the way life goes

у наён никогда не было проблем со сном. особенно со сном без чонён рядом. она привыкала спать одна, потом рядом с ней и снова на какие-то периоды в одиночестве от супружеской занятости. отвыкала и снова сдалась, позволяя себе горячо разрыдаться в полной ночной тишине. ей так злобно и хочется, чтобы кто-то страдал сильнее. может быть, злорадство принесло бы большее удовольствие и успокоение — дахён ловко слезла с крючка и убежала зализывать свои раны. пора бы найти новую жертву, чтобы выместить всё своё неудовольствие от жизни. наён вытирает лицо уголком одеяла, размазывает слёзы по лицу только сильнее. сдаётся и устало поворачивает голову вбок, чтобы разбиться вновь из-за пустой половины кровати. слишком неприятно признавать, что в этом виновата только она — и момо, по её вполне не скромной версии. момо самая первая причина почему так произошло. дахён является второй и палачом по совместительству. за последние сутки после огромной и страшной нервной встряски наён успела подумать достаточно, чтобы прийти к выводу, что до развода могло бы и не доходить. потому что момо следовало бы просто исчезнуть. наён со всей ненавистью сжимает кулаки и стискивает зубы, вспоминая каждый момент, когда только она успевала её свести с ума и абсолютно точно сбить с пути истины. момо сама абсолютно точно сбилась — внезапно потерялась и ощутила себя беспомощной и потерянной. страшное — зависимой. она устало перебирает вещи в шкафу и ощущает скромную потребность всё равно выглядеть перед наён хорошо. делать вид, что всё хорошо и она тоже чувствует себя похоже, мимикрирует и подражает. дрожащими руками перекладывает минимум вещей и цепляет поводки на собачьи ошейники — цепляет саму себя на поводок и бежит по первому зову. цепляет маску на уши и думает, что сидит на расстоянии карантина от желаемого. момо сидит над белой чашкой в пустой комнате и слушает тишину. слушает свои мысли и как звенит пустота в сосудах. что-то всё равно изменилось и новые шрамы не совсем тому причина — по крайней мере, так она думает, подпирая пальцами виски. в чашке тоже нет ничего, только бликом отражается прозрачность света. момо вдыхает и чувствует себя прозрачной. наверное, у неё из друзей остался круг, замыкающийся нулём — сана нежно остаётся рядом, потому что они неразлучны. фарфоровые котята осторожно стоят на полке, на которой нет больше никаких других вещей. это самый драгоценный подарок, чуть ли не единственный, который она хранит. мина остаётся вечно любимой и в памяти, потому что — момо старается не захлебнуться в слезах от подкативших к горлу воспоминаний — исчезла и, наверное, стоило бы найти в себе храбрости навестить её могилу на кладбище. третий фарфоровый котёнок повёрнут лицом к стене. у момо есть цзыюй, наверное. у них что-то вроде общего горя и даже одинаковая причина пересекаться — ким дахён с середины улицы, которая успела отличиться и показать всем свой оскал. только у цзыюй с дахён влюблённость и даже взаимная, робкие касания и переглядки, что-то из романтических книжек про тех самых. наверное, это единственный аргумент, которым момо оправдывает то, что дахён ей всё равно нравится. нравится тем, что она хотя бы живая и злится достаточно ярко, чтобы обнажить болящие ранки — на предплечье кожа затягивается, момо больше не носит эластичный бинт и не боится. нравится тем, что она любит и это заметно. у момо с наён незаметно. у момо с наён всё надо скрывать. чтобы никто никогда не узнал, чтобы не оставалось следов и в руках был контроль. надо быстро заправить постель, чтобы чонён не заметила, ведь она по утрам всегда прибирается. надо тщательно выбирать время свиданий и никогда не проявлять своих чувств перед кем-то — момо сдаётся, потому что к наён любви немножко больше, чем к остальному. с наён тяжело и невнятно. с двумя детьми, которые теперь активно смещаются с фона жизни на первый план. с двумя собаками, которые никуда не исчезали, потому что для момо они тоже почти как дети. с ней тяжело и всё равно влюблённо — по крайней мере, для момо, которая точкой отставляет чашку в раковину и вспоминает ночной разговор, оборванный всхлипами и тревожным сном. перед чонён почему-то стыдно. перед саной стыднее — ей она так и не рассказала. и, наверное, сейчас вместе со стремительными переменами это сделать придётся. потому что сане она доверяет, готова принести обнажённую правду и знает, что там её примут. только момо не знает насколько обидно будет от того, с каким опозданием она это скажет. может быть, это не повод. может быть не последствие, но мина уже умерла. момо подходит к полке и бережно разворачивает статуэтку блестящей мордочкой обратно. они ведь всегда всем делились и обо всём говорили — они знали и чувствовали каждую вещь, которая случилась и только готовилась произойти. говорили и не скрывали, — момо стыдливо опускает голову и улыбается, продолжая держать руку на весу. и всё-таки это категорически сложно. понять себя, других людей и найти силы держать не только всё под контролем, но и саму себя. момо громко шмыгает носом и позволяет себе горько разрыдаться — перед миной ей, наверное, стыдно. за то, что не спрашивала, сама почти не рассказывала и даже не замечала, занятая чем-то. она даже не помнит чем. а мину помнит. и её подавленность всплывает в голове как удар под дых. потому что момо чувствует себя похоже. потерянно, разбито и очень стыдливо, чтобы говорить вслух даже с самыми близкими. с самой близкой — момо не поворачивает котёнка обратно, но ещё раз смиряется с запоздалой скорбью и чувством потери. сожаления уместились неровным пересечением рассечённой кожи на руке. она очень скучает. момо скучает и по наён тоже, когда проходит по дороге мимо, избегая прямых солнечных лучей и запутанных поводков. ей бы хотелось научиться кататься на велосипеде, начать бегать по утрам, завести хорошие привычки наравне с бу и добби, которые в общем-то счастливы. момо не знает, что для собак является счастьем — наверное, любовь хозяина, вкусная еда и бег на прогулках. момо не знает, насколько её сердце похоже на собачье, потому что она ждёт хозяйской любви от наён. всё хорошо. цель всегда оправдает средства, приложенные для её достижения. в системе жизненных координат момо уж точно так складывается — теперь наён свободна. теперь они могут начать встречаться и исполнять данные когда-то обещания, потому что главная причина исчезла. только вот перед чонён всё равно стыдно. возможно, момо немного грустно из-за любого ожидаемого ответа самой себе. потому что понятия вечности в этой системе не существует. и это оказывается неизбежным — людям всегда придётся расставаться на разных этапах жизни. и расставаться разными способами, исчезая из жизни любым доступным способом или выстрелом. момо вздыхает и громко зовёт собак обратно к себе — и всё-таки в глубине души и старой собой надеется, что всё, что ей драгоценно и важно на данный момент продолжит существовать и дальше. только если мыслить более реалистично — этой вечности довольно трудно достичь. может быть, из них троих к ней приблизилась одна мина. у момо с наён всё настолько невнятно, что приходится искать любой повод прийти и пересечься. выпросить удачное приглашение на ужин или зайти на обед, только потому что доброжелательная наён обязательно создаёт повод — и готовит не просто лапшу с бобовой пастой, а любимый джокбал. момо его любит. и наён она любит, поэтому всегда выбирает определённый маршрут прогулок с собаками перед тем как уйти в небольшой парк не так далеко от их домов. момо не думает, что это было бы подозрительно и не осторожничает, когда заходит к наён просто так — только сегодня почему-то впервые не поддаётся. и поднимает корявую палку с травы, сжимая её в руках с запоздалой злостью. момо кидает её в сторону, крича своим собакам, чтобы они бежали за ней. а хотела бы кинуть в чужое окно — потому что во всём виновата наён. наён не считает себя виноватой, только какой-то расплывчатой, несобранной и усталой. обливается холодной водой под душем и ещё раз плачет, пока трёт пеной щёки. в надежде, что уменьшит их в размере и смоет сонные опухоли после слёз. смоет с себя поганный стыд, который ощущается хуже и тяжелее, чем простая вина. было бы легче не знать, что все её интриги раскрыты и это нечто равноценное преступлению — наён зато ничего не украла, никому ничего не продала и даже никого не убила. может быть, неосторожно разбила, но у неё нет припрятанного пистолета. она агрессивно чистит зубы почти что до крови и смотрит на себя с ненавистью в отражении — пока никто не пойман, значит, ничего не совершал. только она поймана. чонён уже уехала, а момо остаётся где-то там, на горизонте событий, в своем пустом доме с серыми стенами. она говорит, что это мягкий тон и совершенно нейтральный оттенок, чуть ли не последний тренд интерьера и скоро все будут делать также. наён старается верить — всё равно ей нравится больше в собственном доме. момо нравится ей чуть больше.

***

— знаешь, я бы хотела почаще оставаться у тебя на ночь, — дахён старается улыбнуться смущённей, когда снова смотрит в спину цзыюй. в этот раз полностью обнажённую и только для неё одной. и дахён принимает это как будто самый драгоценный подарок в мире. нежно касается и упирается носом в выпирающий позвонок. вожделеет от цзыюй и скрывает собственную кровожадность и эйфорию превосходства — перед мёртвым мужиком у неё больше преимуществ. и одно из них — неприкрыто обладать и заявлять. всё в её руках. цзыюй наклоняет голову назад и полностью расслабляется. наверное, она чувствует тоже самое — что-то вроде превосходства. её секрет значительно отличается от того, который хранит дахён, но ей этого и не следует знать. цзыюй просто чувствует влюблённой и внутри всё будоражится от их переглядок, от того, что всё равно приходится скрывать всё, что происходит в этом доме. цзыюй чувствует себя живой и настоящей. она обхватывает щёки дахён руками и целует в кончик носа. ей так не хватало чего-то подобного — не хватало свободы и отсутствия преград. не хватало чувствовать себя без лекарств и сеансов психотерапии лучше. наверное, ей бы следовало проконсультироваться ещё раз и попробовать изменить курс лечения. после смерти дэхви и собственной кражи определённой папки из кабинета она так и не появлялась в клинике. цзыюй отвлекается на собственные мысли и корректирует расписание, вспоминает все забытые в панике дела и обдумывает, как бы лучше всё сопоставить. пока дахён переодевается, по привычке поправляет некоторые вещи на столе — вчера она отвлеклась и совершенно забыла подровнять зеркало, чтобы оно стояло не так криво. завязывает пояс на халате и с прищуром улыбается дахён, которая обещает приготовить завтрак. цзыюй невольно видит в лице напротив дэхви. дэя, если прекращать притворяться идеальной — все и без этого знали, что она не похожа на чистокровную кореянку. возможно, её муж ещё и казался таким, только после смены имени перед свадьбой, чтобы вступить в должность и не быть иностранным дурачком. цзюый закусывает губу и дёргает штору, чтобы открыть окно — дэй или дэхви, он нравился даже её собственным родителям, как сын, которого у них никогда не было. цзыюй оборачивается и видит в дахён юного, взхломаченного после сна и обычно всегда отмахивающегося от неё по утрам мужа. расстроенного пустяками и отвечающего на любую просьбу о помощи агрессией — цзыюй не надо больше помогать. потому что она затаилась и спрятала себя настолько далеко, что забыла, что когда-либо была кем-то, кроме идеальной картинки из глянцевого журнала. натренирована быть идеалом, скрытым за широкой спиной достойного этой награды. может быть, с дахён удаётся вспомнить и удивиться самой себе. цзыюй замирает и ещё раз сдвигает зеркало к подоконнику. ни одна из тех вещей, которых касалась дахён, не была сдвинута или стояла неправильно — она осознает это запоздало, когда выходит из спальни и ещё раз обводит дом взглядом. это вызывает запоздалую тревогу — от непривычности происходящего. потому что дэхви всё двигал, оставлял в беспорядке и очень злился, когда цзыюй поправляла каждую вещь после. тревожно, потому что именно сейчас цзыюй осознала, что её муж окончательно исчез и больше никогда не вернётся. он умер. осталась только дахён. — всё в порядке? цзыюй вздрагивает от прикосновения к себе и навязчиво вспоминает все угрозы, каждый неосторожный крик и подозрения в том, возможно, дахён и хотела кого-то убить. возможно, именно её. дахён не настаивает, но руку не убирает, не считая себя плохой — даже со всеми собственными секретами и мёртвыми телами, спрятанными или оставленными где попало. такие приступы паники у цзыюй вызывают беспокойство. насколько вообще дахён может считать себя эмпатичной и сострадательной. только для неё одной она делает исключение. — да, — цзыюй запоздало кивает и снова дышит по секундам. разглядывает лицо напротив и удивляется тому, как много она не замечала. упустила столько ссадин на бледных скулах и ещё раз посмотрела на синяк на плече. лямка от майки как будто кнутом передавливает его сильнее и она на всякий случай сдвигает её в сторону. и всё-таки цзыюй упустила момент, когда дахён перестала быть похожа на фарфоровую куклу и стала более прозрачной — цзыюй накрывает ладонями прохладные щёки, улыбаясь так нежно, как только может. всё-таки дахён её обязательно защитит, она уверена. потому что у дахён есть злость и примешанная сюда же нежность, у неё есть пистолет и... и у дахён есть любовь. цзыюй приходит к этому выводу на последнем забеге по кругу навязчивых мыслей и отвлекается на стук в дверь. — мне нужно открыть, ладно? — цзыюй зачем-то оправдывается, скрывая собственное разочарование от прерванного момента. дахён не оправдывается — она запоздало оборачивается, когда слышит отчеканенное по всем правилам представление полицеского департамента и упоминания определённого имени. наверное, сейчас ей больше злобно и нервно, чем волнительно и уязвлённо. она старается делать вид, что её больше волнуют дела на кухне, чем происходящее в коридоре. дахён хороша во лжи — только в этот раз не может соврать самой себе, что неприкрытый интерес вперемешку с адреналином подстёгивает её вслушиваться детальнее в каждое слово. в каждую зацепку, насколько же она близка к провалу и разоблачению, как убийца и преступница. и насколько близка к победе над системой правосудия, поправив справедливость на собственное усмотрение. она оборачивается ещё раз — и тут же ловит на себе тяжёлый взгляд офицера. между ними можно разрезать всё ножом — цзыюй осторожничает, пока подписывает какой-то отчёт о проведённых расследованиях и новых положениях в деле. и следит краем глаза за дахён, которая почему-то выглядит очень незаинтересованной. насквозь незаинтересованной. и дахён прилагает к этому все собственные усилия, готовая молить каждого бога, чтобы не выдать саму себя. ей кажется, что все давно заметили, как нервно она перекладывает посуду и лишние два раза перевернула тосты. как дрожат её руки, пока она добавляет соль — дахён чувствует себя на пределе. ей нечего терять и она не считает себя виновной, она считает себя просто идиоткой. ей бы отчаянно хотелось, чтобы офицер ушёл и перестал красть всё внимание цзыюй. чтобы он не давил взглядом между лопаток — дахён старается дышать через приоткрытый рот, чтобы издавать как можно меньше звуков. и не скрипеть зубами от ревности и неопознанной злости. даже будучи мёртвым, дэхви оказывается навязчивым и снова рядом с её влюблённостью. сначала он мучал дахён обручальным кольцом, потом жалобным и измученным лицом цзыюй. теперь вылезает из-под земли и — дахён слышит шум в ушах. — не так далеко был обнаружен автомобиль, на капоте есть следы крови, которые могут принадлежать вашему мужу. уже поздно делать экспертизы, но, — офицер поправляет перчатки и снова переводит взгляд на дахён. она отрешённо улыбается и запоздало смотрит на него, опираясь об столешницу так, чтобы скрыть свои руки за спиной. она знает, что это значит. и это заставляет её чувствовать неприкрытую ярость и нечто похожее на безумие, с которым она решительно совершала самое настоящее преступление. то, в котором её можно легко обвинить. — но что? — цзыюй ещё раз пробегает глазами по подписанной бумаге и чувствует разочарование. в детстве дэхви был громким и навязчивым. в посмертном описании чжу дэй такой же навязчивый, только молчаливый. — за последний месяц в вашем округе числится единственное заявление об угоне автомобилей. и за последний месяц это единственное проишествие, — офицер зачем-то замолкает и дахён смотрит, как он жмёт собственные руки. она неосознанно копирует это, только держит ладони за спиной и старается дышать спокойней. пока что ничего не произошло, чтобы нервничать. а то, что случилось — относится к совершенно другому. — проишествие с летальным исходом, — офицер кашляет в кулак и продолжает ломать собственные пальцы. вместе с этим ломаются нервы дахён, которая желает знать конкретно, что стало известно по уже её делу. — я не должен был вам это говорить в неформальной обстановке. эта информация, которую мы бы озвучили вам в участке, вы сейчас подписывали уведомление о приглашении. дахён разжимает руки и чуть ли не рычит с облегчением, когда смотрит ещё раз на неловкого и молодого офицера. это перестаёт казаться опасностью — простая повестка, приглашение в участок и неловкая сплетня от вежливого молодого человека, который хотел сделать, как лучше. дахён смеётся самой себе, чувствуя, как начинает дрожать после эмоционального всплеска. всё равно это похоже на прогулку по лезвию ножа. она слушает уже не с таким интересом, больше думая о своём. о полиции и самой себе — о будущем. следствие всё равно продолжает работать, не закрывает дело за отсутствием улик или состава преступления. для дахён это значит, что её могут рано или поздно поймать. потому что она не профессиональная убийца или опытно-расчётливая преступница. она безумная и достаточно импульсивная, чтобы по неосторожности оставить достаточно следов. и когда-нибудь кто-нибудь сумеет восстановить полную картину. дахён думает, что хуже неизвестности не существует ничего. из-за неизвестности она не может быть уверена в своём завтра, которое теперь разделяет и встречает вместе с цзыюй. из-за этого она не может быть уверена, что будет прощена — всё-таки, она убивала, чтобы убрать преграду, точно выбирая ближайшую жертву. она убивала, в конце концов. дахён тревожно вздрагивает, когда отвлекается и чувствует на себе снова чужой взгляд. подозрительный и профессионально сухой. дахён улыбается, загнанная в ловушку, в попытках достать побольше уверенности в себе для вида. на цзыюй офицер смотрел по-другому — поэтому и честно признался, что нарушил правила, ведь мало ли скромной и очень расстерянной даме будет интересно узнать что-то о том злополучном дне. — извините, это ваша подруга? дахён напрягается снова. любой вопрос похож на что-то с подвохом и подводкой под суд и тюремный арест. — да, она моя... — цзыюй касается губ кончиками пальцев. она даже не знает, кто они друг другу. и расстроенно, с нелепой осторожностью, выбирает самое наименее подозрительное для чужих глаз. ей стыдно признаваться, что она тут же забыла своего мужа. стыдно быть плохой для других, потому что они не дахён, они не поймут. — близкая подруга. — что-то не так? — дахён не смотрит на цзыюй, чувствуя, что она намного ближе, чем подруга. что она достаточно хороша в любви, чтобы быть просто подругой. но пока что у неё хватает сил только держать оборону напряжения. — могу задать вам пару вопросов? у дахён всё замирает внутри, когда офицер показывает, чтобы она подошла ближе. разговор не должен быть закрытым и без присутствия цзыюй — дахён на ватных ногах в приступе самого настоящего лишения рассудка боится, что всё только что закончилось. у неё уже не хватает сил держаться и ждать приговора. а, вероятно, его она сейчас и услышит. потому что, наверное, они знают. они всё знают.