the way life goes

ночью не спится — чонён всё думает. думает, когда успела пропустить нечто настолько очевидное и почему ей так болезненно стало дышать, смотреть на вторую половину кровати и знать, что обручальное кольцо давит на шею, а не на палец. наён сияла лучше начищенной платины, когда дрожащими пальцами держалась за маленькую коробочку, висла на шеё и волновалась о том, как же спланировать свадьбу. думает, когда так успело случиться, что она перестала быть единственной и неповторимой. может быть, неповторимой и осталась, но уже точно не единственной — чонён подкладывает ладонь под щёку и вслушивается в дыхание за спиной. у них хватило совести и смелости вновь лечь рядом. только расстояние увеличилось холодом безразличия. чонён держится, чтобы не заплакать. перед глазами наён застенчиво улыбается, когда поправляет своё недавнее каре и говорит, что в этом белом платье она выглядит бесподобно и нужно взять именно его. чонён думает. обо всём, что только было в её жизни, как пришло к ощущению счастья и мерзко воткнулось сияющим ножом под лопатку. перьевая ручка с процесса расписки в загсе воткнулась бандитским пёрышком внутрь и летально. сердце пропускает удар и становится плохо до светящегося помутнения в глазах. у наён волосы давно отросли, кольцо стало менее сияющим от частой носки, а чонён потеряла жизненную необходимость. наён не выдерживает давящей обстановки и шелестит простынями, пытаясь встать. ей на душе тоже неприятно до неприличия. уязвлённо в какой-то степени — поймана, виновна, преступница. запутанная в собственной лжи петлёй на шее и уже где-то на грани. почему-то теперь вся подстроенная история с убийцей затерялась вне, потому что получился внезапный удар исподтишка. наён смотрит в пустое окно и пытается рассмотреть, горит ли в соседнем доме свет. ей бы только чтобы момо не спала, чтобы момо отозвалась. ведь если в чонён больше не найти поддержки от собственной тупости, то всегда есть момо. может быть, в глубине души, наён на это и надеялась, неосторожно флиртуя в самом начале знакомства. она мнётся и отходит от угла стола к столешнице. опирается об неё неловко, сомневается и откидывает голову назад, обдумывая всё ещё раз. изменить ничего нельзя — а изменять можно. душевно отвратительно и наён тянется к телефону. нащупывает только пустоту и хочет заплакать, потому что телефон остался на тумбе рядом с кроватью. там чонён и её видеть не хочется. хотя бы потому что наён чувствует себя горько и побито, как псина последняя — а она и побитая. перед глазами в слезах отражается взволнованное лицо чонён, которая бежала за ней и переживала. ощупывала каждую часть тела и с нежностью обрабатывала полученные ссадины. была готова убивать за то, что кто так поступил с ней — наён шумно выдыхает и глушит выходящий воздух ладонями, прислоняя их к лицу. знала бы только чонён, что били за дело и по телу. в голове злобно пролетает мысль, что теперь дахён почему-то святая и ей обязаны верить. наён закусывает щёку изнутри и собирается с силами, чтобы вернуться и забрать телефон. ей до жгучего кашля в горле необходимо поговорить с момо сейчас — это из-за неё всё так, из-за неё случилось и к ней обязательно вернулось. чонён лежит без движения и наён хотелось бы поверить в то, что она просто сумела заснуть. к сожалению, завтра придётся договорить — надо что-то делать с разводом, решать, с кем останутся дети и, может быть, попробовать слёзно вымолить прощение за ошибки взрослеющей глупости, даже не юности. наён старается не шуметь и чувствует на языке вкус горечи. сейчас не на кого перекладывать вину и мстить некому. если только дахён, но она вот точно никуда не денется и подождёт следующего удара. чонён замирает и перестаёт дышать, потревоженная. она слышит, как возвращается наён и позволяет себе слабость представить, что было бы если. если бы она её простила и отпустила — она ведь так и сделала. не держит никакой обиды и правда выполняет обещанное. ей просто на саму себя хочется злиться, потому что какой бы хорошей и влюблённой она ни была бы, другого рядом с собой не удержишь. наверное, чонён просто больно от того, что выбрали в конечном итоге не её. она ждёт, когда наён уйдёт и расстраивается дальше, в глубине души злорадничая, что так даже лучше. можно снова заплакать и не скрываться — она искренне благодарит дахён, думая об этом весь вечер. потому что она хотя бы сказала правду и ушла, чтобы не смотреть на чужие слёзы. для чонён это кажется самым дорогим на свете. дорогим из того, что осталось на руках, разбитых до потаённых душевных глубин осколками семейной жизни безвольно треснувшей мёртвым телом на руках. и ей хочется сейчас верить любому слову дахён, как истине в последней инстанции — на этой станции конечная остановка, удручающая обстановка. дахён кажется кем-то хорошим, потому что она не предала кёнван и сохранила её секреты, поприветствовала чонён как новую и незнакомую соседку. — ты спишь? — наён говорит тихо. знает, что в спальне совершенно не слышно происходящего в кухне на другом конце дома, но запоздало осторожничает. — ещё нет, — момо тянется на постели и не стесняется зевать. вот сейчас ей бы хотелось заснуть более-менее спокойно и без тревог после всего, что произошло за последние несколько дней. сегодня её вымотала поездка с цзыюй, которая, к счастью, просто перенервничала. момо улыбается, когда думает о ней и ей становится хорошо. — а что? — соскучилась, вот что, — наён сдаётся и садится на прохладный от ночного воздуха кафель. это не спасает от стыдливого жара и волнения и она уязвлённо язвит, кривя лицо. — нет. нет. — не соскучилась? — она знает. понимаешь? знает. момо обдумывает это долго — наён нервно кусает губы, костяшки пальцев, цепляет ногтями зубы и давится слёзами. вспоминает и осознаёт, что почти каждая её страшная тайна раскрыта и постепенно можно вытянуть то, что за якобы покушением на цзыюй стоит она. этого пока что не случилось, но произошло кое-что страшнее. — кто знает? — момо обдумывает и не понимает. ей волнительно от заражения чужим голосом и от несобранности мыслей перед сном. — мы разводимся, кажется, — она старательно избегает имён и закусывает кожу на запястье до звёздочек в глазах. говорить вслух про развод очень отличается от мыслей про него и кажется окончательным предложением, соединяющим её и чонён. она добавляет сомнение, как остаток надежды, отказываясь признать, что это точно конечное решение. конечно же. это так странно — наён слушает дыхание момо в трубку и сама молчит — странно ощущать, что чонён она любит. и момо любит. она любит, потому что любовь у неё и осталась. момо не знает, что ответить и напряжённо пытается вдавить телефон в своё ухо и висок. найти что-то в голове отчаянно не получается и она вздыхает, отвлекаясь от тёплой и живой цзыюй, от громкой и похожей на газировку джихё. от драгоценной саны с разбитой ещё раз коленкой — отвлекается от всего, что когда-либо связывало её с этим миром. вспоминает мину и наклоняется назад. оживает злобный кошмар с демоническим рыком. разозлённая и уязвлённая чонён придёт по её душу, убьёт того, кто украл всю любовь и кто был так рядом, как пригретая на груди с солнечным сердцем змея. момо комкает одеяло и продолжает молчать. всё кончилось и началось сегодня с каждым последующим вдохом. — теперь мы можем начать встречаться, — момо запоздало осознаёт, что совсем не помогает, но старается заполнить пустоту любыми словами. в панике накидывает все варианты, пока живот очень остро скручивает от фантомной боли. — как ты хотела. и как я хотела. наён продолжает сидеть на полу и упирается лбом в колени. она с радостью бы хотела — ей мерзко от самой себя, потому что неприятно признаваться, что такие планы было весело строить с счастливой обстановкой в семье под боком. а теперь от мысли об отношениях с момо хочется тошнить от того, что нечем больше плакать. пока что у неё такая незажившая дыра в сердце, чтобы заполнять её другим. она хочет остаться с чонён. — может быть... позже? — она старается не звучать резкой и расстроенной. сама же давится несбыточными обещаниями и накрывает рот ладонью. — естественно, позже, — момо не чувствует, что сказала что-то не так. просто докладывает последнее, чтобы болтать хоть о чём-нибудь. строить планы это же отвлекающе, вроде как. — придёшь завтра, если тебе нужна помощь? наён не знает, хочет ли приходить и молча дышит в руку. чувствует как пальцам становится влажно от дыхания и тут же холодно на вдохе. ловит себя на мысли, что момо не только решение проблемы. она её причина. — приду. обязательно приду, мы всё обсудим, ладно? ты только жди меня, прошу. чонён не выдерживает и тоже спускается. смеётся, когда застаёт наён в скрюченной позе на полу и приглушённо болтающую. естественно, с момо, тут даже гадать не нужно — что-то обещает ей сквозь зубы, продолжает прятаться даже когда всё стало известно. стыдливая, мерзкая и падкая, но, пожалуй, всё равно любимая по привычке, по наитию и чувствам. — а со мной ничего не хочешь обсудить? точнее, договорить. наён отрывается от момо и от собственных мыслей, всматриваясь куда-то вне темноты и силуэта чонён. видит её растрёпанные светлые волосы, скрещенные руки на груди и дорисовывает лицо. забытое недовольное, с заплаканными следами и склеившимися ресницами. сейчас бы обхватить его двумя руками и пообещать весь мир, только бы чонён не плакала — наён не тянет руку, потому что собственным ножом предательства её же и отрубила. ей бы самой знать, что будет обещан весь мир так, как это делали они друг для друга. — не хочу, — наён глухо сипит заплаканным голосом и сбрасывает звонок. панически хочется сбежать отсюда и сделать вид, будто проблемы не существует. она так и делает, не поднимается с пола, но тонет в тревоге, захлёбывается в молчании момо на той стороне берега, куда трудно доплыть. — а с ней, значит, хочешь, да? — и с ней не хочу. чонён садится на пол рядом и зачем-то улыбается самой себе. естественно, с момо она не хочет — с ней по-другому и не нужно планировать, можно кормить завтраками и обещать, что когда-нибудь брак сам рассосётся и исчезнет, а может быть, наступит завтра. только вот завтра никогда не наступает. она трёт лоб пальцами и поворачивается в сторону. от возраста лицо наён всё равно изменилось и стало непривычным. любимым осталось и самым красивым на земле тоже, только с ужасной подводкой из ненависти и чужой помады в уголках губ. — тебе всё равно придётся. ты это знаешь. — знаю, — наён хочет уйти и даже порывается, бессильно переваливась сначала на колени, ищет опоры в руках и сдаётся. от чонён невозможно убежать, от её тяжёлого взгляда и необходимости решать взрослые вопросы. рано или поздно это бы обязательно их коснулось, пришлось бы собирать собственные вещи в чемоданы и подписывать заявление о разводе с энтузиазмом, как будто это свидетельство о заключении брака. наён отклоняется спиной назад и устало роняет голову на плечо. попадает на чонён и зажмуривается от подступающих слёз, смешанных чувств и предположения об ударе в скулу. чонён её не отталкивает. только накрывает голову своей ладонью и медленно проводит по волосам — ещё раз и ещё раз, под жалостливые всхлипы неотвратимых решений. чувствует тёплые слёзы через тонкую ткань футболки, чувствует всю неотданную любовь и бесповоротное отвращение. она же простила, приняла, осознала, по-честному. но всё равно не может переступить через собственные необъяснимые чувства. наён остаётся любимой, просто на расстоянии собственных рёбер. она тянется выше и выше, хватаясь дрожащими руками за ворот, как за спасение от нервов. ей холодно, очень и очень холодно от собственной неразборчивости и ночного сквозняка на полу. холодно от стойкости убеждений чонён и решительности. она мажет кончиком носа по шее и чуть ли не скулит по-собачьи. — я тебя люблю, — наён говорит одними губами, чтобы как преступница, скрыть следы. ей нельзя такое говорить, нельзя из уважения и принципов ради. может быть, ради ценности любви, которую она до жадности хотела получать от всех. крепкую, уверенную и стабильную от чонён. слепую, страстную и взбалмошную с нерасторопной момо, живущей по соседству со своими дурацкими собаками. чёрт бы её побрал с милым очарованием и голосом в нос. вряд ли бы оно того стоило и это ощущается теперь самым худшим. наён исступлённо морщится и вжимается в чонён сильнее. она осторожничает и целует её в шею, выше по подбородку, смешиваясь со всхлипами на дрожащих губах от истерики — поздно, поздно, поздно. но так жизненно необходимо, чтобы продолжать дышать и существовать, зная, что когда-то весь мир наён заключался только в любви к ней одной, к собственной семье. она шепчет каждое нерастраченное люблю и в глубине души радуется тому, что чонён не уклоняется. чонён закрывает глаза и вслушивается. она тоже любит — ничего не исчезло за несколько часов, за один вечер, за один момент осознания. может быть, только возникло из отчаяния, бессилия и неожиданно болючего удара в самом важном моменте. ради наён она бы убила, ради наён она бы сделала всё. чонён прижимает к себе её и зажмуривается, глубоко вдыхает и не плачет. перед такой наён она не может себе этого позволить — для такой наён она спасла момо жизнь, не поддавшись панике и зажимала рану на руке до последнего. и всё-таки не такая она мелочная сука, чтобы жалеть о сделанном и произошедшем. момо заслуживала быть спасённой, даже если чонён не знает, ненавидит её или желает просто забыть. их губы рядом и чонён не поворачивает голову из последних сил, когда наён прикасается своими к уголку аккуратным поцелуем. мысли перетекают по венам от разбитого сердца к момо — виновна или нет? абсолютно виновна по зову души и личной ненависти от ощущения хороших отношений. они ведь были подругами в каком-то смысле. момо часто приходила к ним домой, всегда отзывалась на помощь и казалась для чонён отличным человеком. в прошлый она тоже приходила к ним, забитая, испуганная, но тогда чонён казалось, что после выписки это вполне подходящие чувства. жаль, что это был страх её самой и разоблачения. она сдаётся и вдыхает в себя сбитое от непрекращающихся слёз дыхание наён. мучается желанием поцеловать и оттолкнуть. между ними нет расстояния, только ватное препятствие. чонён для себя давно чётко решила, что прощать измену стоит только на безопасном расстоянии, вдалеке, но не настолько, чтобы вот-вот поцеловаться. пусть наён целует момо, раз уж между ними возникло разрушение брака. думать было проще, чем делать это. — чонён, я люблю тебя, чонён, пожалуйста. люблю, люблю, люблю, люблю, — наён обнимает её за шею двумя руками и закрывает глаза, когда чувствует руки на своей талии. она ведь правда любит, даже почти не врёт, когда это говорит. просто опомнилась в самый последний момент, наверное? чонён держится из последних сил. она готова поверить, сделать исключение, закрыть глаза и не злиться больше ни на наён, ни на момо, ни на саму себя. готова признать, что очень неуместные и сказанные не в то время люблю такие же важные сердцу слова, как и раньше. лицом к лицу лица не увидать и ночная темнота располагает забыть, что перед ней мелькает нечто подобное — остаётся кто-то целующий, шепчущий о любви так, будто это единственное спасение от смертельной болезни. — а ты? ты любишь меня? прошу тебя, скажи мне, скажи, что любишь, — наён хватается двумя руками за плечи, за шею, волосы. обхватывает лицо и хочет залезть в чужую голову, чтобы услышать желанный ответ, а не быть награждённой стойким молчанием. она до боли хочет остаться любимой. до боли боится остаться одной — вся любовь момо не сможет покрыть необходимости и согреть, не сможет стать основной, как это делает чонён. без чонён после стольких лет жизни вдвоём и любви это кажется катастрофой и относительной беспомощностью. — и я тебя люблю. люблю, — чонён накрывает ладонь наён на своём плече и сдаётся. закрывает глаза и чувствует, как слёзы всё-таки предательски скатываются по щекам, а губы дрожат. она не врёт и готова сказать это ещё раз. может быть, от собственного большого сердца и искренней наивностью с желанием положить всё к ногам её любви. может быть, от отчаяния и желания хотя бы в последний раз себе позволить ещё одну слабость — а потом взять всё в руки. собрать чемоданы и аккуратно объяснить детям, что в жизни такое случается, взрослые ссорятся и обижаются, не подходят друг другу и тоже путаются. забрать коробочку с важными вещами и вспомнить решительную кёнван, отрезающую тяготящее безжалостно, будь оно даже в самом сердце. губы соприкасаются электрическим разрядом. чонён очень плохо, наён очень стыдно. — нам не следует, — она запоздало дёргается от возникшей вспышки в груди и пытается всмотреться сквозь слёзы в лицо наён. это выглядит ужасно, просто невыносимо. ощущается ещё хуже, ядовитым уколом и таким сильным ударом под рёбра — наён её изменила. наён ей изменила. — почему, боже, почему? всё же хорошо? чонён, ну скажи, что всё хорошо, — наён сама изменилась. может быть, стала подозрительной и нервной, пряча что-то и страдая от страха, что кто-нибудь узнает. а теперь страдающая от последствий и внезапного осознания собственного выбора. — да потому что, потому что, — чонён чувствует бессилие и внезапную вспышку злости. это порядком надоедает и больше нечем плакать, нечем страдать, есть силы только искать виноватых, чтобы направить негодование и расстройство на них. под рукой оказывается только наён, главная виновница. нет сил объяснять почему — потому что так чувствует то, что осталось от сердца, разорвавшегося с потерей. потому что чонён плохо, самой неприятно и это её обидели, а не она. злобно от рыдающей наён, которая, кажется, специально делает вид, говорит про любовь и отвлекает внимание. заполняет пустоту. она скользит от ладони ниже, сжимает запястье и открывает глаза. вот теперь лицо наён прекрасно видно — близко, с каждый изъяном, с каждой царапиной и отчётливой печатью отвращения. чонён всё равно её любит. и всё равно начинает ненавидеть. — ничего между нами не хорошо, — чонён не сдерживается и прикладывает чуть больше силы. чувствует упругость кожи и твердые кости от худобы. когда только наён успела так схуднуть, уменьшиться и просто стать другой? — прости, пожалуйста, прости, мне... — наён не знает, всхлипывает от истерики или от животного страха и внезапной боли. чонён впервые такая неожиданно пугающая, сильная и очень непредсказуемо непонятная. — между нами вообще теперь ничего, понимаешь? я люблю тебя, наён, люблю, но не могу позволить себе быть с тобой. чонён замолкает и ждёт. вдыхает раз, потом ещё один и чувствует, как возвращается в жизнь, наделённая чувствами. наён перед глазами остаётся прежней, просящей и очень сломленной. наён в руках остаётся всё такой же — хрупкой, ломкой и тёплой. она бы простила все ошибки, осталась бы с ней, даже если весь мир был бы против. или уничтожила этот мир ради наён. но она не может себе такого позволить, потому что наён выбрала совершенно не это. чонён не отпускает и хмурит брови — любить наён оказалось слишком дорого. — ты же любишь меня. ты же любишь, я же знаю, — наён сжимает пальцы в кулак и чувствует холод в запястье от затруднённого кровообращения. второй рукой гладит чонён по щеке и старается не замечать, как она утомлённо пытается отворачиваться. — и я тебя люблю. разве это не главное? мы можем остаться вместе, можем же? они могут. на самом деле, они могут всё — потому что прошли столько по отдельности и вместе, чтобы не суметь справиться с чем угодно. но чонён чувствует, что ради собственной безопасности, и просто, не хватит сил пройти это. если такое случилось один раз, то, скорее всего, наён бы подержалась в роли хорошей жены примерно около года. чонён знает же её, как облупленную. продержалась бы, а потом стала бы заводить новые интрижки, может, лучше скрываться и шифроваться, лишь бы снаружи брак казался счастливым и отличным. только вот, вряд ли бы это было так. чонён соприкасается кончиком носа с наён и думает про чужой брак. у цзыюй при всей её ровности и безотказном идеале не удалось под наглаженными костюмами и вечно ухоженым садом делать вид, будто её семья самая счастливая. но ей же терять нечего — чонён списывает это на молодость, отсутствие детей и искреннюю дахён, которая хотя бы влюблена, чтобы цзыюй позволила за собой ухаживать. и то, она держалась до последнего, получив карт-бланш в виде смерти мужа. а наён — жалобно скулит и просит прощения. ищет любую зацепку, повод, чтобы только остаться не в одиночестве. жалобная, близкая и такая нужная. совесть и чувства не позволяют сделать больно ей, как бы она сама не делала ещё больнее. чонён просто так не может. — не можем, наён. не можем. слышишь? — почему? ты меня любишь, и я тебя люблю. я брошу момо, брошу её и пошлю к чёрту, чтобы остаться с тобой, веришь? может быть, чонён верит исступлённому шёпоту, слезам в глазах и тому, как наён не пытается вырваться. может быть, она на грани простить и сдаться — только упоминание момо безумно больно режет агрессией по голове, по чувствам и оголённым нервам. она даже не стесняется, сразу признаётся, что у них что-то есть, что-то особенное, чтобы было нужно принимать такие меры. — не верю. ты не бросишь её. — я брошу, сделаю всё, что ты захочешь, только не уходи, ладно? не надо, не уходи. наён дёргается, когда чонён сжимает запястье до последнего и плачет не только от страха, но и от жгучей боли. она никогда не видела чонён такой, никогда не боялась неизвестности настолько. — я уйду, всё равно. тебе следовало думать раньше и не лезть к кому попало в кровать. — момо не кто попало, — наён вжимается в чужую грудь сразу же, чувствуя давление на талии. между ними возникает запоздало-холодная агрессия с напряжением. хочется плакать снова. — вот именно. ты даже не отрицаешь, что она тебе важна. а я не хочу так, понимаешь? не хочу, чтобы ты любила сначала меня, а потом её, и ещё и выбирала. ты уже выбрала, всё. наён чувствует через пелену, как её встряхивают, отталкивают и сжимают запястье. ей не больно, скорее страшно — от осознания. поздно оправдываться, что момо ей важна только как подруга, она прокололась сразу, и с подругами никто не спит. поздно хвататься за чонён, которая умеет взять себя в руки и посмотреть на правду. страшно, потому что она останется здесь, и всё тоже останется с ней. — так как ты хочешь? я люблю только тебя, тебя. — и её. — и детей наших люблю. я люблю тебя, чонён, прошу тебя. хотя бы ради них, не бросай меня. чонён чувствует, что сдаётся. наён не стесняется биться в неконтролируемой истерике, применять самые последние аргументы и просить о прощении. она не чувствует ничего, кроме усталости и желания, чтобы дурацкий сон закончился. неважно как, лишь бы просто он прекратился и можно было бы выдохнуть. дети остаются последней каплей, когда чонён скалится и встряхивает наён, рыдающую и молящую. поздно, поздно, мерзко, низко. — я не хочу, чтобы дети страдали тоже. наён замолкает. судорожно вздыхает и захлёбывается воздухом. у чонён от возраста лицо тоже изменилось — может быть, это просто отражение злости в морщинках между бровей. может быть, отблески скалящейся улыбки от изнемождённости. у чонён многое изменилось и наён чувствует, как вместе с едва ли начавшимся рассветом светлеет чистейший страх. она дрожит и замирает, отыскивая последнюю храбрость после жалкого нытья. — а я не хочу, чтобы ты мне угрожала, — получается ужасно. хрипло, слабо и жалобно. наён сдаётся и позволяет поражению охватить всё тело. — отпусти меня или я заору, слышишь? чтобы все услышали. никто не услышит, на самом деле. может быть, обратят внимание и удивятся ранним громким ссорам из дома, где практически никогда этих ссор не происходило. но никто не придёт на помощь — может быть, проснутся дети, но они спят в дальней комнате на втором этаже, чтобы сломанный голос наён был услышан. она даже не боится, что чонён впервые поднимет на неё руку и вымученно считает, что, пожалуй, это малая цена искупления. но чонён что-то неразборчиво цедит сквозь зубы и разжимает руки. хочет сначала грубо оттолкнуть, но борется сама с собой и нежностью чувств — проигрывает. отпускает мягко и задерживается на коже касаниями подольше. в последний раз запоминает и прощается. только не уходит, сидит на коленях на полу перед наён и ждёт. — мы уедем в сеул. поживём первое время у сынён в квартире, я сама подам заявление, — чонён не собирается уходить и продолжает смотреть пристально в глаза наён. сама вся покрасневшая, уставшая и опухшая от слёз. наён душевно невыносимо за этим смотреть и она прячет руки за спиной, чтобы только ещё раз не повиснуть на чужой шее. — дети останутся со мной, у них здесь всё. — нет. они не останутся с тобой, — чонён мотает головой и всё-таки поднимается. опирается о столешницу руками и переносит на неё весь свой вес, чтобы были силы хотя бы ровно стоять. ей бы срочно поспать, не мучаться тревогой и давящими слезами. — почему не останутся? я хотя бы с ними сижу всё время, пока ты пропадаешь часами где-то, — наён встаёт тоже. устало жмётся к высокому шкафу и закрывает лицо руками. наверное, правильнее было бы прижаться сейчас к чонён и после очень высокого уровня стресса счастливо выдохнуть. положить голову на её грудь и уснуть без слепой боязни за что-то, потому что они бы, как и раньше, решили бы всё вместе. — о, пока я пропадаю ты и с момо сидишь часами. я не могу тебе доверять больше. — детей это не касается. наши проблемы их не касаются. поэтому они останутся здесь, в привычной обстановке, а ты сваливай, куда захочешь, — наён с издёвкой тычет пальцем в стол и начинает дрожать. почему-то ей очень холодно и невыносимо от искажённого осознания, что помимо исчезновения чонён из жизни пытается вынужденно уйти ещё кое-что важное. доверие и любовь. наён задыхается в панике и от страха, что чонён уйдёт и заберёт помимо своей любви и детей. одно из самых важных в её жизни — взаимосвязанное и с чонён тоже. внутри пусто и ветренно. она замечает, как уши чонён немного двигаются, со спины не видно, но она, кажется, точно улыбается. ей становится больно от мыслей, что это такая запоздалая месть по самым слабым местам, о которых никто другой не знает. становится больно от того, что они не пытаются больше друг друга защищать, а ссорятся и мелочатся. — а! а, может, это ты свалишь? — чонён смеётся через боль, метается от эмоции к эмоции и чувствует, как сходит с ума. резко оборачивается на наён и готова заплакать ещё раз от увиденного перед собой лица. ей не нравится быть плохой, не нравится делать больно наён. и делить ничего не нравится. — съедешь к своей момо, у неё вон огромный пустой дом, любит тебя к тому же. и не нужно будет делить ничего, всем поровну. на детей сможешь через дорогу смотреть, разве не круто? — я хочу с ними видеться и воспитывать, ты не можешь этого запретить, — наён плачет снова. ей до боли не нужен огромный полупостой дом момо с её дурацкими невоспитанными собаками, с эхом от минимума мебели и очень пыльных оттенков серого и блеклого голубого. момо, может быть, нужна. очень нужна, как преданная защитница и тёплое плечо под щекой. как воздух во время перепада давления в аварийной посадки после авиакатастрофы. после жизненной катастрофы уже нужно просто хоть что-нибудь, чтобы уцепиться и выжить. — и не запрещаю, дело в не в этом. просто сама тебя видеть не хочу. не в этот момент жизни, по крайней мере. — так и уезжай в сеул сама, — наён чуть ли не виснет на шкафу, обнимает его вместо чонён. на щеке отпечатывается уголок, об который она опирается. — куда тебе ещё что-то за собой тащить. вернёшься, когда остынешь и поговорим. я готова ждать. останемся вместе. — не останемся, — чонён мотает головой и отмахивается рукой от жалкого подобия прощения. ей кажется это делом собственного уважения и принципов. хотя бы страха, что второй раз подобная история и ещё одна история от наён не пройдёт бесследно, а ударит сильнее по каждому едва ли зажившему перелому после такого падения. — ты не ждала, а вертелась рядом с момо, или она с тобой, не так важно. наён закрывает глаза, чтобы не смотреть в спину чонён. она по-настоящему уходит, в свете рассветных лучей, очень заплаканна и красная. морально избитая и оставленная на дне — наён стыдно, мерзко, подло. она опускается на пол и позволяет доплакать то, что осталось. получается плохо, даже не мокро. ужасное ощущение. — через неделю я, наверное, вернусь, напишу позже. будем судиться, у кого останутся дети. заявление о разводе я подам сама, — чонён зачем-то называет точные сроки, хотя сама не уверена, захочет ли вернуться. это кажется ей смешным — когда-то она точно также планировала поездку в сеул, отрывая себя от того, что связывало её с чеджу-до. перекрашивала волосы, меняла имя и документы, боялась за завтрашний день, который всё-таки наступал вместе со съедающей голову тревогой. просто этот раз вещей, конечно, больше. больше, чем полупустой рюкзак и купленный самый первый билет на любой подходящий рейс в один конец. чонён пока что только планирует, не знает, сколько ей потребуется времени, чтобы отдохнуть и просто собраться. не так важно, душевно или просто вещами. падает на кровать и ударяется рукой о прикроватную тумбочку — планирует, что в первую очередь надо бы просто увезти самые необходимые вещи. одежду, обручальное и помолвочное кольца, конечно же. уже позже всё равно придётся вернуться, тогда уже можно будет перевозить остальное в сеул или в любое другое место, где получится найти новую себя ещё раз. каждое возвращение на чеджу-до, кажется, становится всё более болезненным. может быть, это возраст. может быть, ситуации разные. чонён не выдерживает и почти засыпает, радуясь, что хотя бы так немного отдохнёт. планирует дальше — наверное, детям пока что придётся соврать о командировке. потому что они не поймут ничего более серьёзного и по-настоящему случившегося. уже позже, наверное, она осторожно с ними поговорит о том, что в жизни случается всякое. всё обязательно будет, просто позже. наён с трудом умывается и зависает в ванной, рассматривая себя с ненавистью. всё-таки это произошло, ничего нельзя исправить и изменить. в душе теплится надежда на то, что чонён всё же остынет, одумается и решит, что оно того не стоит. наён не знает, что делать теперь с момо — её и хочется, и желается выкинуть подальше, чтобы не поддаваться на падкие соблазны. не знает, что делать дальше вообще. она смотрит на часть опустевших полок в открытом шкафу и лежащий посреди спальни чемодан. с ним они летали на свой медовый месяц и с счастливым смехом жаловались, что в него не влезают все покупки, которые не влезли в ещё один, купленный прямо на отдыхе. чонён оставляет после себя порядок, вытаскивая свои стопочки вещей аккуратно и так, как будто их там никогда и не лежало. собирает провода с широкого рабочего стола у окна, забирает вещи, и наён отворачивается, чтобы не смотреть, как в одной части их спальни уже стёрлись следы присутствия чонён. она провожает её на расстоянии. не целует в щёку, не говорит ничего на прощание и планирует, как бы осторожно соврать детям про внезапную раннеутреннюю командировку. наён отворачивается и осознаёт — чонён ушла. удар под дых.