the way life goes

и всё-таки, сакура та ещё собака. нежная, до боли преданная, вечно оставленная на подпорках самостоятельной жизни. мине искренне хотелось бы её передать хозяйке — приютить самостоятельно не получается. перед самой собой стыдно и душа не лежит, перед чеён есть обязательства и безграничная любовь. может быть, слегка подпорченная семейностью, о которой никто не просил, и наличием ребёнка. мина опирается о стойку регистрации, где сидит сакура, предпочитая роль хорошего менеджера и коллеги по искусству. улыбается ей с пресловутой нежностью и осторожничает — гладит по волосам и обводит скулы большим пальцем. наслаждается, потому что хочет чувствовать вкус к жизни, может быть, через каждое прикосновение к любому неизвестному. сакура, конечно, является вполне известной жизненной переменной. блестит стеклянными щеками и бейджиком с фамилией. и с ней всё равно не получается. собачье сердце не врёт от наивности и мина не может заставить себя переступить через невидимый барьер. всё та же стеклянная кожа блестит прозрачной стеной, которая глушит касания и чувства. волосы жёстко-послушно перекатываются под пальцами и мина слышит матовый стук колокольчика на шее. вернуть бы её хозяйке — а самой себе себя же. жаль, что (не)собственного ребёнка нельзя передарить или отдать. мина заправляет прядку за ухо и гладит его, неосознанно смазывая границы указательным пальцем. сакура накрывает её руку своей и её не волнует обручальное кольцо на безымянном пальце. с казухой любви и влюблённости не выходит — она юная, взлохмаченная и рвущаяся за наивными мечтами. мина тоже не взрослая, если так подумать, и только едва-едва стала считаться кем-то, кто старше двадцати лет. но мина положила на алтарь жертвенной клятвой свой балет и вместо диадемы главной роли надела кольцо. а казуха почему-то в этой глуши ищет то, что приходилось в столицах вырывать зубами. поэтому-то у мины сточились клыки и не получилось вдохновиться отчаянной юностью. казуха приходит в девять утра на разминку, а потом с четырёх после школы репетирует и повторяет до боли в ногах. иногда мина жалеет, что балет не стал более-менее профессиональным занятием в её жизни. и жалеет, что не родилась чуть раньше, чтобы быть с ней чуть более близкой по возрасту — в четырнадцать мир только кажется хорошим и не таким жестоким. влюблённости сильнее. жаль только, что трагичнее. мина ласково обводит чужое плечо и ждёт, когда казуха оттолкнёт. казуха не делает ничего и меркнет в бытовухе. мина мотает десертной ложечкой тягучий сироп на дне стакана, чтобы коктейль стал чуточку вкуснее. лёд сводит зубы и делает газировку пустой и царапающей — момо зачем-то скрипит зубцами вилки по тарелке и подтаявшему чизкейку. смешивает по белому керамическому фарфору кровавую малиновую сукровицу. выворачивает ножом куски клубничного сердца и безжалостно не ест. сейчас с ними-то двоими тоже не складывается и не выходит. точнее, мине и не нужно выкидывать собственных подруг или пытаться вложить в жизненный уклад и собственные уравнения, но сану не слышно от мокрого шума в ушах. как будто её с головой окунули в этот студённый стакан с неразмешивающимся сиропом на дне. у саны в жизни всё хорошо и мина достойно радуется за чужие успехи. всё-таки, успевает выловить потерянным разумом слова, что они с джихё спланировали переезд и пока что она останется на чеджу, до окончательного решения. мине плохо, потому что она нечаянно соприкасается чувствительными зубами со льдом — подружеская мечта осуществляется не только из-за хороших рабочих предложений джихё. она не против и даже рада, что подобные планы становится явью и момо скоро тоже подтянется оседать в комфорте. просто джихё вдобавок сама хороша в том, чтобы помогать нуждающимся и тонущим. мина тонет в стакане и больше не слушает. они ведь успеют ещё наговориться, ведь правда? сана будет уже вместе с джихё. момо, может быть, тоже будет тут, если труднорастворимые проблемы не коснутся не только семьи, но и её самой. мина старается не замечать очевидного — в отличии от отца, у момо нет татуировок акварельных тигров и восходящее солнце не светит ярче и краснее от криминала и наркотиков. уже вечером она ложится в холодную от проветривания кровать и комкает собой простыни. чеён по правую руку что-то крутит в руках и выглядит всё такой же счастливой. ей, кажется, всё нравится и она живёт лучшую жизнь, усиленно делая вид, что никаких проблем не существует — ласково целует, приобнимает и не делает ничего раздражающего. только сутулится и отводит глаза в пол, как будто не хочет видеть ничего вокруг и перед собой. мина закрывает глаза, когда роняет свою бестолковую голову на чужую грудь и думает, что совершила самое страшное, что только возможно. соскучилась по кёнван, которая ей открылась с совершенно другой стороны и по её ободряющим шуткам. соскучилась по дахён, которая зачем-то хмурится и в моменты чудной юности приближает морщинки на лбу и между бровями. соскучилась по чеён — она всё ещё остаётся рядом и ничего не меняет. стабильность кажется маяком. дахён тоже остаётся рядом. откуда-то приносит по чуть-чуть развивающие книжки, игрушки и даже достаёт в подарок милую одежду. приходит каждый день после обеда и помогает нянчиться с кибомом, хотя сама питает подобные мине чувства. они просто умело складывают свои минусы, чтобы получить какой-никакой плюс. в конце концов, кибом даже не виноват в том, что его ненавидят даже не за что-то конкретное. мина успокаивается, когда чеён перебирает её волосы и распутывает вместе с узлами от растрепавшейся укладки мысли. мина не является кибому кем-то близким и не обязана его любить — он получает необходимый минимум, а откуда бы черпать любовь всегда найдёт. не обязана, но почему-то с каждой прошедшей в никуда неделей мина всё больше и больше свыкается со своим новым местом. широкие просторы мира сузились в коридорчатую клетку с ощутимыми проблесками солнца-надежды.

***

на удивление, наён не стала рыться в чужих вещах — дахён обречённо улыбается от этого факта. ей не становится лучше. у неё нет особенных секретов, которые можно было бы хранить не на жизнь, а на смерть. по крайней мере, все свои следы она уничтожила, сожгла, отмыла или бросила на произвол судьбы и пока что не оказалась поймана. зато у дахён есть чужая тайна тяжёлым грузом. сострадание к другу и ближнему, потому что с чонён они водятся с юности и с отвратительных событий. может быть, по мере взросления хочется больше спокойствия и взаимоуважения, а не дешёвых драм из сериалов. сана помогает собрать хотя бы в одну кучу раскиданные вещи и думает, что прошло невероятно много времени и она знакомится с дахён по-настоящему впервые. и никогда до этого не видела кого-то такого — хрупкого, ранимого и живого под оболочкой. её удивляют банальные раны на теле и синяки. удивляют полученные в прошлом награды или сохранённые важные вещи. удивляют пустые места на полках — у дахён при этом нашлись силы не только сохранять, но и удачно выкидывать без сожалений. дахён умывается в третий раз и выглядит лучше, чем до этого. переодевается и не прячет ни одной новой раны. блестит потемневшей рассечённой кожей и сана видит под ней больше, чем ей было доверено раньше. под цементным белым теплится надежда и отчаянное желание быть любимой и нужной. дахён смотрит на сану и улыбается ей, склоняя голову набок — в разбитой скуле блестят собственные идеалы и тот, кому нужна защита. она улыбается в ответ. умиротворяющие переглядки прерываются стуком в дверь. чонён учтиво вежливо стучит, прежде чем дёрнуть открытую дверь и войти внутрь. ей не страшно, просто ужасно и пусто — дети остались с наён, которая сама оставляет неприятный осадок в душе. в комнате напряжение от нежных улыбок саны и дахён. у чонён в голове просто напряжение. потому что ложь можно сделать известной, но она никогда не сумеет стать правдой. в основном, это просто вопрос времени, когда правда рано или поздно становится более-менее ясной, даже неважно с какой стороны. но чонён замирает и разглядывает перед собой дахён, которая вообще не удивлена тому, что творится вокруг. просто принимает, как должное, стоя в этом бардаке так беспечно, как будто импульсивная буря не задела её никак. чонён поджимает губы — а буря задела. наён осталась более целой и просто заплаканной, нервной и испуганной, с желанием поскорее оказаться в безопасности. чонён не хочется думать и складывать очевидные факты воедино. запал ругаться и защищать наён улетучивается вместе с дымом и оставляет после себя запах гари и удар в нос. дахён зачем-то улыбается. — да, я её ударила, — она пожимает плечами и не выглядит очень виновато. они обе слишком хорошо знают наён, но только одна не может подумать, что такое произошло на самом деле. наён иногда бывает невыносимой, гиперактивной и ведёт себя навязчиво, но не настолько, чтобы поднимать руки. — пожалуйста, иди к нам домой, ладно? я боюсь, что наён не в состоянии сейчас следить за детьми, — чонён просит сану и провожает её взглядом, чтобы остаться наедине. в доме как будто становится ещё тише, чем было. — и ты даже не будешь ругаться, почему это я позволяю себе такое? — дахён не ждёт, что сейчас будет выяснение отношений. она точно уверена, что пока что все сожаления могут быть на её стороне и из этого нужно извлечь любую пользу. — сначала вот пытаюсь грохнуть цзыюй, а потом решаю убрать тех, кто помешал осуществить первоначальный план. такая я вот. чонён смотрит за тем как дахён небрежно жмёт плечами ещё и раз, и старается взять себя в руки. она не считает кого-то плохим — не может такого позволить, потому что сама когда-то была очень плохой с определённого места в общей истории. — вы обе дуры, конечно, но я реально никого не буду ругать. мне просто нужно узнать, что у вас случилось и всё. — а знаешь, что тебе на самом деле нужно узнать? — дахён не сдерживается и поднимает брови. она не считает этот момент достаточно идеальным и интимным, чтобы доверить подобное откровение, но при этом уже не уверена, представится ли подобная возможность позже. потому что позже может приехать джихё со своими связями в полиции и арестовать её до выяснения обстоятельств. там может появиться цзыюй и дахён не может больше отрицать и откидывать мысли, что она непривычно сильно скучает и беспокоится за неё. там абсолютно точно останется наён — из-за неё всё началось. — что? — наён спит с момо, вот что. дахён бьёт наотмашь. примерно также, как в неё летели статуэтки с полок, только звонче и больнее. чонён замирает и смотрит куда-то в пустоту. её сердце разбивается, как стакан, и осколки осыпаются по венам, царапая изнутри вяжущей тревогой. чонён плохо, потому что все её подозрения оказались настоящей правдой, а каждое опровержение и люблю от наён были противной ложью прямо в глаза. и у неё хватало сил и смелости, изворотливости и ещё чего-то, чтобы держаться столько времени. чонён молчит и чувствует, как привычный уклад мира оглушительно разрушается под ногами. она забывает то, зачем пришла и что хотела. дахён вежливо предлагает присесть на диван и даже приносит стакан воды. чонён давится слезами и отказывается, слабо отводя ладонью от себя. ей непонятливо тошно — и дело даже не в измене, дело совершенно в другом. и, может быть, она соврала, когда сказала, что примет всё и поймёт, отпустит и не будет таить подобных чувств, они же взрослые люди. сейчас она не хочет прощать, отпускать и существовать. — и сколько это продолжается? — она запоздало хватается за сердце и расфокусированно смотрит в дахён. всё складывается воедино. и тот ужасный намёк вместе со жгучим выстрелом — момо была выбрана не просто так, чонён это понимает только сейчас. и непонятно скомканная фраза, закопанная и щедро политая кровью на руках. этого было достаточно, чтобы семя сомнений постепенно прорастало и укоренялось. ложь наён бьёт по самым уязвимым местам — она знала и продолжала делать вид, что всё не так. нянчилась с детьми и счастливо порхала из комнаты в комнату, готовила ужин и целовала чонён. врала ей о любви и о том, что дахён просто конченая идиотка. дахён-то и может быть конченая идиотка. но чонён почему-то хочет ей верить намного больше, чем самому близкому и единственному человеку, которому она только доверяла — собственной жене. для неё она кончилась окончательно. — не знаю сколько. — ладно, это и не важно, — чонён отмахивается снова и роняет голову назад, ударясь об подушки. ей безумно хочется разрыдаться и почувствовать равновесие после вытолкнутой из-под ног земли. хочется, чтобы всё вернулось в прошлое, где нет измен, нет ожогов правды и необходимости срочно бежать сломя голову куда-то подальше. всё равно она потом узнает обо всём от наён лично. — я просто хотела, чтобы ты это узнала, и всё. не подумай, что это как-то связано с нашей дракой, — дахён относит стакан с нетронутой водой на кухню и чувствует себя странно. не ей же изменяли и не с ней. и делает она вроде как ещё одно благородное дело, раскрывая правдивый факт, который потом может спать чью-то жизнь. но на душе мерзко скребутся кошки и болят свежеполученные синяки. жизнь трещит по швам и умирает брак, сложенный из двоих равных, а не достойных выжить и умереть. дахён не может заставить себя вернуться обратно к чонён. потому что увиденные впервые слёзы и полная растерянность в глазах напротив оказались страшнее окоченевших и окровавленных трупов на заднем дворе. её всхлипы были громче крика сбитого дэхви и оров наён. чонён закрывает лицо двумя руками и позволяет себе расплакаться окончательно, когда ощущает, что осталась в гостиной одна. падает набок и скручивается на диване в комок — а вот она считает, в отличии от дахён, что это имеет самое прямое отношение к драке. только теперь это перестаёт иметь какое-либо значение. она шла к дахён разбираться строго и сурово, защищать свою честь и собственную жену, за которую переживала и боялась, что её убьют, до седых волос. а теперь осталась с разбитым сердцем и панической истерикой. дахён слышит сдавленные всхлипы и остаётся на кухне подольше. оказывается, говорить об измене ещё хуже, чем знать о ней. на душе не становится легче и каждый новый судорожный вздох чонён налипает виной под рёбрами. она сама пьёт залпом приготовленный стакан и терпеливо ждёт, когда чонён нарыдается вдоволь или позовёт сама. она думает, что чонён бы точно не хотелось показывать собственные слёзы, какой бы сильной она ни была при этом.

***

— знаешь, мне жаль. вот правда жаль, — чонён не выдерживает и отворачивается, чтобы не заплакать. сжимает кулак и находит силы обернуться, чтобы посмотреть правде в глаза. в отличии от наён, она это может сделать. на самом деле, она и не такое проворачивала в жизни. — и обидно очень. — почему обидно? — а ты как будто не понимаешь? наён чувствует себя предательницей и преступницей, когда снова сидит за столом перед чонён. сидит на собственном суде и уже нет никакой возможности повернуть назад. сердце бьётся сильно и она невольно сжимает кулаки. — ладно, это твои чувства, мало ли что случилось. мало ли, она даёт тебе что-то, чего не могу сделать я или то, что исчезло из наших отношений за годы. но просто обидно, почему ты так стараешься не ради нас, а ради неё? — чонён говорит долго и медленно. с паузами, когда глотает собственные обиды и слёзы. раньше она могла плакать при наён столько, сколько ей нужно. и рассказывать о своих слабостях и тревогах — раньше чонён могла многое. а теперь она старается выглядеть отрешённей, чем есть на самом деле. между ними с наён больше нет доверия, между ними нет ничего. наён не находит сил оправдаться. закусывает губу изнутри и разбивается под громко сдвинутый стул — чонён встала и, кажется, собирается уходить окончательно. — я... я стараюсь ради нас, знаешь. но момо, она, — наён начинает говорить и тут же прекращает. и всё-таки, у неё нет ни сил, ни самих оправданий. у неё было всё, что только можно пожелать. она не может даже сказать, что когда-то страдала от недостатка внимания чонён или от ужасных отношений, неразрешённых обид или страшной бытовухи. они справлялись с каждой трудностью вместе, чтобы теперь жить в идеальном месте и в идеальном мире для них двоих. чонён смотрит в окно и устало трёт свой нос. кажется, идеальным всё казалось только ей — а наён была охочей и жадной до каждой капли внимания и эмоций. моральная наркоманка, ищущая ласки в ком-то ещё, но с точным знанием, что за спиной всегда есть нагретое место и куда вернуться. наён этого не скрывает. съедает слёзы и злится на дахён, которая абсолютно точно рассказала это и перетянула всё внимание с себя. завтра они обязательно снова поболтают. если только завтра наступит. наён зажимает свой рот рукой и закрывает глаза. чонён не нужны никакие оправдания и никакие "но", которые существуют или только что придуманы. — думаю, детей ты навещать сможешь. но только после официального развода, не раньше. удар под дых. чонён правда уходит.