the way life goes

джихё знает, что сегодня будет спать спокойно. теперь она не думает, что будет завтра, и было ли вчера — усталость за день побеждает, если честно. руки саны, поглаживающие волосы, стирают грани и успокаивают мысли, возвращая по-настоящему домой. джихё переворачивается на бок и позволяет прижиматься к себе со спины, даже не жалуется на щекотку, когда сана мокро целует в выпирающий шейный позвонок и смеётся, мотая головой. — сегодня столько произошло, я вот познакомилась кое с кем, — сана сжимает её плечо ладонью и старается улечься поудобнее. невольно трясёт засыпающую джихё, но не чувствует себя виноватой. последние дни и правда у всех прошли скомканно и сумбурно. они даже не успевали поболтать перед сном, как обычно, или посвятить выходной свиданию и друг другу. наверное, это даже хорошо — только сана уже провела достаточно времени сама с собой, и джихё тоже, чтобы соскучиться. сана не жалуется, просто сочувствует, потому что пятницу они посвятили плачущей и встревоженной цзыюй. воскресенье кончилось примерно часа два назад — но по ощущениям растянулось до сих пор. его сана посвятила сначала сидению с чону и ёну, которые, в общем-то, неплохие дети, но если бы им с джихё предложили выбирать, она бы с радостью предпочла кого-то поспокойнее. а самое главное без близнеца, потому что следить даже за одним ребёнком сложно. наверное, кибом и выглядит, как ребёнок мечты — только сана почему-то хочет исключить существование кого-то похожего в их жизни. мина и чеён воспитали чудесного мальчика, в меру вежливого и обаятельного, но очень стеснительного и молчаливого. это выглядит пугающим? а потом случилось возвращение домой побитой наён, которая выглядела очень плохо. чонён тоже выглядела плохо и сана про себя молча решила, что, пожалуй, дело даже не в количестве детей или в их характерах — дело в другом. в родительских отношениях и во внутренней обстановке, может быть. просто это не её дело, в конце концов, чтобы лезть куда не стоит. она не то чтобы любительница сплетен, простое сожаление к посиневшим скулам и разбитому сердцу победило. потом случилась побитая дахён, которая такая незнакомая и непривычная, после долгих лет молчания. уязвимая и не настолько плохая, какой казалась неделю назад. открывать её заново кажется сложным и невозможным, сана смущённо улыбается и радуется, что лично для неё это жест не жалости. — и с кем же? у миён появилась новая подружка и нам нужно срочно улетать в сеул? джихё лениво бормочет в подушку и не открывает глаз. послушно перекатывается по трясущемуся матрасу и путается в одеяле, вспоминая, как она посвятила всю пятницу собственной гонке в голове. сбила глаза, разглядывая зарёванную цзыюй и представляющую интерес для следствия записку. которую они так и не решили отдать полицейским, спрятав далеко-далеко, в надёжном месте. у неё нет ни одного повода не доверять наён, в конце концов, они хорошие подруги и она достойный человек. джихё очень в это верит, и тоже предпочитает полагаться на подход, который подчерпнула у наён — она ей открыла глаза на кое-что важное. помимо сухих фактов, кодексов и законов всегда существует что-то важнее. человеческие чувства и интуиция. пожалуй, джихё стало жить немного легче, позволяя себе опираться и на собственный опыт в чтении людей. субъективная сторона всегда является важной частью в составе преступления. конечно, джихё старается не упускать из виду и объективную часть — чаша весов склоняется к чувственности и естественности больше, чем к суровым фактам. наён это не работа, записка с угрозами тоже не является работой и не происходит в офисе с широким окном. работа происходит монотонней и с кучей расшифрованных папок, с разошёрстными товарищами, которые иногда отчаяны платить миллионы за собственное спасение. или не платить ничего, но ждать решения судов в их пользу. суббота прошла в сомнениях, возникших от очень долгого осмысления — ощущение доверия к наён пошатнулось и стало внезапно казаться подозрительным. рабочие дела остались в пахнущей постылым кожзамом сумке, домашние дела оказались не такими уж громоздкими, чтобы позволить себе засомневаться. разговоры с саной о детях перестали казаться пугающими в некоторой степени. — а тебе бы хотелось в сеул? — сана щекотно проводит кончиком пальца по подбородку, поправляет растрепавшиеся волосы и улыбается сонной джихё. наверное, она бы с радостью сменила обстановку хоть на немножко, потом погостила бы недельку в родном доме джихё, может, уговорила бы её слетать в осаку, чтобы проведать свою семью. просто само предположение звучит неожиданно и как предложение. — наверное, да. всё так... сложно сейчас? — джихё отвечает запоздало и обдумывает внутренние желания. она не привыкла убегать и прятаться, несмотря на свой огромный и панический страх всего. не привыкла, но отчаянно хотела бы перестать жить в этой вечной гонке, которая почему-то стала окружать всех вокруг. джихё кивает убедительней. — так с кем ты познакомилась? — с дахён. она наша соседка и ей, наверное, нужна помощь. воскресенье для джихё запомнилось желанием драться и собственной пугливостью. дахён, не отпускающая цзыюй до последнего, а потом принимающая решение скрываться — она маленькая, ловкая и исчезла быстро. и почему-то её не хочется за это винить. джихё достаточно пугливая, чтобы тоже сбежать, просто за её спиной есть крепкое плечо. хотя, может быть, она так это запомнила, потому что старалась придумать, как действовать и не поддаться панике, которую сама же и посеяла. старалась держать руль ровно и концентрироваться на дороге, пока момо, казалось, несла лёгкую тканевую куклу на руках. в клетчатом платье с кружевным воротничком и рукавами. куклу, которая рассыпается от каждого движения и сдувается летним ветром. джихё не всматривалась, чтобы не пугаться, если вдруг они везут уже мёртвую и позорно задушенную цзыюй — на напудренных щеках блестящей плёнкой застыли слёзы. видимо, дахён что-то всё равно успела натворить, но она не судья. работа всё также осталась в сумке, где на дне случайно разбилась пудреница и дополнила пыльный запах. она смотрит как сана смущённо комкает угол одеяла и отводит глаза. джихё накрывает её руку своей и прикрывает глаза. пожалуй, она ожидала, что знакомство будет с кем-то новым и до этого момента неизвестным. — и ты ей помогла? сана счастливо жмурится, когда слышит сонный голос, джихё бормочет и сжимает её ладони в своих. она её тянет за плечо к себе и осторожно чмокает в щёку, потом в уголок губ и послушно позволяет устало стечь на простыни. почему-то это так умиляет и хочется поприставать подольше, чтобы насладиться каждым моментом. спланировать поездки, поболтать о старых знакомых и расслабиться. — помогла. вместе разбирали беспорядок в её доме. они подрались с наён, представляешь? — что? — джихё не находит сил открыть глаза, принимая каждый поцелуй, но напрягается, когда слышит про драку. на самом деле, её не удивляет, почему тут замешана дахён — блестящий пистолет, громкий щелчок затвора, а потом и оглушительный выстрел очень отчётливо звенят в памяти. это смешно — джихё на своей машине скоро свозит каждую подругу в больницу неотложной помощи. первая практически истекла кровью, вторая замерла и не дышала. третий раз просто не должен случиться, ведь так? — они подрались, я не знаю почему, дахён не сказала. просто... обрисовала кратко ситуацию, — сана немного затихает, тушуется и пожимает плечами. относительно её личных ощущений всё идёт практически так, как и должно — она же сказала, что наён какая-то странная и подозрительная. видимо, она прячет нечто, пытаясь завалить свой секрет раскиданными вещами, разбитым стеклом и, может быть, восполнением справедливости и ради мести. сана стыдливо поджимает губы в улыбке — в отличии от наён, у них намного больше скрытых обид и воспоминаний. хотя бы тот удар осколком в спину. у джихё не находится сил ответить и она просто прижимается к сане сильнее. но в голове у неё складывается всё воедино — не хватает ощутимых кусков для решения, но, в целом, картина прояснилась. по крайней мере, ей так кажется именно сейчас, когда она вдруг осознаёт, что, может быть, это и простое совпадение. но — наён в последние дни вела себя полностью иначе. очень активничала и суетилась, была первой, кто опознал записку и рассказал слишком много о ней, чтобы всё перестало быть напряжённым. именно о ней говорила дахён перед своим отъездом и намекала на что-то, что должен был понять только тот, кому адресовано сообщение. джихё открывает глаза и вдыхает поглубже. кажется, она только что пришла к первой версии состава преступления. — что-то не так? — сана замечает то, как усталость и мягкость внезапно исчезла. она смотрит ровно в глаза джихё и успевает удивиться тому, какие они красные. пожалуй, им всё-таки стоит по-настоящему отдохнуть от всего. когда всё кончится. — нет, нет, — она мотает головой, даже не поднимая её с подушки. — просто, знаешь, я подумала, почему так могло произойти. давай просто перестанем об этом думать и оставим на потом? — скажи мне сначала, а потом обещаю, ни слова об убийцах, судах и всём таком. сана смешно подпрыгивает на кровати и машет руками. имитирует движение, будто после раскрытой тайны закроет рот на настоящий замок, а ключ выбросит. джихё слабо улыбается и складывает руки на груди. ей необъяснимо больно на сердце от собственной додумки, которая, впрочем, может даже не быть правдой как таковой. по всем правилам — стоит отработать ещё несколько версий, чтобы по сухим фактам и совпадениям с логичностью прийти к выводу. и это даже не её работа. — просто, наён даже не близка с цзыюй, чтобы так переживать за неё. она и не была близка с миной, чтобы волноваться об убийце, то есть, это просто банальный страх? но она бы боялась иначе, да? и не искала бы ссоры с дахён, которую обвинила в том, что это она подложила записку, что она плохая и прочее. тут есть что-то другое, о чём знают только они обе. сана закусывает губу и перестаёт касаться джихё. садится на постели и обнимает свои колени, наблюдая за тем, как джихё очень запоздало подбирает слова и растягивает их. это даже не касается их вдвоём, но почему-то все так или иначе в это втянуты. она усмехается — как оказалось, все так или иначе были втянуты во всю эту мутную историю мины. ей всё равно непонятно, почему так? — вот помнишь тот раз, когда они начали стреляться? — джихё приподнимает руку и почти не наклоняет её, но пытается жестами себе помочь объяснить. сана кивает. — они начали и дахён схватила момо и несла какую-то чушь, смотрела на чонён. между ними что-то есть, какие-то дела, так что это могла быть причина почему они подрались. а цзыюй просто прикрытие. ну, как бы, месть во благо, за обиженную, униженную и чуть ли не убитую запиской цзыюй. сана кивает ещё раз и сдаётся. это оказалось сложнее обдумать — может быть, сложнее услышать и принять. может быть, она устала или джихё так объясняла, это просто тяжело от веса правды и флёра неизвестности. — ладно, расскажешь мне про вашу поездку завтра. сейчас я не перенесу этого никак! джихё смеётся и снова закрывает глаза, когда чувствует, как сана приземляется рядом. бьётся лбом о плечо, ойкает и снова целует, куда дотягивается — в подбородок, смазанно в уголок губ и с счастливым смешком. — давай завтра куда-нибудь съездим? — всё-таки в сеул? — нет, на свидание? джихё сдавленно выдыхает от давления на груди. сана возбуждённо упирается рукой и нависает, заглядывая в лицо. — обязательно, я буду только рада. но никаких разговоров об убийцах, помнишь? *** в спальне тихо и прохладно. дахён старается не трогать лишнего, чтобы выразить так своё уважение привычкам цзыюй и просто свой трепет к ней. осторожничает и почти не двигается, чтобы не смять простыни и ждёт послушно, когда цзыюй закончит свои дела. она всматривается в ровную спину, спадающий с одного плеча шёлковый халат с переливами обеспеченной жизни. наблюдает в отражении маленького настольного зеркала движения кончиков пальцев по мягко-округлым скулам и сдерживает вздох восхищения. цзыюй смотрит в отражение и замечает взгляд на себе. что-то такое в этом есть и впервые не хочется прятаться — она осторожно проводит по плечу, аккуратно приспукает ворот ниже. если выбирать между тем, чтобы закрыть второе плечо, для дахён хочется сделать исключение. с учётом всех навязчивых мыслей, естественно. между ними в последнее время всё идёт по особенному пути и цзыюй впервые чувствует себя более-менее расслабленной. может быть, желанной — по крайней мере, дэхви никогда так на неё не смотрел. скорее рыскал по чужим юбкам и абсолютно точно делал вид, что на стороне трава всегда зеленее, воздух звучит вкуснее. и цзыюй с ним соглашалась. послушно, постыло и как её учила мама, терпевшая все измены. в кодексе и жизненных устоях безупречной леди нет места подобным капризам. не было, всё-таки. теперь есть дахён и она не может понять, что в ней есть манящее. дахён не молчит и не терпит — она странная и взбалмошная, громкая и у неё есть пистолет. у неё есть секреты и нежность, с которой она умеет бесшумно ходить, появляться за спиной и пугать. цзыюй вздрагивает, когда отвлекается. на обнажённых плечах каждое невесомое прикосновение кажется обжигающим и необыкновенно новым. наверное, даже таким же желанным, потому что она сама обозначила приглашение. позволила не только наблюдать и наслаждаться — дахён накрывает плечи ладонями и не решается двигаться дальше. в её глазах с цзыюй всё-таки нужно по-другому, чтобы были достойные ухаживания, свидания по всем правилам идеала, свежие цветы дома и вожделение. у них всё примерно также, только не в том порядке. дахён начала с долгих тягучих переглядок, неловких касаний, а потом убеждала цзыюй, что это не измены — между ними только несколько поцелуев, всё в порядке. порядок самое главное. цзыюй не разворачивается, чтобы спрятать своё смущение и нечто похожее на улыбку. тревоги отходят на второй план, ведь если бы дахён и правда была убийцей, то не стала бы так нежничать и мяться. не бежала бы так к ней, едва ли вернувшейся из больницы и не стала бы спрашивать, всё ли хорошо. не стала бы так смотреть. — ты говорила утром, что тебе не хватает ухаживаний, — дахён начинает издалека. от выпирающей косточки ведёт выше и выше, скользит по шее, выворачивая запястье, чтобы цзыюй смогла наблюдать за этим в зеркале. — подскажи мне, прошу, чего именно тебе бы хотелось. а дальше я догадаюсь сама. у цзыюй по телу пробегает волна дрожи и хочется одёрнуться. щекотно, приятно, от низкого шёпота на выдохе — кидает в жар. даже если дэхви мёртв и его уже никогда не вернуть, всё равно некоторый стыд перед ним есть. — сначала, — она наклоняется вбок, не отрывая глаз от зеркала. — сначала я хочу тебя. цзыюй замирает и вдыхает поглубже, удивлённая самой себе, неприкрытой смелости тем, как дахён осторожничает. не требует и принимает с самым большим наслаждением всё, что только найдёт. она хотела бы её полностью и всю — как тайную мечту, как глоток свежего воздуха и первый неловкий шаг на ослабленных ногах к лучам солнца. дахён удивлённо улыбается и обводит ладонью чужой подбородок, обдумывая. цзыюй такая естественная и живая перед ней — она бы хотела обладать ей, как самой желанной частью жизни и вдохновения. ради этого она безумно постаралась и даже убила. лично ей перед дэхви ни капли не стыдно. дахён подводит ладонь под подбородок и надавливает, опускается ниже и пробует снова тёплую кожу, чувствует как пульсирует венка слева и сходит с ума. — нет, что бы ты хотела, чтобы я делала для тебя, — она наклоняется и осторожничает. невесомо обводит уши, возвращается к шее, снова осознавая, что перед ней настоящая и живая цзыюй. не мечта и не выдумка, придуманная в голове. дахён прищуривается. цзыюй улыбается и чувствует себя невольно самой счастливой в мире — счастливей, чем казалась, и какой заставляла быть. её мучает жажда и желание, мучает тревога и стыд и, может быть, совсем немного она сама себя. потому что на свадьбе с дэхви она давила радостную улыбку, но кидала букет с надеждой, что никто из не-подруг не сумеет его поймать и не нацепит кольцо-кабалу на палец. потому что на первом семейном ужине она делала вид, что рада быть частью огромной семьи и, естественно, уступить своему мужу долю в бизнесе. потому что на последнем разговоре с семьёй ей приходилось давить слёзы и бесконечно страдать — почему-то всё произошло наоборот. это пугает и кажется очень непривычно новым — цзыюй оборачивается и обхватывает щёки дахён в ладони и тянет к себе. слабо касается её губ своими и представляет, как окунается в бескрайний океан с головой. она не умеет плавать, она не умеет задерживать дыхание и владеть собственным телом. не умеет быть — дахён послушно принимает и ведёт дальше. привязывает морально и питается эмоциями, вдыхает жизнь. — я бы хотела, чтобы всё оставалось, как есть сейчас. пусть всё идёт своим чередом, — цзыюй сдаётся и оставляет ровно два поцелуя на подбородке дахён. ещё два справа, чтобы было ровно. обводит сразу двумя руками плечи, спускается к талии и предлагает сесть на свои колени. она припадает губами ровно посередине, между ключиц и вслушивается в биение сердца дахён. чувствует себя впервые легко и лучше, чем когда-либо было. только навязчиво вспоминает дэхви и сравнивает, думает, как бы ему об этом рассказала и — сдавленно выдыхает, когда дахён впускает пальцы в волосы и без силы тянет назад, чтобы соприкоснуться взглядами. дахён не такая, как он. с ней они не дружили с детства и не знают друг друга с таких сторон, чтобы никогда не суметь построить семью. по крайней мере, цзыюй чувствует именно так, когда дахён не отпускает волосы, угрожает взглядом и напоминает о записке, подозрениях и криках. хочется кричать, когда их губы сталкиваются внезапным ударом. дахён не такая — и цзыюй хотела бы рассказать всему миру, что, наверное, она впервые так влюбилась и откровенно вляпалась в бесконечную зависимость. что ей никогда не хотелось быть замужем за своим лучшим другом и создавать с ним семью из-за влияния родителей. пора было бы давно признаться, что дэхви никогда не подходила роль супруга в жизни, он так и оставался родным и близким, каким его заполнила цзыюй в пять лет. он просто выполнял свои обязанности, а цзыюй сидела трофеем в золотой клетке, фарфоровой куклой за прозрачным стеклом. дахён не умеет играть в куклы — ей больше нравились в детстве другие игрушки, — но именно эту хотелось бы заполучить полностью. цзыюй вжимается в тело напротив трогает изгибы сердца и души, заключённые в тонкой талии. ей стыдно перед дэхви — ей бы хотелось ему отомстить и доказать. дахён хотелось бы ещё раз его убить и показать, что она получила самое прелестное сокровище в мире — увела чужую жену, украла драгоценную куклу из коллекции и готова ради неё на большее. — наверное, стоило бы тогда сначала познакомить меня со своими родителями, — дахён зачем-то воспоминает об этом, когда толкается лбом в лоб цзыюй и закрывает глаза. старается чувствовать больше, взять и ухватить ощущения. у цзыюй в голове только быстрый стук сердца и пустота. впервые ей не хотелось бы делить такой секрет с кем-то другим и доверять нечто подобное даже родителям. потому что они не настолько с ней близки и не настолько будут рады принять тот факт, что дахён девушка и даже не из самой приличной семьи. цзыюй даже не знает ничего про это. и не особо считает важным — впервые она любит ту, кого хочет любить и кто хочет её. не того, кого ей выбрали и заставили. — не думаю, что они отошли от смерти дэхви, — цзыюй перетягивает дахён за талию на свои руки, бессильно переползает на кровать и целует её снова. — а ты? отошла? от этого вопроса цзыюй чувствует себя уязвлённой, а дахён напряжённой. может быть, никто и не узнал пока что, что она сделала, но несмотря на всю осторожность это вопрос времени. — я... мне плевать, понимаешь? — цзыюй не думает и говорит сразу, что думает, пока обводит ключицы дахён пальцами и рисует замысловатые симметричные узоры на коже. отчасти, она врёт, чтобы защититься. но при этом говорит самую искреннюю правду, чувствуя себя в безопасности. — мне плевать, особенно, когда я рядом с тобой. ты же живая. дахён улыбается хищно. пожалуй, если бы кто-то и мог подумать, что она в чём-либо виновна — то только не в этом. она и правда живая, настоящая и влюблённая в цзыюй. в этот момент она ощущает, что получила желаемое полностью. — да, я живая, — она кивает и не скрывает счастливой улыбки, когда цзыюй обводит скулы пальцами. жмурится от боли на свежих ссадинах, но о них не говорит. — только почему такая побитая? ты мне об этом так и не рассказала. дахён перестаёт пытаться ухватить каждое прикосновение к себе и чувствует, как цзыюй вместе с ночной рубашкой стягивает с тела последние остатки распалённого настроения. ей не хотелось бы даже говорить о противной суке и о том, что они подрались — по крайней мере, вяло поборолись и сказали друг другу всё, что думают. цзыюй сдавленно охает, когда на молочном плече видит жалобно расплывший синяк. крепко налитый почти что фиолетовым, даже не прикрытый и открывающий хрупкость дахён, вдребезги разбитой за что-то. за что именно, цзыюй не может даже предположить, потому что никто так и не рассказал о случившемся после. дахён тяжелеет с каждой секундой и опирается руками по бокам от цзыюй. сидит на её бёдрах и стыдливо отводит взгляд, теряясь даже не от собственной наготы, а от чего-то более важного и раскрытого. ей это несвойственно, ей это не подходит. — ударилась, — она зачем-то выбирает подло соврать и скрыть самое важное. считает, что так сбережёт нервы цзыюй и от чего-то её защитит. от самой себя или конченой наён, придумавшей убийцу. потом сдаётся от того, с какой нежностью цзыюй обводит синяк вокруг и встревоженно его рассматривает. — меня ударили. — боже мой, мы уже давно взрослые люди, кто мог тебя ударить? — наён. мы подрались из-за тебя. цзыюй прикладывается губами к плечу, ровно на границе между синяком и кожей, зная, как это бывает больно. её никогда не били, но она представляет вполне чётко от смущения и непонимания, почему здесь примешана наён. ей всё равно категорически приятно, что дахён ради неё сделала что-то подобное. ей всё равно тревожно — когда дахён болезненно зажмуривается, цзыюй понимает, почему именно так. не понимает только зачем наён забыла про свой панический страх неизвестного убийцы и решила действовать в одиночку. не понимает саму себя и собственную эйфорию от поцелуев с дахён, которая могла бы оказаться убийцей-психопаткой. — почему она так переживает за это? — потому что тупая сука, разве нет? она же тебе сказала, что это я подложила тебе записку, да? цзыюй с неохотой отрывается и оставляет краткий поцелуй на чужих губах. ей бы отчаянно хотелось забыть то утро, тошноту от тревоги и навязчивое желание быть спасённой. откуда бы только дахён узнала, что первая всем разнесла новость наён? цзыюй не помнит, что упомянула бы эту деталь. — да, но..? — она сама сказала, когда мне врезала в моём же доме, — дахён прикладывает палец к губам цзыюй, прерывая её. и снисходительно улыбается, решая больше не скрываться, и точно зная, что цзыюй поверит всему, что она расскажет. — и она думает, что я следующая, потому что умер дэхви?