлого покера. наён с ней ещё не виделась; они вообще все не виделись, потому что первой хотелось увидеть только цзыюй и побыть в любовном равновесном умиротворении. с чонён же всё получше? хотя бы она не заслуживает измен за собственной спиной в доме. дахён расценивает двойной стандарт, забывая, что убила мужа своей любви, только чтобы её заполучить — это ведь другое, правда? разные секреты, разные правила. — не смей! слышишь?! — чонён агрессивно одёргивает за руку наён к себе и обнимает её посреди улицы. всё слушаются, как будто приказали не только наён, которая взбудораженно кричала, что стоит брать, пока горячо. чонён, конечно же, так не считает. хотя бы потому что питает отголоски уважения, доброты и мягкости к дахён — как минимум точно знает, на что она способна и как умеет стрелять. знает, что она выборочно совестливая и тех, кто дорог, не тронет. в прошлый раз все вполне ясно были предупреждены об опасности и об использовании последнего шанса уйти живыми. момо отбегает за их спины и смотрит на чонён с надеждой и просьбой защитить. ни у кого не хватит сил справиться друг с другом. они как разбитый фарфор и сана не может понять, что сделать, чтобы собрать осколки воедино — вгоняет один в поясницу дахён. два других, как себя и джихё, прячет в ладонях ровно по исколотому изгибу. третий осторожно прислоняет со своей стороны — этот осколок похож на момо. где-то там хлипко цепляются остальные и тут же рассыпаются обратно. у фарфоровых котят после падения сколоты ушки и разбиты коленки. у подсвечника узор запятнан застывшим воском от догоревшей убитой свечи. чашка на весах имеет наметку-трещину на ручке. — остановитесь, вы разве не понимаете? — у чонён в голове устраивают сражение самые настоящие сомнения, начиная от того, что наён очень сильно врёт и даже если в доме на конце улицы что-то происходит, то вряд ли настолько похожее на безжалостное убийство. неужели дахён настолько идиотка делать всё под носом у всех? джихё считает это вполне идеальной тактикой. не у каждого преступника хватило бы такой наглости — наён с момо переглядываются между собой, не решаясь помогать друг другу, пока что оставляя свои страшные секреты на самом видном месте и дальше. — вдруг она снова вооружена? — сана осторожничает, когда они подбегают вместе с джихё друг к другу. она жмётся поближе и точно знает, что не переживёт, если кто-нибудь из них сегодня умрёт. не только из них двоих. — о чём я всем говорю? вот именно! если она вооружена, что ей не составит труда перестрелять вас и всё, — чонён взмахивает руками и случайно дёргает наён, которую до сих пор держит в хватке. она сжимает зубы от болезненного толчка и выдыхает. ей очень срочно нужно заставить всех побежать в чужой дом и ловить преступницу. она уже успела поверить в свою собственную ложь — разве это не залог успеха? — в полицию звоните! звоните быстрее! — она покрепче сжимает руки, в которых до сих пор стиснута. так даже будет лучше, если шум и страх людей в форме застигнет всех врасплох. ей неважно, что за ложные вызовы всегда существует наказания, как и за дачу ложных показаний. важнее сейчас ликвидировать дахён и отомстить ей сполна. вместе с ней будет уничтожена их общая с момо тайна. — а если она там вообще ничего не делает? наён больно от того, что чонён сжимает её отнюдь не по-любовному и без нежностей. теряются мягкости и нежности, за которыми бы потянуться к момо. больно, что на фоне маячит ощущение провала и исчезновения превосходства и отсутствия доверия. больно — чонён ей не верит, видимо. ей срочно-срочно необходимо и важно сделать это, как надо. убедить всех ворваться в дом и поймать дахён — растянуть пытку. и время растягивается — цзыюй замирает и опускается на стул, не выпуская чужие плечи из пальцев. — останься, пожалуйста, прошу, дахён, дахён, дахённи. дахён слушается. из-за разницы в росте остаётся стоять рядом с сидящей цзыюй, прижимает её голову к груди и кутает в тонкое пальто. на лацканах расцвели кровавые гвоздики и желание уничтожать снова. — я здесь, здесь, здесь. всё хорошо? цзыюй вообще не хорошо. она вдыхает запах одежды и позволяет себе заплакать от страха — риски и ириски прижимаются к ней и липнут со всех сторон. она всё равно жаждет дахён — всё равно её боится. и находится на грани с отчаянно бьющимся сердцем, задыхается и сходит с ума, не слышит практически ничего из-за шума. ей плохо. она хватается за спасение одной рукой. дахён стоит неудобно и ей не совсем видно, что происходит за окном — другая часть выверенная и много раз поправленная, чтобы было ровно, закрыта плотной шторой. она закусывает губу и гладит цзыюй по затылку. — то есть, вы мне вообще не верите, да? — наён мнётся и истерит, ей страшно и отчаянно. ей надо всех убедить в обратном и не поддаться эмоциям. — вот, значит, как? чонён закатывает глаза и приподнимает наён под грудь, чтобы повернуться спиной к дому. ей хотелось бы провести свой выходной без новых драм и подозрений о наличии психических заболеваний своей жены. без сомнений, отчаянно доставляющих проблем — наверное, после того, как подозрения в измене оказались ложными, нужно что-нибудь ещё, мешающее привычному спокойствию? наён хочется в моменте расплакаться от болючего укола осознания, что никто ей не верит, видимо. каждая смотрит с подозрением и морщится-хмурится, не спешит, как в первые пять секунд гнаться вперёд. неужели, она не так убедительна? неужели, она не так хороша и что-то не сделала или ошиблась в предположениях, чтобы всё получилось? ей как доза нужно провернуть всё и сломать чью-то жизнь, в отместку за то, что её тоже переломается лодкой не о скалы быта, а будет сожрана змеями измен. дахён приоткрывает рот и языком подпирает зубы справа. скалится и старается высмотреть, что там на улице. все невероятно быстро затихли и специально её обманули. она не боится, что преступления, убийства, обманы и спрятанные трупы когда-нибудь раскроют — у неё нет так всё хорошо с совестью в некоторых вопросах, чтобы жить с тяжким грузом паранойи и раскаивания. в конце концов тварь она дрожащая или право имеет? в конце концов, чеён должна же быть где-то рядом? лишь бы не в этой гуще домашних детективов с поздним подростковым желанием играть на улице в расследования. — она там. она, блять, там, — наён старается вырваться и чувствует, как момо с сожалением смотрит на неё. возникает ощущение, будто бы всё только делают вид, что слушают, а сами со скорбью между собой признают, что пора звонить психиатрам. — и вы это знаете. вы знаете, и вы видели записку! если вы так боитесь, что она вас перестреляет, значит, сами знаете, что это возможно. — ладно-ладно-ладно, — джихё машет ладонями вверх и старается намекнуть, чтобы все замолчали. кроме наён никто и не говорил. — мы втроём осторожно пойдём внутрь, а вы решите свои проблемы потом, окей? она многозначительно замолкает и приподнимает одну бровь. момо чувствует себя пойманной — и точно знает, что раз уж сана не знает о её секретах, джихё бы точно не говорила подобное. значит, это укор в сторону плотно сжатых до побеления запястий. — вызовите полицию, если что пойдёт не так, отсюда вы ж всё увидете? — вы идиотки, тупые идиотки, — чонён мотает головой и слегка разжимает руки. ладонью давит на голову наён, чтобы та прижалась к её плечу в каком-то подобии объятий. — если вдруг она достанет пистолет снова, то из дома вот сюда попадёт легче лёгкого и всё! может, хватит играть в героинь уже и видеть во всём подвох? чонён, конечно, и за подругами пошла бы куда угодно, но ей кажется это совершенно глупым и не имеющим под собой оснований. она смотрит на джихё с надеждой, как на последний отголосок адекватности, и искренне верит, что та предложила этот тупой план, как поддакнула детям, чтобы предотвратить катастрофу. джихё сама не знает, кому она поддакнула — инстинкт самосохранения и животный страх бьются внутри жгучим адреналином. запал решительности не иссякает. они смотрят друг на друга ещё пару секунд — момо и джихё срываются с места и бегут по направлению к дому цзыюй. задыхаются и стараются не шуметь сильно, пока пытаются найти способ зайти не через дверь, чтобы выиграть себе хоть немного преимущества, если вдруг наён права и не истерит, потому что что-то изменилось. сана зажимает свой рот рукой и бежит за ними. в её половине отчётливое осознание, что джихё без неё не справится — сана и сама без неё не сможет. цзыюй страшнее и тревожность не отпускает. чувствуется на необъяснимом уровне и беспокойство дахён, которая дёргается и тут же старается расслабиться. — всё хорошо? — да, да... тебе лучше? — она растерянно продолжает гладить чужой затылок и чувствует, что потеряла из поля зрения две бегущие фигуры. ей правда нечего скрывать, в какой-то степени. ей просто тревожно и неловко, как будто их поймают на романе, который запрещён. по крайней мере, дахён себя так убеждает, бахвалится в собственной голове, что не боится наказаний и не стыдится ни разу. она не дрожащая. может быть, на капельку просто тревожная под ситуацию? — нет, мне нет. цзыюй испуганно вздрагивает, когда слышит с каким-то грохотом открывается дверь и внутренне сходит с ума от всколыхнувшихся от сквозняка штор. неровно. громко. страшно. она вдыхает и осторожно прикрывает глаза, расслабленно уткнувшись в грудь дахён. — стоять!!! — джихё спотыкается об порог и запинается об ковер, чуть ли не падая. где-то дахён уже это видела. она чуть ли не падает и кричит скорее самой себе, а не пойманной с поличным убийце, прижимающей к себе очень побледневшую и безжизненно не двигающуюся цзыюй. в панике момо нападает и старается бить наотмашь. промахивается — и не встречает сопротивления, утягивая дахён за собой под руки. — ты её реально убила? — джихё задаёт самый иррациональный вопрос из всех, когда ловит в свои руки падающую со стула цзыюй. она с едва ли красными отпечатками на шее, с закатанными глазами и очень не похожа по температурным ощущениям на живую. на куклу, скорее. — она потеряла сознание! правда! правда! правда! дахён не может сопротивляться, когда жёстко ударяется коленями об пол и наблюдает, как момо помогает поднять тело со стула и с благоговейным страхом и трепетом на собственных руках вынести из дома. на губах невольно гнётся улыбка — судя по всему, у них с наён началась своя игра. это абсолютно её обидчивых рук дело и нет ни одного сомнения, кто же всё-таки добился своего. момо пихает цзыюй, которая всё ещё не приходит в себя, в машину и зовёт за собой джихё. дахён пользуется этим со знанием дела и сбегает под общий шум домой. она тоже любит мстить.