the way life goes

дахён отражается от стены разбитым эхом и ладонями с хлопком — у чеён дверь почему-то закрыта не на замок. она сводит концы с концами воедино и собирается в нечто целое. не разбитое после драки с наён, потому что справедливости ради статуэтку она всё же кинула точно в цель и оставила синеющую медальку победительницы. и просто — наверное, даже если чеён ей простит и убийство, уже совершенное или готовящееся, не так важно, дахён всё равно следует не обнажать деталей больше, чем требуется для сохранения дружбы. как оказалось, между ними есть недосказанности. — сейчас не время выяснять отношения, — чеён выходит с кухни запоздало и тянет указательным палец на дахён. ставит на воображемый прицел, приказывает. дахён склоняет голову на бок и смущённо улыбается, входя в игру. сейчас вообще не самое лучшее время для всего — скорбить, есть, пить, молиться, любить, уничтожать и решать что-то. время жестоко смиряться со своей участью и гибнуть, как она считает, пока хозяйничает в ванной и ополаскивает лицо и шею холодной водой. сильнее размазывает и без того слезший макияж и широко вдыхает металлический запах раковины. — а для чего время? — что у вас там произошло на улице? — так не время же выяснять отношения, — дахён дует губы довольно игриво и позволяет себе юлить, как только может. силы настолько на исходе, остаются варианты черпать вдохновение из безумия. — разве нет? — разве нет. ты знаешь о чём я. пока тебя не было, наён рассказала всем, что видела тебя. и начала она это после того, как цзыюй чуть ли не двинулась от страха, что она якобы следующая жертва или что-там-такое, понимаешь? чеён неосознанно злится. сейчас ей не хочется шутить и поддаваться странному веселью дахён — между ними трещины расходятся тревожными звоночками и грядёт землятресение перемен. хотя бы потому что чеён сама лично видела голубую бумажку, практически идентичную той, какие мелькали в руках у мины перед внезапно освободительным самоубийством. не то чтобы это было важным аргументом — на первых записках буквы были написаны простым карандашом или чёрной ручкой, чеён не нашла сил вглядываться. просто заметила, что они были тёмные, ровные и без сколов, как будто в спешке прорисовывали несколько раз. чеён в болью вдыхает и скрещивает руки на груди, выставляя выдуманный щит. у неё теперь три аргумента «за» и неведомое ощущение обмана на кончике носа, за который её и ловко водят. у мины чеён так и не увидела ни одной записки или письма, в которых было бы написано точное имя или что-то обличающее — скорее, при всей точности и выверенности букв, очень расплывчатое содержание и бесподдержательные угрозы. что-то вроде классических «мы все знаем, мы видели». кто они — чеён равноценно (не)хотелось бы знать. и дахён. чеён безоговорочно верит, что она бы не смогла так поступить. не для этого так долго бы и безнадёжно похныкивала вечерами о жалобной праведности дэхви, который плевать на это всё хотел и счастливо уматывал из дома. плакала и подбирала карты, чтобы покорить цзыюй, которая тогда казалась очень уж ровной, правильной и загадочной леди. не для этого бы прибегала сейчас очень помятой и явно избитой после криков на улице и внезапного затишья. на душе стойко оседает мутная буря. — ага, понимаю. мне наён тоже столько наговорила, представляешь? — дахён сдаётся и трёт ушибленное плечо с расплывающейся комками болью. она услышала недостаточно, на самом деле, чтобы строить какие-нибудь догадки. сама же сорвала наён с крючка, поддавшись на провокацию. — не представляю, — чеён душевно плохо и она смотрит на дахён. мечется, чтобы предложить помощь, лёд и собственное плечо, разделить, как тогда и практически всегда всё по-дружески. медлит, подстёгиваемая страхом и сомнениями. — тебя, там, кажется, пытались ловить. — о, ты тоже слышала, как кончено орала наён? — дахён выбирает тактику играть в дурочку до последнего. до последнего мраморного шарика, чтобы если проиграться, то наверняка унести бы всё в могилу. в себе она уверена, что не проговорится, не уверена только, что выдержит сердцем. — она меня и приложила так. чеён старается не отвечать. она бы поверила во что угодно, что ей скажи. помчалась бы по звёздам, как по скалодрому, сжигая руки об их заоблачные температуры, только чтобы достать что-то желанное для мины — она её же и приучила постепенно отвыкать. говорила и терпеливо ждала, чтобы чеён самостоятельно вырастила осознание, что не всегда стоит без разбора бросаться на помощь. что не каждый этого заслуживает. и каждый жестоко лжёт, выпрашивая помощь. может быть, она тоже лгала, пытаясь на примере общей знакомой нарисовать это. любой ценой. чеён больно — этот урок сработал не там, где было необходимо. соми выгравировала ножом необходимую жестокость, разложилась вместе с желанием помогать и вынужденным уходом с рабочего места в реабилитационном центре. дахён разлилась ушибленным плечом по кафельному полу с расслабленной улыбкой, вместе с отвержением. — как это вообще случилось, они всё-таки старались поймать тебя? — старались что? — дахён щурится невежливо и очень режуще. ей тоже становится нехорошо от подступающего подозрения в ещё одном ноже в спине. он ещё не воткнулся, но уже близко и холодит остриём место где-то под левой лопаткой. — так ты знала заранее? — не знала. — ты плохо, врёшь, ченги. ты знала заранее, да? они хотели просто поймать меня как якобы убийцу? — они не хотели, — чеён приоткрывает рот и разводит руки, но тут же замирает. они — это неправильно. это скорее она. скорее — наён. остальные по наитию, панике и выдрессированному инстинкту. у чеён есть поводы ненавидеть автора подложенной записки, потому что из-за них её жена убила себя. у саны и момо есть поводы ненавидеть и желать отомстить, потому что они втроём стали практически неразделимы. чеён не убирает третьёго фарфорового котёнка из подаренного ими на рождество набора. всего котят девять, по отражению каждой, с собственными секретами. у джихё поводы — равностепенны с саной, неделимы на половины. у чонён — чеён закрывает глаза и надеется, что она здесь не потому что спаивала её жену чем-нибудь психотропным или не помогала с этим. — но значит, что это они. только кто? расскажи, — дахён садится на пол окончательно. измотанная и остывшая до близкой потери сознания. у неё не хватило сил даже вытереться и капли жалобно похожи на слёзы. чеён тоже хотелось бы расплакаться почему-то. — наён, естественно. — ты правда думаешь, что она одна спланировала ловить меня? узнала, когда я буду у цзы, — дахён закусывает губу. она никому не рассказывала, куда пойдёт после возвращения, даже самой себе боялась признаться, от радости, что у них теперь могут развиваться более-менее полноценные отношения. она морщится и внезапно хочет закончить этот глупый разговор, который сама же начала. заранее чувствует, что не сумеет добиться желаемого ответа — его не существует. никому не нравится быть пойманным, обнаруженным и только по одной причине. дахён открывает рот и проводит языком по зубам. конечно же, это только потому что она знает то, чего пока что не знают остальные. она выдыхает с улыбкой. — ладно, забудь. знаешь почему всё это началось? чеён с надеждой смотрит на дахён и тоже видит в ней сейчас спасение. как в чём-то давно знакомом, надёжном и бесприкословном. она вот не знает почему это началось. что именно не так, волнует — в последние пару месяцев голова кругом. — почему? — потому что я видела их. — их это кого? — это как твои они. я видела ночью наён вместе с момо. — и что в этом такого? — чеён молчит, они много кого видели ночью. потому что ночью у них и происходило то, о чём потом нельзя никогда разговаривать и вспоминать, чтобы ни за что не сделать эти воспоминания существующими и реальными, а не глупой выдумкой. — а в том, что они обжимались и целовались в тот момент. и наён, видимо, очень обиделась, когда я в тот самый раз случайно или не очень намекнула, что им бы пора решить свои семейные дела втроём. жалко мне чонён, понимаешь? чеён тоже жалко. только себя и мину. у них всё было хорошо — по крайней мере, так считает чеён, всё же оборачиваясь с опаской. по бледным руками с прозрачными путями-вен проходит к глазам, каким запомнила, и хочет, чтобы время вернулось именно в тот момент, когда всё разрушилось. ей же вроде мина не изменяла? чеён тянет руку к дахён и помогает ей встать. над душой тянется странное сомнение и запоздалые подозрения в чём-то, что уже никогда не выяснить. её любовь лежала мертвенно бледная и очень жалобно красивая в гробу, чтобы позволить себе наглость задать подобные вопросы. кёнван считалась без вести пропавшей, чтобы спрашивать у неё, каким именно образом она дружила с её женой. чонён осторожно стояла за спиной вместе с дахён, пока чеён поправляла вложенные в негнущиеся руки цветы. — понимаю, — чеён с треском выламывает лёд и оборачивает его тонким кухонным полотенцем, чтобы приложить к уже налившимся плечам дахён. интересно, если дахён сумела раскрыть чью-то измену, даже если была случайной свидетельницей, пока сама подбадривала цзыюй делать то же самое — могла ли она по-дружески молчать? чеён мнётся и старается не разбиваться от наивности вновь. по крайней мере, она успокаивает себя, что теперь всё остальное стало не таким уж и важным. если это было легко соврать ей, то пусть он лежит в могиле вместе со всеми — и серыми жертвами, и мёртвенно бледной любовью. карабкаясь по воспоминаниям, чеён не цепляется ни за что подозрительное. о такой любви мечтала с детства, с доверием, каждодневным букетом цветов и даже ребёнком. это же и стало исполнением всех мечт и воплощением идеалов в жизнь — мина страдательно вздыхает в последний раз, чувствуя себя в золотой клетке, из которой и не очень хотелось бы сбегать. просто так отчаянно вышло. оступилась и, слетев с привычной жерди, разбилась. дахён ей как-то умно рассказала по секрету, что птица в клетке умирает счастливой и без каких-либо сожалений. потому что не знает, каково жить вне привычного мира, и даже не уверена, есть ли этот мир вне вообще. мина тогда кивнула и звонко цокнула чашкой по блюдцу на столе от возвращающейся истерики. она, пожалуй, до появления в золотой клетке летала выше оранжевых каньонов и знала жизнь совершенно иной. у них же с чеён было всё хорошо, кроме нескольких секретов, запрятанных так глубоко — мина глотает чай неосторожно на вдохе и давится им же в кашле. ей очень плохо от самой себя и тошно, что влюблённость в жизнь, себя и всех вокруг прерывисто слабеет и гаснет с пульсом. гаснет вместе с солнцем, заходящим за горизонт. — сильно она тебя… ударила, — кончиками пальцев по скуле, дахён морщится, но не отворачивается. чеён мутит от пронзительного взгляда напротив. жестоко тянет вниз и хочется попросить её же спасти — они ведь лучшие подруги, чуть ли не сёстры, и дахён всегда была решительней и спокойней. уверенней и рассудительней, в каком-то плане, когда дело доходило до эмоций. безжалостно отрывала ненужное и тащила рыдащую чеён далеко от плохих вещей. дахён умалчивает, что спокойствие и уверенность почему-то появляются только при наличии пистолета рядом. даже не так важно, у собственного виска или в руках. — красотища, да? думаю, она сейчас перероет все шкафы и ящики, если не забоится. — а с чего бы ей бояться? — чеён старается быть осторожной и дальше. заваривает чай и не мучает дахён изучением ран. она, видимо, так и не знает про записку. или ловко делает вид, что не знает. и обдумывает каждый шаг. у чеён нет поводов верить обеим, если так покопаться в голове и сердце. нет ни единого здравого аргумента принимать чью-то сторону, потому что, видимо, есть в чужих взаимоотношениях что-то особенное. но она собственными глазами видела записку и слышала, как наён приводила свои доводы, почему она права. не то чтобы, и оказалось правой в итоге, но теперь чеён отчаянно сомневается, не трещат ли это змеи предательства? она бы простила убийство. ей же дахён простила и помогла. и обе знают друг друга, как облупленных, чтобы открыто врать — даже если постараться, обе раскроют этот обман быстрее остальных, ударами по самым слабым и уязвимым местам. но не простила бы убийство кого-то настолько близкого. чеён ставит кружки на стол излишне напряжённо, проливая от жёсткого удара немного. — о, ты опять делаешь вид, что не знаешь? — дахён не спешит помогать и вытирать, как сделала бы раньше. она переплетает пальцы рук замком на поверхности стола и смотрит на чеён. — наён болтливая, ты же знаешь. — эй! — она не выдерживает и от скопившегося напряжения бьет кулаком по столу. а потом снова соединяет руки в замок, выдыхая более расслабленно. — прекращай! перескажу и для тебя сейчас эту историю с моей стороны. цзыюй вела себя со мной очень странно и что-то невнятно говорила, будто бы я подложила что-то. так что я должна была ей подложить, чтобы всё вот это происходило? чеён вздыхает с некоторым облегчением и отходит к тумбам. комкает столешницу в пальцах и где-то внутри радуется, что это не дахён. не она подложила записку и не она является кем-то потенциальным убийцей мины. она улыбается глупо и совершенно неуместно, но у чеён камень упал с души, чтобы думать о подобном. облегчение даёт дышать. дахён тоже радуется. от того, что судя по расслабленной радости напротив, чеён не было рядом с остальными — и она не видела, как бездыханное тело несла момо на руках. тревога расползается навязчиво и хочется срочно сорваться бежать узнать, что там с цзыюй. хочется соскучиться по ней и дахён сжимает кружку в пальцах. сейчас нельзя действовать необдуманно и тем более появляться где-нибудь рядом, даже если хочется. — ладно… меня позвали уже потом, но как я поняла, цзыюй нашла у себя записку, которая якобы похожа на те, что присылали мине. с её именем, все дела, и испугалась, прибежала к джихё домой, а потом ты уже, наверное, сама узнала. наён сказала, что видела тебя, и ты главная подозреваемая. — а что, записка похожа? — тебе сказать честно? — ну, естественно. — один-в-один. только мине присылали угрозы, а не её имя. у дахён пробегает улыбка и мурашки по спине. она не уверена, но скорее всего, наён и правда имеет к этому самое прямое отношение. ей становится очень лёгко после жалкой усталости и побитости — если сложить два плюс два, можно получить однозначный ответ. если найти того, кого винить, жить становится легче. а в их игре, так тем более, появляется преимущество. чеён думает, что убийца умнее их всех вместе взятых и отлично спланировал каждое обстоятельство. или, может, ему повезло, чтобы все сконцентрировались на борьбе друг с другом от подозрений. чеён уверена, что это кто-то из вне убил её жену. — цзыюй в больни!.. — сана влетает в дом чеён. буквально влетает, снова спотыкаясь об порог и падая на пол. она замирает, когда замечает побитую дахён за столом. чеён напрягается тоже и оборачивается, чтобы спросить. — наён не в больнице, но чонён бежала к тебе с пистолетом. смотри, ты сейчас доиграешься, — сана долго думает, чтобы что-то сказать и вытягивает указательный палец в защиту. ей страшно и тревожно, ей жалко и обидно за дахён. потому что её она хотя бы знала вместе с каждым травматичным переломом-переменой. наблюдала за каждый набитым синяком со стороны, потому что их дороги физически пересекались. сана и сейчас наблюдает за каждый синяком — один большеватый, скошенно размазанный по скуле, и выглядит болезненно. на плечах, под закатанными руками ещё несколько отпечатков пальцев и разводы от маникюра. ей жалко и тревожно окончательно. видимо, что-то случилось и она не знает, как подозревать и о чём думать. момо с джихё уезжали в панике и без новых сведений. наён довела её до слёз, сразу же исчезнув, и сане пришлось бежать к чонён обратно. — я уже доигралась, — дахён беззлобно жмёт плечами и делает вид, что всё в порядке. зачем-то бахвалится и расправляет плечи, когда смотрит на сану. им давно друг на друга наплевать. — вижу. — почему цзыюй должна быть в больнице? — чеён упускает момент, когда трясёт сану за плечо и пытается узнать хоть что-нибудь. дахён всё-таки что-то знала, но умолчала о таком важном. — момо подозревает, что её задушили. — её что? — чеён оборачивается. дахён абсолютно всё знала, и умолчала о самой важной детали, которая бы объяснила каждый синяк, панику вокруг и слова наён. может быть, она говорила правду. — и ты была с ней в этот момент? дахён молчит. вздыхает и бьёт наотмашь. признается во всех грехах и не кается. — и я была с ней в этот момент. чеён складывает два плюс два в однозначный ответ.