the way life goes

под суету домой — там пусто. она убегает с позором и вдыхает в себя жизнь обратно — цзыюй безжизненно перекидывается через плечо момо, заламывается ключицами вверх и роняет руки на землю. растворяется в автомобильном салоне под крики и панику вокруг. у дахён в голове цинковое безразличие и знание, что спасти себя было первоправильным решением. как писали и рассказывали во всех инструктажах перед полётами в самолёте — сначала кислородную маску на себя, чтобы потом оказать помощь другим. пока что есть секунды надышаться спасительным воздухом прежде, чем бежать спасать цзыюй. перед ней очень ужимисто неловко и до тошноты головокружительно. убежала, струсила и не вступилась. в оправдание, конечно, защищалась отчаянно и, видимо, не на жизнь, а на смерть. дахён не знает, что чувствует, находится на странном смешении всех миров и вселенных, на стыке космической материи и грозится распылиться на высокодисперсные частички в стакане. она опрокидывает жалкий стакан со стола уже дома — вбегает шумно, отталкиваясь двумя руками от стены. не ловит и не убирается. если честно, до самой потаённой глубины чувственной души плевать на стеклянную коронку с дном вокруг осколков на полу. на миг осознания — на цзыюй тоже плевать. знать свою правду важнее, чем оправдываться перед остальными. дахён метается с этажа вниз и обратно. дом не настолько хорошая крепость, какими бы невинными и чистыми не были её руки сейчас. пока за плечами посмертно немеет синий дэхви, вытягивает свои костлявые переломанные локти с фиолетовыми синяками соми и ещё кто-то безликий — она сама уязвимей, чем только может быть, как человек. с человеческим сердцем, ломкими костями и иррациональной паникой. — мы оставили детей без присмотра, слушай, я побежала к ним. следи за наён, ладно? — чонён просит сану и сбегает сама обратно в дом. ей больше не страшно за помешанность своей жены. страшнее за собственную целостность и ещё одну жертву. пока она бежит по ступеням и пытается найти взглядом чону и ёну — думает, что страшнее, чем сейчас уже не может быть. наён ведь в какой-то степени оказалась права или хотя бы обстоятельства сложились достаточно удачно и с правильной стороны. в театре теней ведь не так уж важно в какой из тысячи комбинаций сложить кусочки. главное, чтобы на сцене отразилось правильное сочетание. примерно, как оправданные целью средства. момо с кукольной осторожностью усаживает цзыюй и боится, что поверила в самую ужасную ложь. обмороки от страха не могут быть настолько длительными — даже если каждая секунда растягивается до часа по ощущениям, вместе с натянутыми мыщцами от панической неповоротливости, как во сне. она зовёт джихё беззвучно, из-под звенящей тишины. ей необходима помощь, ей нужно не оставаться наедине с кем-то, кто находится в суперпозиции. в живомёртвости. наён бежит за дахён по следам, как только вырывается из рук чонён. вдыхает раскалёнными лёгкими каждый след и ликование — вот теперь ей точно должны поверить. сейчас всё так завертелось, что распутать будет сложнее. преследует, как цель, ведёт на самом кончике ножа и на засечке пистолета. врывается в открытую дверь и повторяет путь по наитию. отталкивается двумя руками от стены с глухим хлопком, оставляя позади остальное. спотыкается об задранный ковер и чуть ли не напарывается на остаток разбитого стакана — от победы она вдыхает вместе с расплескавшейся водой и блестящими осколками оптимизм. этот стакан остался наполовину целым. у дахён дома подозрительно тихо. может быть, немного беспорядочно и разбросано. наён забывает обо всех предосторожностях и подходит к стене, завешанной рамками. ни одной живой фотографии, даже нет ни одной с чеён или родителями — только поставленные как хвастовство дипломы и грамоты. награды за победы на музыкальных конкурсах, что-то связанное с фотографией, первые места в соревнованиях по стрельбе и статуэтки, как призы. наён хищно улыбается от этого и тянется руками выше. она хватает одну. самую увестистую, напоминающую вытянутый кулак, поднятый в знак победы и силы. сжимает, потому что это тяжелее, чем предполагала, и замирает, слушая нечто похожее на шорох. — насмотрелась? — дахён осторожничает. она пришла с пустыми руками и старается убедить в этом наён, не пряча ничего за спиной или как-нибудь ещё. — ага, красиво, — наён укалывает это страхом под лопатку. осознание приходит липким холодком после очень влажной жары. она боится смотреть назад, за собственную спину и испуганно смотрит в стенку. — не знала, что ты такая... — какая? — разносторонняя? дахён кивает и издает что-то вроде одобрительного звука. да, она такая, спасибо, что заметили, — наён оборачивается на пятках полностью и подпирает снизу ладонью статуэтку. примеряется шоковым ударом. если попасть в висок, секрет умрёт вместе с ней и останется только умело наврать следствию, что это всего лишь превышение самообороны, не более. примеряется и дёргается, только почему-то не нападает и смотрит в глаза напротив — у дахён размазалась подводка и глаза перестали острить. осыпалась тушь и смазалась помада. с синяками под глазами и очень оттенённым лицом она выглядит замотавшейся и взрослее, чем есть. — спасибо, конечно, — она начинает издалека, приглашая наён осуществить задуманное. осторожно делает шаг вперёд, потом ещё один и дальше, чтобы обойти вокруг. — но ты ведь пришла узнать не обо мне побольше? — да нет, вполне себе для этого. наён уже плохо от желания разбить чужую голову, от естественного страха и точного осознания в секунду — вот это она слабачка и зачем-то сострадательная. мстительная, но из безопасного места, а сейчас она далеко от надёжной чонён и бесконечно готовой за неё подставляться момо. в руках теплеет металл и разливается страх. — о, тогда у тебя отличный шанс, — дахён давит самую слащавую улыбку, понижает голос, чтобы его тягучесть можно было разрезать ножом и выпадает вперёд, к спине. устрашение срабатывает. — воспользуйся им правильно. наён страшно и больно. она толкается отчаянно, по инерции тянется за тяжёлой металлической статуэткой и готова падать в беспробудную бездну, куда её отправит нож под рёбра, пуля в сердце или что-нибудь ещё, придуманное от тревожной паники. между ними тишина, только шумные выдохи, когда дахён хватается за запястья и болезненно сдавливает по горячим следам от чонён. она тоже не контролировала своих сил. на стене остаётся скол — наён с визгом отбрасывает своё оружие и промахивается. громко, металлически и болезненно. дахён жадно хватается за предплечье, пробирается жутко и цепко пальцами выше и похожа на злобного ядовитого паука. наён страшно и больно от каждого прикосновения, она тянется к дахён и тянется, почти как к надежде. потом отталкивается и думает, что тонет — по ощущения совпадает. волны это руки дахён, палящее солнце её полные злости глаза и лицо, а отсутствие воздуха высасывающий страх. — ну так что? интервью отменяется? — дахён не настолько сильная, но пользуется слабостью с умом. она тяжко дышит и старается держать наён в поле зрения и в руках. от странного подобия драки обе измотались и опрокинули стол вместе друг с другом. — нет, просто жду, когда прибудет пресса, — наён огрызается, но не сопротивляется от усталости. с трудом вдыхает от давления рук на рёбрах и смотрит куда-то в потолок и отблески окна на нём. остальные, наверное, даже не заметили, как она убежала, и заняты другим. она разочарованно вздыхает, готовая расплакаться — поражение, видимо, даётся с непосильным трудом. специально посеянная паника не оправдалась, судя по тому, как она не находит сил даже поднять руку или позвать на помощь. на самом деле, не то чтобы их кто-нибудь тут услышал. наён зажмуривается и готова плакать. — вызвала полицию, чтобы помешать чьим-то свиданиям? ну ты, конечно, — дахён смеётся тоже на последних вздохах. реальная наён в реальной драке отчаянная, упругая, тяжёлая и очень неподвижная, чтобы откидывать её с себя или отбиваться от коленок в бока. — могла бы не так завидовать. — я и не завидую, идиотка. — о, я так и поняла. у вас же с момо всё цветёт и пахнет, можете даже не скрываться и ходить под ручку, где угодно. — не язви мне, — наён устало отворачивается. лежит послушно на полу, придавленная и не находит сил поднять голову вверх. откуда бы только дахён узнала о том, что между ними происходит? наён считает себя достаточно умной и осторожной в этот вопросе, чтобы не дать себя раскрыть, когда на кону стоит что-то вроде собственно брака, двух детей и привычного распорядка. момо здесь вроде приятного дополнения к уже имеющемуся — неужели, кто-то бы отказался преумножить свои богатства, если бы такие возможности у него были? наён не отказывается и хватается за всё. за возможности, за момо, за безумие и чонён — за дахён сейчас тоже хватается, не давая прикоснуться к своей шее. не хочется быть найденной задушенной намёртво именно сегодня. — не язвлю. просто говорю, что думаю. — тогда будь добра, расскажи, какого хера ты вообще лезешь, куда не надо? дахён удивлённо улыбается. у неё получается смешно с подбитой скулой — она улыбается только правой стороной лица, чтобы было не так больно. приподнимает брови и выглядит до глубины души расмешённой. наён даже становится неловко от этого. — кто б мне говорил о таком, онни. это не я лажу по чужим домам в поисках секретов, которые стоит растрепать всем, — дахён помнит, как впервые познакомилась с наён. ей, наверное, даже хотелось бы вернуться в прошлое. помнит, как разбилось её сердце, когда она узнала, что сделала наён, пока чеён не было дома. наверное, она бы и сама посмотрела что-нибудь подобное, если уж интерес бы взял верх — но сейчас дахён, как непосредственной участнице чего-то случившегося в прошлом, не хотелось бы, чтобы этот интерес вообще существовал и имел место быть. она ценит доверие и умеет держаться в стороне, потому что знать лишнее иногда опасно. конкретно здесь, ей бы совершенно не хотелось знать о причастности некой пак джихё к суду и решению дел с опекой. дружба с чеён от этого не разрушилась — только зазвенела впервые тоненькой трещинкой недостойности знать какие-то секреты. наён конкретно здесь не хотелось бы знать, что когда-то она прокололась в своём идеальном плане или выдала себя. раз уж даже чонён не знает об этом, когда всё происходит прям перед ней — с чего бы верить психованной идиотке, выстрелившей в момо? у наён запоздало мелькает мысль о шантаже и глупых совпадениях. — ага, а я не веду себя, как конченая психопатка, угрожая всем пистолетом. — обмен любезностями кончился? — дахён находит силы сжать наён посильнее. злость подступает к горлу. — ты просто дура, если думаешь, что не заметно, как вы друг на друга смотрите. как прячете под столом свои руки, думая, что это никто не видит. мне правда интересно, чонён тоже дура или просто так сильно тебя любит? у наён сжимается сердце вместе с ней и чужими руками на плечах — ещё немного и они сожмутся на шее. она тонет. и любит чонён всей душой. просто, оказывается, нашлось ещё немножко места и для момо. от угнетающей обстановки и страха хочется оправдываться. дахён снова улыбается. ей до безумия приятно видеть, как растроганно наён морщится и готовится расплакаться. не слишком важно по какой причине, главное, что она подбита морально и готова жалеть себя до последнего. — мне цзыюй кое-что сказала, пока ты не устроила этот цирк, — она продвигается дальше и надавливает уже на шею. наён всё ещё жалеет себя. — сказала, что ты видела меня у её дома. — а тебя там разве не было? — была. только вот, она упомянула кое-что ещё. говорит, я подложила какое-то странное письмо, — дахён играет вслепую. из всех аргументов у неё только силовое превосходство и измотанная наён на полу. может быть, какие-то тревожные обрывки слов цзыюй, которая сразу же постаралась замять эту тему и не рассказала ничего больше о случившемся. дахён начинает проявлять чуть больше тактичности. — не знаешь, о чём она говорит? — с чего бы мне знать? — ну ты же видела меня там, разве нет? наён тошно от наивно-удивлённой мордашки напротив, от подбитой скулы и невыразительности на лице слева. с дахён и правда сложно держаться в играх один на один. наён тошно от того, что этот допрос очень давит на неё — неизвестно, как себя вести. может ли дахён знать о том, что это ложь, и поэтому так вызнаёт признание? — видела. — ну так, раз видела, может, и видела, что же за странное письмо там было? а то мне категорически интересно. цзыюй чуть ли не рыдала, когда мне рассказывала, а я даже не в курсе, что же так её расстроило. наён злится на последние остатки сил и устало ударяется затылком об пол. естественно, она знает об этой ситуации каждую мелочь — потому что, сама её создала. не знает только, как отвечать и стоит ли выдавать себя. вряд ли, конечно, кто-нибудь поверит в слова дахён, которая так себе свидетельница. — а её спросить ещё раз не пробовала? — она скалится смешно и беззлобно, мечтая, что кто-нибудь их вдвоём найдёт. не могут все вокруг быть заняты только одной цзыюй. — ах да, ты ж её задушила, кого спрашивать, да? дахён осекается ровно на половину пути осознания. сдерживает себя в руках и исступлённо вглядывается в глаза наён, когда смыкает руки кольцом на её шее. она только что чуть не начала жалко оправдываться, что это всего лишь потеря сознания — в голове щёлкает другое подозрение. кто же мог заставить всех примчаться к ним в дом и был так уверен в убийстве? — я и тебя сейчас придушу, хочешь? — дахён складывает всё воедино и чувствует необычайный прилив энергии и воодушевления. и правда, всё сходится. нервная цзыюй осторожничает и иногда избегает касаний, невзначай, но вполне искренне расстраивается и говорит что-то о прощальных письмах и тут же горячо прижимается, как будто ждёт защиты и удара одновременно. упоминает наён, которая зачем-то погналась по следам домой и попыталась даже напасть — видимо, застеснялась и подождала приглашения. дахён не думает, что наён могла быть настолько решительной, чтобы мстить или узнавать что-нибудь. если бы всё было именно так, дахён бы скрывалась скорее от чонён, которая её не боится и знает насквозь. наён не хочет быть задушенной. наён хочет жить — в эту секунду очень отчаянно и очень срочно. она кричит так громко, как может, плачет, бьётся в истерике и просит дахён прекратить. дахён поднимает руки вверх, показывая, что без оружия и не опасна. делает это скорее вынужденно, чем с владением ситуации и собственным превосходством — за окном слышатся знакомые крики. у наён внутри ликует надежда на спасение и есть силы спихнуть с себя дахён, которая старается убежать. она хватается за перила и подтягивается на руках, чтобы подняться быстрее, чем просто бежала бы по каждой ступеньке без поддержки. — я выстрелю! — чонён вбегает, держа пистолет на вытянутых руках. ей хочется разрыдаться от волнения, когда она осматривает всю гостиную и замечает только одну неприметную наён. достаточно побитую и измотанную, рядом с опрокинутым столом. сегодня чонён всё-таки нервно и целостность жены волнует больше. она падает на колени, поднимая наён к себе. тревожно пересчитывает все её рёбра, надавливает на кожу в некоторых местах и на всякий случай прижимает к себе покрепче. испуганно целует всё лицо и сама чуть ли не плачет, поглаживая затылок. она чуть ли не сошла с ума, когда заметила, что наён рядом нет. — пожалуйста, пожалуйста, давай пойдём домой? пожалуйста, — наён наконец-то позволяет себе расплакаться. послушно льнёт к рукам и утыкается носом в щёку чонён. дрожащими руками обнимает за шею и бессвязно шепчет, что хочет домой, что любит, что скучает и очень-очень боится. — мы пойдём, мы сейчас пойдём, — чонён мокро от влажных ресниц на щеке. нервно от избитой наён. и неизвестно от исчезнувшей внезапно дахён, которая скрылась из поля зрения для неё ещё в момент, когда нашли цзыюй. дахён в панике разбрасывает вещи в спальне, мечется в соседнюю комнату, похожую на кабинет, и тоже крушит почти всё, что видит, — опрокидывает стул, потрошит ящики и хватается за папку с бумагой для оригами. выхватывает голубой листок и пишет на нём в спешке что-то вроде угрозы, а на обратной стороне имя. ей необходимо срочно убегать из собственного дома и снова в непонятливой спешке. только через дверь не получится — дахён чуть ли не вываливается в окно и ломает цветочные кусты под окном. их не жалко, а себя достаточно. дахён спешно вкидывает в почтовый ящик скомканный и помявшийся до жалкости листок и убегает. потом возвращается и вырывает его обратно, оставляя какой-то обрывок внутри — она ведь точно знает, что после их драки, у наён все поводы не пугаться подложенной записки, а указать на её автора. дахён в панике стучит в дверь. чеён открывает.