the way life goes

мина аккуратно перекладывает на столике развивающие карточки с цифрами. сначала двойку. придвигает, не отрывая от поверхности, указательным пальцем картонный плюсик и поправляет — навязчиво похоже на крест. примерно такой же, как сейчас упал на собственную жизнь и перечеркнул какие-то вещи. или на умножение каждой новой проблемы, хватающей детской ручкой всё подряд. она любит кибома, на самом деле. любит трепетно и в какой-то мере с привкусом ожоговой боли от каждой беззубой улыбки. потом вкладывает вторую двойку в своё уравнение. они ведь с чеён наравне и без степеней, корней и отрицательных знаков. по крайней мере, мина старается сделать вид, что в этот раз добро победит зло без суровых математических законов и принципов — если их развести выйдет пустота. эквивалентна нулю. ноль существует, но остаётся замкнутым между отрицательных и положительных, немым свидетелем, который не сдвинется с места. придвигает равно, придерживая двумя пальцами в уголке. если их с чеён сложить вместе, получится примерно то, что есть сейчас. мина расслабляется на секунду, сбегая за угол от навязчивой тревоги с фоновой музыкой, и ощущает влюблённость. ощущает счастье и умиротворение — она не жалет ни о чём, что сделала и сколько прошла, прежде чем обладать собственным домом на чеджу. заниматься любимым делом, пусть даже простые уроки балета никогда не сравнятся с сиющей сценой больших театров. быть для чеён примой их общей жизни дороже остального. мина добавляет четвёрку окончательным движением. вообще-то кибом пока что слишком маленький, чтобы учиться считать и изучать буквы даже по большим разноцветным карточкам с умилительными рисунками. мине почему-то хочется плакать, когда она смотрит на все появившиеся в доме игрушки. ей хочется сжечь их, разбить, скомкать и разорвать. уничтожить вместе с тем, что ей ненавистно — быть с чеён дорого для сердца, потому что приходится мириться с непосильным компромиссом. мина заглядывает в кроватку и протягивает свою руку, позволяя кибому ухватиться за её пальцы и слабо, очень невнятной изучающей хваткой держаться. это же всё, на что он пока способен. и мина даже не осуждает его — просто стискивает зубы и не улыбается в ответ. наверное, дети и правда не для неё. много ответственности и много труда, вложенного времени — мина готова была отдавать столько сцене и переломанным пальцам ног, чтобы потом столько же душевного переносить в движении публике. но не кому-то, кто всецело зависит от каждого её решения, требует своего пространства и защиты. мина слабо приподнимает уголки губ и осторожничает. обводит кончиками пальцев с оставшейся младенческой пухлостью ручки, слушает подобие звуков и думает, щекотит бока по мягкой распашонке и думает. отчаянно думает, как не своя, что кибом чуть ли не меньше подушки. и что он с лёгкостью без лишних следов задохнётся и исчезнет навсегда. как бы он не научился хорошо и ловко переворачиваться, ползать от бортика к бортику и сидеть — его ничего не спасёт. мина хочет расплакаться, когда смотрит на все появившиеся в доме игрушки. от бесячего умиления, которое в её системе координат кажется иррациональным и неуместным. ей бы сейчас вместе с чеён планировать их путешествие куда-нибудь в швейцарию или в высокие горные просторы без отягчающих обстоятельств. но чеён пропадает далеко и на работе. потому что сказала, что хочет достойно обеспечивать их и ребёнок требует больше, чем хватало бы им вдвоём. мине хочется рыдать — им вдвоём хватало всего, и денег, и мира, развлечений, воздуха и впечатлений, друг друга, в конце концов. дахён остаётся, к счастью, в пределах видимости, как всегда. из собственной тени наблюдает и всегда отчаянно защищает. мина просит её приходить почаще, чтобы спасать её от всего вокруг. от громкого одиночества, от давящего детского плача и от самой себя. и ведь никогда бы не подумала, что между ними хоть что-то возможно. они с дахён из разных точек планеты, из разных вселенных и систем координат, чтобы так пересекаться на графике из сложных жизненных функций. главной жизнеопесбечительной функцией является дыхание — и мина иступлённо задыхается, пока смотрит, как чеён радостно возится с ребёнком и счастливо ему что-то щебечет. пожалуй, в один момент у них с дахён всё же нашлась общая история. что-то вроде детей — хотя бы осознания об их роли внутри жалкого театра. у мины нет сожалений, когда она честно сознаётся-жалуется на тюремную решётку, за которой оказывается, пока готовит детскую смесь. в голове деструктивным позывом мелькает мысль, что если добавлять по немного моющего средства или стеклоочистителя, кибом умрёт сам по себе. просто вопрос времени и выдержки. мина снимает кастрюлю с плиты, придерживая ручки полотенцем и не делает ничего противозаконного. измеряет запястьем температуру бутылочки и смотрит на кибома. и всё-таки, ей до безумия жалко. саму себя, незаслуживающего ненависти ребёнка и то, что между ними навсегда будет возникать непреодолимая пропасть. это сейчас достаточно просто смиренно ненавидеть и стискивать зубы. потому что кибом маленький и глупенький, не понимающий ничего ни в жизни, ни в самом себе. потом — будет хуже и сложнее. мина украдкой высматривает свободные смены на работе в центре искусства. не так уж и важно, что балет мало кого интересует. важно, что это позволяет тратить часы до ночи, до момента, когда придёт чеён спасать и успокаивать. при этом мина старается не врать хотя бы самой себе, когда мотает ленты пуант и кособоко, с тягучей измотанностью, растягивается в пустом зале. у них с чеён давно всё стало подгорело-постылым просто из-за собственных противоречий. жизнь стала на вкус липко-холодной и бесцветной. настолько, что милая японка из прошлого ощущается более вкусной, с терпкой кислинкой первосентябрьских яблок. для мины сакура кажется не такой уж глупой и поверхностной, какой она являлась когда-то, во время общих курсов в университете. кажется и перестаёт быть — с ней тоже до боли тошнотворно и хочется задохнуться от безвкусно подобранного аромата духов. сакура пахнет розовой пылью собственной формы, разбитыми деревянными палками, которые кидают собакам, и запутавшимся ветром. она и сама в каком-то роде собака. преданная, не гибкая и ждущая прямого намёка. мине не нравятся собаки настолько уж сильно. и сакура ей, оказывается, тоже не нравится, чтобы искать силы наслаждаться жизнью как раньше от влюблённостей даже не важно во что. мина сжимает перилу возле зеркала и вытягивает ногу назад — насколько же она низко пала. ни измены ни вышло, ни оправдать себя саму за подлость. чеён не узнала ни о чём и продолжала слепо обожать каждый свой день, неосознанно тянула вкусы и ощущения в свой собственный мир. как будто отчетливо игнорировала мину и её неуместное существование в идеальной семейной картинке. — мне кажется, ничего не меняется, — мина занимает всю постель и не смотрит на чеён. она только вернулась домой и что-то долго перекладывает в шкафу. — только хуже становится. — почему ты так думаешь? что-то не так? — чеён ложится рядом, только на живот, чтобы смотреть на лицо рядом. ей тревожно и страшно от таких разговоров. тревожно и страшно, потому что, в общем-то, она достаточно бессильна. жалобно боится выяснений отношений и серьёзных разговоров, с ужасом вспоминая, как пару раз за все их длительные отношения и брак всё же пришлось упорно поскандалить с тихими слезами в углу. — я его не могу принять. совершенно, — мина сплетает их пальцы замком и устало закрывает глаза. может быть, было бы легче, если бы чеён взяла грех на душу и убила бы сразу обоих. или соми оказала бы услугу и сделала одну полезную вещь для одной семьи, которую жутко подвела под черту. она снова думает о плохом. — помнишь, что говорил психолог? — чеён не помнит, что он говорил. она помнит, что он есть, чтобы дать себе повод переложить часть ответственности на кого-то из вне, кроме неё. потому что самой себе бы она не простила такую жуткую рану в душе её драгоценной любви. — адаптация сложнейший процесс, он может занимать даже несколько лет. наверное, нужно просто подождать? мина накрывает свободной рукой свой лоб и вздыхает. было бы у неё в распоряжении столько времени и терпения ждать чуда — может быть, и получилось бы. но время есть и никуда не исчезает, мягко разбиваясь с треском волн об каменно-песочный берег, который видно из окна. есть каждый миг её прошлой жизни с пением птиц по утрам и влюблённостью в каждое плие, в улыбку, в каждую картину чеён, посвящённую только мине. нет только самого главного — желания сделать это. — я жду, очень жду, но это только ранит меня, понимаешь? чеён не понимает почему-то. только удивлённо смотрит своими большими глазами и приоткрывает рот, чтобы оправдываться, не умея принимать ошибок и ответственности. мина сдаётся и приподнимается, чтобы чмокнуть её в кончик носа и думает, как только чеён сумела отважиться растить даже не своего ребёнка с таким подходом. и всё равно, к счастью, всё в её жизни идёт своим чередом. букет влажных от росы цветов, принесённых курьером с запиской от её любимой. шумящее море за окном и идиотские вскрики чаек. тренировки по утрам и вечерам — теперь уже с юной казухой, которая в такой глуши отчаянно желала найти наставника уровня московской академии. кибом, смешно ползающий по ковру между подушек, чтобы не удариться, со своим искренне слепым обожанием. и дахён. для них вдвоём, с их общим непониманием, как не холодно относиться к детям, получается подозрительно хорошо создавать ощущение надёжности и спокойствия. по крайней мере, кибом выглядит достаточно счастливым, когда дахён поднимает его на руки или показывает в странно-глупых прятках мину. — понимаю. но дай нам шанс, ладно? — чеён закрывает глаза и ждёт ещё один поцелуй. ей сейчас неловко и загнанно от того, что у неё за плечами столько нерешённых проблем, чтобы сталкиваться с новыми. запоздалое моральное взросление бьёт неожиданно по размягчённым от комфорта костям. ей стыдно, что снова всё тянет мина. — мне бы хотелось, чтобы ты оказалась права, — мине не стыдно, что всё тянет она. ей бы хотелось, чтобы чеён оставалась как можно дольше самой беззаботно счастливой. в конце концов, любовь для мины важна, чтобы быть самой счастливой.

***

— где дахён? где я? где она? — цзыюй хватается за предплечья момо цепко и совершенно не так, как в прошлый раз. ей страшно и очень плохо, потому что на груди расплывается чёрными остатками тревога с того самого момента. хочется расплакаться от внезапного пробуждения после дурного сна — в котором были и дахён, и убийца, и странные крики с грохотом, неровные линии и нарушенный порядок чистоты. момо растерянно оглядывается и не видит в приёмном покое никого, кто бы смог подсказать хоть что-нибудь. в прошлый раз у неё получилось успокоить тревожную цзыюй просто своим присутствием, необходимостью быть рядом и притягивающим одиночеством, которое сложилось в общую безопасность. но теперь момо чувствует себя лишней — её присутствие безразлично, чтобы помочь, и цзыюй просит другое. — мы сейчас не дома, — она начинает неуверенно. ей бы самой сейчас найти успокоение и того, кто починит всё, что сломалось. — мы скоро туда вернёмся. нам нужно… подождать? подождать джихё. цзыюй тянется к момо и прислоняется ухом к её груди. на выдохе закрывает глаза и вслушивается в текущую жизнь и ощущает себя во вчерашнем дне, когда ничего не успело произойти, кроме выдуманных от вымотанной усталости кошмаров. её мутит и мотает слабыми волнами к незнакомому берегу. зачем им вообще быть где-то вне дома, если она была в собственной постели? зачем им быть вдвоём, если она оставалась наедине с дахён? момо на ощупь совершенно другая. плотная и не умещается в один обхват рук. у неё одежда комкается по-другому, и дышит она странно, беззвучно сквозь зубы, и неполно. цзыюй достаточно хорошо, чтобы абстрагироваться от больничного шума в светлом-коридоре. она считает удар за ударом и перенимает ровное дыхание на себя, осторожно вспоминая всё, что случилось. рассматривает блеск кафельной плитки на полу и изогнутые ромбы уличного света, заставляющие светиться и без того светлую комнату. — зачем нам её нужно ждать? — потому что, — момо запинается и невольно встаёт перед выбором. ей не хочется врать, но можно же умолчать пока что часть истории? хотя бы ту, в которой она вместе с джихё нашла цзыюй без сознания сразу же на месте преступления. на самом деле, момо не успела ничего подумать о случившемся — просто выпала из реальности и делала что-то на автомате и рефлексах. даже не смотрела на дахён и не может вспомнить, была ли она там вообще или это злая шутка собственной головы от слов, сказанных наён? не может вспомнить дословно, что произошло вообще и было ли это всеобщей паникой или цзыюй просто не успели задушить до конца? момо как-то читала в одной энциклопедии, что задушить человека по-настоящему очень трудоёмко и почти невозможно. всегда есть шанс, что жертва просто потеряет сознание от стресса, передавленных от сжатых рук на шее сосудов или недостатка воздуха. а потом сможет дышать, потому что убийца перестанет давить. и на момо сейчас равнозначно давит облегчение и необходимость думать и нести на своих плечах ответственность за защиту цзыюй. может быть, даже за её спасение. была ли вообще наён права или просто так получилось? момо не может даже представить, что это может быть только очень изощрённым планом защитить её и их вместе. она приобнимает цзыюй за плечи. — потому что почему? что с дахён? — цзыюй вспоминает вполне отчетливо под призмой паники их разговор с дахён. радостное облегчение и слепую уверенность, что дахён защитит, а не воткнёт нож в спину. её неспешные поцелуи и очень любопытный взгляд на словах про ухаживания и знаки внимания. ещё, кажется, кто-то кричал, но от нервов, волнения и переизбытка чувств было и без того громко, чтобы слышать что-либо вокруг. — я не знаю, что с дахён, правда. мы ещё здесь побудем, а потом сразу же к ней вернёмся?

***

чеён отмахивается от них обеих. сана не виновата, просто попалась под руку. дахён, может быть, виновата — всё возвращается обратно и весь успех в мысленном суде превратился в жалкое подобие кредита доверия по долгой дружбе. и то, чеён теперь не уверена, сколько всего ещё произошло не только в её отсутствие, но и запрятано у самого её носа. не то чтобы она была совершенно чиста, но утаивала только особенно страшные секреты. в оправдание чеён себя успокаивает — иногда эти секреты затрагивали других людей и это было бы неуважительно по отношению к ним. уважительно ли по отношению к дахён? чеён старается не думать о нормах морали и субъективности, основанной на эмоциях и чувствах в большей степени. она вообще старается не думать, когда оборачивается и смотрит на разлитый на столе чай, на побитую дахён и новую ранку на чужой коленке. тошно. надо что-нибудь сделать. — джихё сказала, что у них всё хорошо, — сана пытается разрядить обстановку и сводит тему к тому, что, в конце концов, всё хорошо. ничего не случилось. не возникло никаких ссор, ненавистных воспоминаний и подозрений в убийствах. и никто не угрожал друг другу оружием, не отправлял в больницу с огнестрельным ранением и подозрением на удушение. сана не хочет даже думать, как поддалась страху и злобной решительности, чтобы воткнуть в дахён осколок вазы. кажется, дахён вообще не в обиде — и не потому что ничего не сказала, касательно этого. но и потому что неглубокая царапина оказалась слишком поверхностной по сравнению с новыми ранами. дахён неотрывно смотрит на сану и думает, что ей бы отчаянно хотелось домой, к цзыюй, найти её где угодно, как угодно и во что бы то ни стало. и убить наён от вполне ожидаемого всплеска агрессии и обиды тоже хотелось бы. — мне нужно домой, пока эта сука там ничего не разгромила. — ты даже не будешь ждать цзыюй? — ждать чего? чтобы вы специально пытались её защитить от меня, делая вид, что срочно ей понадобилось в больницу, а на дорогах куча пробок? — дахён бьёт по столу и с грохотом встаёт со стула. ей злобно. холодно и голодно. и руку даже некому подать среди всей этой толпы в доме. она морщится и скалится с пониманием. может быть, даже если наён и нагло соврала, пока что у всех есть поводы сомневаться и осторожничать. к сожалению, дахён уже дала повод однажды. она считает себя обманутой, обиженной и покинутой. — я в курсе, что сказала вам наён. и вы должны не тупить. от потери сознания в больницу не ездят. не та болезнь — думает дахён. она смотрит на сану с большей надеждой, чем теперь на чеён, и хочет надеяться, что хоть кто-нибудь ей поверит. потому что она знает такую подробность о состоянии цзыюй, что уже делает её невиновной в покушении на убийство. по крайней мере, со стороны дахён так кажется. — ладно, тогда, — сана почему-то мнётся и комкает края своей юбки. она упустила наён и потеряла хотя бы какой-то иллюзорный контроль над всей этой ситуацией. наверное, ей бы не хотелось упустить его ещё раз. — ты не против, если я пойду с тобой? — ага, только смотри, чтобы наён и тебя в порыве не ударила. у саны в голове пустота и нет сил думать ни о чём. может быть, желания тоже нет — и как только они могут поладить, когда один подозревает, а другой презирает? ей бы очень хотелось, чтобы и джихё оказалась здесь рядом, защитила и помогла бы выиграть в этой чертовски сложной партии. идти рядом с дахён спустя столько всего неловко и страшно от неизвестности, собственных предположений и ожиданий. и потому что это ощущается по-другому. дахён идёт растянуто долго, очень устало мается и даже не язвит, глотая слёзы. сане тоже хочется плакать и вернуться в прошлое. не туда, где их что-то связывало, а чуть позже, примерно на пару месяцев до — и позволить себе обижаться сколько вздумается. возненавидеть до любви и от любви прийти к ненависти обратно, чтобы не страдать невыносимым грузом, рассматривая дахён каждый новый раз. ей безразлично и неинтересно. ей просто каждый раз больно от того отпечатка из юности, зарастающего вокруг новых и новых историй, знакомств и ситуаций. пусто, потому что она из прошлого давно исчезла, растворилась, была растерзана собаками — примерно, там же потерялась дахён. у дахён к сане ничего важного и опасного. только вызывающее скучание и жгучее чувство вины. может быть, если бы она была более самостоятельной и не желала отчаянно разделять любовь и властвовать, всё сложилось бы не так травматично. между ними не осталось ничего общего и ни одного воспоминания — сана так делала вид, что они не знакомы и никогда не были, что заставила всех в это поверить и сама однажды проснулась, не зная, было ли это правдой? — я думаю, всё решится, — сана зачем-то хочет разбить глупую тишину между ними, когда видит опрокинутый стеллаж в гостиной. разбитый стакан правее и такой же опрокинутый стол. — наён просто боится за себя и свою семью. дахён обводит пробитый гипсокартон в стене и глухо смеётся, прислоняясь к стене лбом. встретиться с наён обязательно придётся, а потом с чонён и момо. с ними со всеми придётся встречаться раз за разом и сопротивляться ужасным условиям, загоняющим её в клетку. — а вы думаете, я не боюсь? — дахён идёт ва-банк. она не боится, потому что убивала сама. но ей страшно, что всё время доминировать и выходить сухой из воды со своими преступлениями ради любви и цзыюй не получится. не получится уничтожить весь мир ради неё, потому что придётся и себя заодно. — не знаю. мне просто очень страшно, — сана смотрит на каждую полученную награду, на разбитые рамки и осколки стекла в них. обнимает себя за плечи от ощущения, что она лишняя в этом доме и новой дахён не хотелось бы никогда её видеть здесь. среди огромного душевного беспорядка. новой дахён кажется, что новая сана никогда бы не простила ошибки юности и не поверила бы в то, что люди способны меняться в лучшую сторону. этот длинный путь разбередил все раны. она осторожно касается чужого плеча и смотрит на ту самую массивную статуэтку на полу. — у тебя есть джихё. у тебя есть подруги. всё мы, в конце концов. — да, — сана рассеянно кивает и оборачивается. наверное, они правда есть друг у друга. каждый по одиночке для самого себя, и вместе, как сейчас. — и ты есть? дахён поджимает губы и заходит в моральный тупик. она есть и была, просто сама по себе и в своей жизненной точке, в своём отрезке времени. их истории больше никогда не пересекались и, наверное, это было бы и не нужным? она смущённо смеётся на выдохе и так и не находит, что ответить. — и я есть. но мы же не знакомы, помнишь? — может, тогда познакомимся ещё раз? — сана поддаётся смешку и сама улыбается. она тянет дахён свою руку и думает, что это своеобразное изменение ошибок прошлого, чтобы в настоящем всё было ещё лучше. по крайней мере, на душе становится чуть легче, когда они пожимают друг другу руки.