the way life goes

— знаешь, ты просто придумываешь, — наён чувствует дежавю, когда натирает губкой посуду и знает, что в спину ей смотрит тяжёлым взглядом момо. момо вообще в последнее время потяжелела, стала грузной и грустной, более монотонной и тихой. замкнутой? и сегодня — наён старается не показывать недовольство и подступающую истерику от переломов в душе, — сегодня момо открылась с новой стороны. как будто специально решила добить и обозлить. наён стискивает зубы и старается переключиться на посуду вновь. это иррационально и неправильно в какой-то мере, потому что момо просто пыталась помочь. наверное, пытается и сейчас и для наён это даже ценно. просто неуместно от разбитости и потери главной любви в её жизни. вторая любовь послушно может подождать. наён нельзя помочь ничем. момо отмахивается от этой мысли и берёт новое полотенце, чтобы протереть всё, что накопилось рядом с раковиной. она подождёт — послушно и преданно. как ждала долгие месяцы до этого. как ждала, что её странные чувства и радости от встреч с женатой соседкой пройдут, а потом когда эта соседка подарит каждую звезду на небе и любое обещание. — то есть, ты веришь детям, а не мне? — у момо от переломов физических голос в нос и вздохи перед слезами. наверное, будь она матерью, поступала бы также, но, к сожалению, это даже не её дети. и никогда не будут её. не то чтобы этот факт расстраивал. момо наоборот радуется, потому что считает, что скорее всего её собственный мир очень сконцентрирован на собаках и с трудом на самой себе. выдерживать кого-то растущего и постигающего мир отличается от того, как приходится держать себя. — тебе придётся подружиться с ними, — наён громко ставит тарелку точкой и оборачивается. под шум воды нервы наматываются до предела. — и да. я верю им, в первую очередь. ты взрослая и сама понимаешь, что это глупо. наён продолжает собственную мысль и надеется, что числа в паспорте и обороты планеты будут влиять на хоть что-нибудь. потому что в мире чону и ёну это имеет непосредственное значение и желания достичь определённости поскорее. взрослым дозволено всё — момо поджимает губы и проводит по лицу руками. только некоторые взрослые становятся беспомощными в чужих домах с чужими правилами и порядками. момо отводит взгляд и смотрит в пол, откладывая чистое в сторону. пожалуй, себя она тоже откладывает в сторону и не вспоминает, что первее следует защищаться, а не защищать. наверное, ей и правда стоит подружиться с чону и ёну, если она планирует встречаться с их мамой. только вот — момо не учла, что вместе с любовью к женатой женщине, придётся искать силы любить кого-то ещё. всё заканчивается на собаках. парной подвеской между её ключиц и подвесками на ошейниках. на собачьем сердце и предательстве с виляющим хвостом. всё кончилось вместе с любовью и уважением к самой себе. момо до боли неприятно, что первый день в новом доме пошёл откровенно не так, как планировалось. точнее, плана даже не было — была влюблённость в наён и наивные представления, что вот теперь-то она не будет так скрываться. обнимет и позволит момо проявить себя, дать заботу и почувствовать себя любимой. потому что довольно часто она слышала, что наён готова к расставанию и началу чего-то нового. готова ради момо на всё. в понятие всё входило мало чего. момо кивает сама себе и отворачивается. даже не хочется плакать — просто гадко и противно почему-то. естественно, такое не проходит за один день. столько лет брака и даже общие дети не исчезают ради чувств, какой бы стоящей того момо себя ни считала. наён считает также — ничего нельзя вычеркнуть так просто. особенно после того как оказалось, что вовсе она не готова столкнуться с тем, что происходит сейчас. не готова принять тот факт, что это отчаянная реальность и завтра она проснётся также, как и сегодня, будет считать часы, чтобы только успокоить себя и расслабиться вечером. будет нагло врать своим детям, что пока что маме нужно поработать и она обязательно приедет, привезет им подарки и будет как обычно. как было до этого. как было до момо. это кажется самым трудным испытанием — пережить обещанную неделю до возвращения чонён. вряд ли она приедет, на самом деле. наён более чем уверена и знает её как облупленную, чтобы предполагать, что после подобного премерзкого удара в спину можно оправиться так быстро. это сложно всё равно. для момо кажется сложным принять то, что наён было легче обещать только тогда и только то, чего бы не случилось никогда. тогда бы это не пришлось бы выполнять. сложно, но необходимо. она смотрит на наён и ловит себя на мысли, что сама во многом виновата — в собственной наивной вере так тем более. только у момо не хватает сил бороться. она бессильно и расплывчато тянется к наён, чтобы обняться. виснет на её плече, урывает хоть какие-то обрывки тепла и соприкосновений. у наён в душе на самом деле только пустое желание отмахнуться и уйти. к чонён, естественно. потому что только в ней есть защита, спасение, утерянный баланс и, наверное, необъяснимо-недостающее сейчас. наён закрывает кран и поворачивается к момо полностью. мокрыми руками прижимает к себе и накрывает затылок ладонью. упирается губами в висок и ещё раз проживает случившееся. уход чонён, утреннюю истерику и беспомощную тревогу, которая гнала её бежать с утра пораньше куда-нибудь далеко, чтобы занять себя любым делом, лишь бы отвлечься. не отвлекало ничего, на самом деле. ещё раз прокручивает в голове рассказ о том, как прошёл день у её любимых детей — она поленилась даже поругать их за то, что они обстреляли момо из игрушечных бластеров и облили её обеденным бульоном в качестве протеста. сил не хватило.  наён гладит момо и запоздало вспоминает, как тряслись её руки после слёз, пока она пыталась готовить завтрак, пока собирала чону и ёну в детский сад и от растерянности чуть ли не сошла с ума, вспомнив, что сегодня дурацкий выходной. как им врала и продолжала делать вид, что всё по старому, вне зависимости от дат, чисел и расстояний — её сердце разбилось и от этого. наён не стыдно соврать детям о том, почему им нельзя съесть шоколад на ужин или о том, что все их зубы выпадут в один момент, если забыть их почистить. ей не стыдно говорить им неправду только тогда, она не является чем-то важным — к сожалению, было бы лучше, если бы зубы и правда выпадали, если пропустить вечернее умывание. тогда бы чонён была рядом, наверное. если бы ей тоже не приходилось врать. только о более серьёзных вещах, которые в общем-то слишком важные, чтобы их не замечать. не приходилось бы, если бы момо здесь не было. наён отпечатывает губами что-то похожее на поцелуй и опускает руки на плечи. это так сложно и ужасно, если честно. если бы момо здесь не было бы, то не на ком было бы выместить собственную злость. и потешить своё самолюбие — ради неё момо готова почти на всё и многое успела уже осуществить. если бы только — наён почему-то улыбается самой себе, когда чувствует, как выпирающие скулы момо аккуратно помещаются в ладонь. с размазанными от слёз румянами они ещё больше похоже на сорванные ранним утром персики. заплаканная момо вообще похожа на только что сорванное и желанное. наён бы съела момо. уничтожила бы, разорвав каждую нервно-мышечную связь кухонным ножом, и разложила бы все причины почему-нет на десертную тарелочку. вырвала бы косточку-сердце и выкинула подальше. может быть, разломала бы, чтобы точно достать до точки невозврата. наён улыбается безумно от внезапно подкатившей эйфории осознания. момо ей до сих пор нравится — она тянет её лицо к себе поближе и обдумывает, точно ли чувствует всё правильно. может быть, именно об этом она тоже пожалеет. но о ссадинах на щеках дахён она не жалеет — момо тоже её раздражает равноценно приливам нежных чувств. момо тянется к губам наён и вслепую их ищет. со страхом, что она отвернется и не даст ничего сделать. наён не отказывается — только спотыкается о собственную ногу и хватается за столешницу. хватается за собственные деструктивные желания и за рукоять импульсивных порывов ненависти. мокрый нож лежит где-то рядом, перемешанный с заострёнными ложками и тупоугловатыми ложками. момо идеальная жертва. наён не знает, любит или ненавидит. потому что чонён она всё равно любила на капельку больше и выяснила это опытным путём.

***

дахён выдыхает стальным спокойствием на плечи. ей не стоит делать ничего предосудительного или подозрительного — она доверяет цзыюй, но ей было бы слишком тяжко на душе после уничтожения свидетелей. о полицейском-стажёре, принёсшем повестку, она бы не горевала так сильно. скорее просто волновалась бы, что это уже не сойдёт с рук. тогда бы появился смысл в том, чтобы оказаться в тюрьме. прозаичный и, наверное, романтичный в какой-то степени. дахён старается не улыбается и не скалить зубы, пытливо выискивая хоть что-нибудь в комнате, чтобы смотреть туда и видеть попутно окружающую обстановку. пожалуй, ей стоит поверить, что самое страшное уже произошло, отпечаталось чёрными и несмываемыми разводами на акриловой ванне. застряло с украденным и разбитым видеорегистратором, который дахён долго и очень глупо пыталась запрятать в другом мусоре. всё осело прахом в урне для кремирования и печаткой о том, что теперь цзыюй вдова. — извините? это не моё дело, но... дахён поджимает губы и приподнимает брови, почему-то внезапно ощущая прилив пренебрежения. естественно, это не чьё-то дело, так что было бы славно, чтобы это поскорее закончилось. она старается вспомнить все прочитанные статьи и рассказы про язык тела, но сдаётся и скрещивает руки на груди. не ради защиты — ей внезапно противно. — но? офицер, вы действуете не по уставу, — дахён ощущает такой же внезапный прилив туманной агрессии. вдыхает её с паром и запахом гари. ей не стоит напоминать другим, как себя вести и делать свою работу. ей стоит просто воспользоваться моментом и сделать то, что она задумала. выждать ещё пару секунд, застать врасплох грубостью в ответ на неподкреплённое ничем любопытство. схватить с кухонного островка турку и ударить ровно в висок с размаха так сильно, чтобы помнулась — выходит ещё хуже. от импульса и непробиваемого черепа она слетает с деревянной ручки. это громко. болезненно и очень шипит в ушах растекающейся кровью. она кипит от перекиси, раскалённого клейма психованной дуры и от собственной температуры. дахён запоздало оборачивается и прекращает хмуриться. цзыюй жалобно шипит и мочит полотенце холодной водой, чтобы не обжечься пролитым на стол кофе, оставленным в турке опасно на углу. дахён вздыхает и думает, что ей стоило подумать о неуклюжести, неловкости и о чём угодно, кроме напряжения и скорого разоблачения. она чувствует, как тяжелеет от нервов и снова переводит взгляд на океан наглаженной формы с бликами погон. галстук болтается цепью от подводной мины. дахён боится подорваться на ней и с облегчением осознаёт, что её руки пустые, всё в том же положении. — у вас нет проблем с семейным насилием? — офицер мнётся и поправляет форму, прекращает смотреть на видимую часть катастрофы в кухне и зачем-то улыбается. дахён отвлекается снова. у неё нет проблем с семейным насилием, может быть, просто с насилием есть, но это другое. другое настолько — она уже подготовила свою речь на суде и оправдания, почему убила бедного и невиновного. представила, как возненавидит её любовь всей жизни. у неё нет проблем с причинно-логическими связями и — дахён следит за офицером и вспоминает. она улыбается и вдыхает поглубже, забывая о том, что только что ненавидела начищенные бейджики с именами и блестящий козырёк форменной фуражки. что только потерялась в собственных мыслях настолько, что ощутила напряжение мышц и абсолютно точно увидела страдание от удара. естественно, всё сложилось очень просто и исчезло с летней прохладой от океана напротив. — нет, — дахён дёргает себя, чтобы не ответить лишнего или не обрадоваться слишком сильно. она скрывает более страшные вещи, нежели какое-то семейное насилие. главного мужа-неудачника она просто убила, а не завела по глупости штампом в памяти. у неё в душе продолжает сворачиваться окровавленной пенкой сомнение и страх, что реальность исчезает, наклоняется и расслаивается. — если вы стесняетесь присутствия вашей подруги, то можете... дахён старается поднимать руку не резко и не для удара. ситуация не такая — в неё никто не выстрелит от лишнего движения, но достаточно воспалённого сознания. она стесняется только одного факта и намерена исправлять его как можно скорее без присутствия других людей. и не в тюрьме, естественно. у дахён нет сил даже ответить, она успевает выдохнуть и получает удовлетворительный кивок в свою сторону. наверное, она даже благодарна за бдительность и до боли смешную неловкость в обращении — равноценно готова убивать за то, что она нервничает. и за то, что никого на самом деле не волновало бы такое и полицейский департамент отложил бы заявки и заявления до момента убийства. тогда помощь пришла бы. дахён морщится, когда по привычке опирается плечом о дверной косяк и сразу же встаёт по-другому. на самом деле, убила бы первее она, но тогда бы ей не хотелось бы иметь никаких дел с полицией. и сейчас не хочется. дахён провожает офицера самым тяжёлым и затуманенным взглядом, испытывая противоречивые чувства к самой себе и к возникшим страхам, близкому разоблачению и предвкушению, что, наверное, это могло быть первым знаком начала всего. в это понятие всё входит многое. у цзыюй дрожат руки. от нервного возбуждения и удивительно злобного настроя дахён. ей хотелось бы сбежать от природного страха и чувства опасности — и поскорее исправить то, что она успела сделать. на кухне остался раздражающий беспорядок, опрокинутая потом чашка и мокрые тряпки, впитавшие липкость и разводы с кафеля и стола. это раскачивает стабильность и спокойствие. дахён с ощутимым усилием присаживается рядом и смотрит на цзыюй. её взгляд проходит будто бы сквозь и теряется в бесконечности за спиной. никто не собирается ничего убирать, на самом деле. они смотрят друг на друга долго и тягуче, чтобы насладиться и перерезать напряжение ножом или первым попавшим под руку в драке осколком. дахён уверена, что у неё дома осколков найдётся предостаточно, чтобы сделать что-нибудь. туда бы следовало вернуться рано или поздно. — о чём он говорил с тобой? — цзыюй рассматривает плиточные швы с новыми разводами. дахён видит в них неслучившуюся запёкшуюся кровь, разлитую из даже неразбитого черепа. это и к лучшему, что она оказалась задетой и на полу. потому что новое преступление дахён не сумела бы на себе перенести и выдержать, если уже стала мучаться преследованием и тревогой от разоблачения первого. и сейчас ей кажется, что цзыюй может обладать достаточной проницательностью или даром ясновидящей и просто ждёт правдивого ответа. правдивого с любой из сторон. дахён ещё раз взвешивает в голове все факты и собственные мысли, с ненавистью вздрагивая от внезапной нервности. — спросил про синяк, — она улыбается расслабленно, выдавливая последние силы. — поинтересовался, нет ли проблем с этим. — и что ты ему сказала? — цзыюй смотрит на плечо с надеждой и отчаянно спрятанным в глубине души желанием, чтобы наён тоже стало больно. чтобы у неё были помотаны нервы или что-нибудь ещё, потому что она первая, кто встал между ней и дахён. она кричала про убийства, лезла куда не стоит. цзыюй страшно от собственного отвращения. раньше она боялась даже подумать, что будет к кому относиться без своей нежной учтивости. — что я ударилась, и всё. — а об кого ты ударилась, сказала? дахён улыбается и мотает головой. встаёт и тянет за собой цзыюй, позволяет себе обнять её покрепче, чтобы прижать за талию. ей просто нужно перевести дыхание. — не сказала, — она опускает голову на чужое плечо и закрывает глаза. наён та ещё сука по её мнению, но такая месть была бы слишком простой и банальной, без наслаждения и недостаточно выверенной. пока что не прошло нужное количество времени, чтобы удар был более сокрушительным. — почему? — цзыюй прикусывает свой язык и держится, чтобы не сказать лишнего. ей не стоит идти на поводу у собственных эмоций, привычки и образ подскажут вернее и, может быть, наён не заслуживает ненависти. никто не заслуживает, только у цзыюй почти не остаётся желания относиться ко всем радостно и вежливо. — потому что моя голова была занята другим. дахён осторожничает и сводит тему. разглядывает лицо напротив и думает, что получила самый лучший приз в игре, в которой можно и нужно было использовать все способы для победы. думает, что ей всё равно нервно, потому что цзыюй может догадываться, что главная подозреваемая в деле по убийству стоит перед ней. и поэтому вопрос о разговоре с офицером был не банальным любопытством, а просто попыткой убедиться, что всё правильно. насколько правильно — дахён отбрасывает все карты и идёт ва-банк. снова. — и чем же она могла быть занята? — тобой, — она обводит пальцами ключицы. огибает шёлковый ворот халата и точно знает, что удостоена чести видеть то, чего никто не видел до. — тем, кто мы есть друг для друга. у цзыюй нет ни единой мысли, что дахён в чём-то виновата. дахён для неё — она думает и думает снова, взвешивая все собственные установки и непроходимые внутренние барьеры. она для неё драгоценная, особенная и желанная. как глоток свежего воздуха. — а кем бы ты хотела нас видеть? — я бы просто хотела видеть нас вместе, — дахён видит в цзыюй каждую линию пути решения проблем. давно желанное и недавно найденное спокойствие и умиротворение. у цзыюй на душе всё равно неспокойно и очень волнительно. она сама дала повод начаться этому разговору, когда смущённо задумалась от вопроса кем они друг другу приходятся — ей стыдно признаться самой себе, что именно этого и хотелось. хотелось переспать с дахён, чтобы отомстить дэхви. стыдно — она в первую очередь воспитана приличной девушкой и отличной женой. может быть, для дахён она хотела бы такой стать. если только перестанет бояться признаваться самой себе. — мы и так уже вместе, я думаю. — но пока что не встречаемся. — потому что ты всё ещё за мной ухаживаешь, — цзыюй накрывает указательным пальцем губы дахён и находит самое замечательное оправдание. оно ей нравится точно также как и её собственные чувства. нравится должным безопасным расстоянием и возможностью сделать шаг только тогда, когда она будет готова. дахён кивает в ответ. она думает точно также, желая показать цзыюй всё, чего она только достойна.

***

джихё обнимает сану со спины и рассматривает их в зеркало. она рада тому, что сана надела потрясающе роскошное платье и накрасила губы яркой помадой — теперь её улыбка сияет ещё сильнее. не то чтобы джихё считала, что в обычные дни сана улыбается более блекло и постыло — для неё это остаётся особенным как в первый раз. но сегодня обе наконец-то сумели вырвать на работе свой долгожданный день, который можно посвятить только друг другу. в сеул пока что слетать возможности не представилось, но джихё на всякий случай запомнила именно эти слова и пообещала самой себе, что совсем скоро она подарит сане долгожданный билет с возможностью провести этот отпуск так, как она только пожелает. а потом и второй билет, в родную осаку, чтобы сана сияла ещё ярче после отдыха в том месте, которое для неё все ещё остаётся домом. джихё целует сану в щёку и выходит из дома первой, стараясь не выглядеть слишком радостной и взволнованной. заводит машину и оставляет дверь открытой, пока стоит рядом и наблюдает за всем происходящим на улице. ничего не изменилось. джихё поджимает губы, когда переводит взгляд на дом чеён. она, кажется, окончательно вернулась — сняла ленты, оставленные следствием и судмедэкспертами. снова ухаживает за небольшим садом у дома и старается почаще выходить из дома. или делает вид, что справилась и оправилась, не так уж и редко за последние недели исчезая тенью с кем-нибудь рядом. даже дахён перестала часто мелькать и затаилась. джихё вертит в руках ключи и смотрит на электронные часы на брелоке. та драка, о которой рассказала сана, всё ещё висит неразрешённым грузом в голове и является даже не чем-то важным, потому что дрались совсем другие люди. самое главное — почему, а не зачем. она старается правильно сформулировать свой вопрос и составить ещё раз структуру защиты и атаки в выдуманном суде. выходит плохо и собственые импульсы, пришедшие в голове ночью, совсем не кажутся сейчас достаточно основательными. дахён странная, но это не повод. наён более непредсказуемая — и кричащая. джихё оборачивается и пугается, когда бегущая и нервная наён её настигает и даже игнорирует приветствия. — мне нужна твоя помощь, — наён выставляет ладони вперёд и готовится выплюнуть своё сердце. она снова допустила ту же ошибку и оставила детей с момо в одном помещении. хотя бы из-за этого нужно поспешить. и потому что её так давит и душит тревога, что хочется разрыдаться. — какая? — у джихё сжимается всё внутри и переворачивается. она смотрит на глубокие синяки под глазами от недосыпа и красные тени на веках от бесконечных рыданий. расчёсывает взглядом небрежный пучок на скорую руку и помятость всего тела. её это абсолютно точно волнует. — ты ведь, — наён закашливается и приседает, запоздало замечая туфли джихё. ведёт взглядом выше, к подолу платья и к взгляду напротив. всё равно нужно спешить. — ты ведь правда мне поможешь? мне нужно, чтобы ты была моим адвокатом, прошу тебя. и лучше бы наён кого-нибудь убила или была поймана на гадкой краже какой-нибудь дешевой вещи из магазина. лучше бы не заплатила счета за дом или просрочила чеки на парковку — она бы молила всех, чтобы забыть внести денег на банковский счёт. может быть, было бы не так стыдно попросить джихё представлять её интересы в суде по таким делам. или быть позорно обманутой кем-то в сфере обслуживания, чтобы просить адвоката по соседству помочь ей с этим долгим и муторным процессом. она ведь не знает. наён запоздало вспоминает, что её личная трагедия так и осталась замкнутой внутри головы, домашних стен и в преданном взгляде момо. чонён просто уехала и это не выглядело подозрительным — тем более для её подруги. для джихё. наверное, именно дружба могла бы быть основополагающим аргументом, ведь так? наён старается дышать ровно и не задыхаться от бега, чтобы только успеть. она тупо вглядывается в джихё, в её глаза и непонимающее выражение лица. если честно, наён тоже не понимает ничего, истощённая и уставшая от самой себя. — так с чем тебе помочь? — джихё надевает кольцо брелка на палец и где-то далеко-далеко в голове надеется, что сана обязательно выбежит из дома и скажет, что готова ехать. спасёт от заранее неприятного разговора. ей некомфортно врать, но она задаёт наводящие вопросы ради вежливости и собственных сомнений, пробегая выдуманный круг от подозрений в том, что наён и правда очень и очень странная и даже чем-то опасная. хотя бы своей неизвестностью и непредсказуемостью. и добегая до нежной тревоги к измотанному взгляду, отпечаткам слёз на щеках. наён просто потеряна — джихё боится протягивать ей руку помощи из-за собственных представлений о рабочем этикете, если говорить о роли адвоката. — мы... мы с чонён, — наён переводит расфокусированный взгляд за чужую спину с надеждой, что за ней должна вот-вот произойти катастрофа. только кажется, никто не спешит выходить. она вдыхает поглубже и считает до трёх про себя, набирается смелости сказать то, что рушит её сейчас изнутри. — разводимся. развод звучит громкой точкой и наён представляет, что она практически титаник — раскалывается от сплетения ребёр и сердечной мыщцы по периферии, захлёбывается в острой холодной воде и окончательно тонет. это равняется практически смертельному шагу, признать вслух случившееся и говорить об этом не с момо. — зачем тогда тебе адвокат? — джихё мучается от упавшего сердца и старается из последних сил не двигаться, чтобы не наклониться поднять его и поставить на место. оно неловко недосвалилось и осталось балансировать давящим грудом между полочек-ребёр. ей искренне хочется пожалеть наён и принять её боль. хочется поддержать и сказать что-нибудь — джихё не двигается, смущаясь, что, наверное, они даже не настолько близки для подобной поддержки. или просто неподходящее время для потерянной наён, которой просто нужно бы отдохнуть, а не думать о суде. наён с трудом разлепляет собственные губы и вдыхает с тяжелым звуком. ей и правда не хочется думать о том, как пережить суд и вопросы с опекой. ей пока что плевать на имущество и хочется опереться на джихё, как ровную скалу. принять её объятия и даже нежные рассказы-поддержки — наён осторожно напоминает себе, что это смущающе. потому что вдруг они, наверное, не настолько близки. или им нужно встретиться позже. — потому что чонён хочет забрать детей, — наён обессиленно сжимает кулак и чувствует его очень неправильным. размягченным и затёкшим. как и она сама. — а я не хочу этого, понимаешь? — понимаю, — джихё послушно кивает и даже не находит сил улыбнуться. ей почему-то тоже больно от этого, хотя у неё с женой всё в порядке. у неё сегодня с женой по плану потрясающее свидание. — но почему это так важно? вы всё равно будете равное количество времени уделять детям. — не будем. она хочет увезти их в сеул, а не оставить тут. а я не хочу. у джихё не поднимается ничего, чтобы ответить как-нибудь наён. у них с саной пока что нет детей, только планы и даже они не такие серьёзные, чтобы заявлять, что в ближайшие несколько месяцев они постараются что-нибудь сделать с этим. — я, — джихё оборачивается, когда слышит звук закрывающейся двери и сжимает покрепче ключи в руке. она не знает, что сказать и искренне радуется тому, что сана бежит к ней. — ты? — наён видит в нежных улыбках и прикосновениях более молодую версию себя и чонён. ей нестерпимо тяжело думать, что теперь она беспомощна и просит защиты, чтобы последняя драгоценность от неё не ушла. настолько нестерпимо, что запаздывает с приветствием и просто машет сане рукой в ответ на её самую нежнейшую улыбку. она рада её видеть и даже не думает, что от неё хотелось бы спрятать собственную семейную трагедию. — я... ты же знаешь, что я не совсем специализируюсь на таких делах, несмотря на широкую практику, — джихё накрывает ладонью руки саны и даже не думает, что ей следовало бы скрывать этот разговор от неё. она нервно гладит костяшки, цепляется за металлический браслет и удивляется этому. разводятся всегда двое. и, наверное, чонён тоже не легче и даже не лучше. джихё думает, что раз уж это произошло у самой счастливой на вид семьи — им обеим требуется помощь. ей было бы стыдно потом смотреть в глаза чонён, которая если бы вдруг осталась ни с чем. равноценно стыдно смотреть в глаза наён, которая просит помощи и ждёт гарантию успеха. джихё хороша в своём деле, она бы и правда смогла обещать подобное. — я могу посоветовать тебе кого-нибудь из моих коллег, кто чаще занимается делами в этой сфере. если ты хочешь, — она повторяет движения и снова гладит руки саны. нервничает и чувствует себя поганно, потому что боится разбить своим отказом и мучается от мысли, что где-то там в неизвестности есть чонён, которая тоже страдает. потому что развод после стольких лет вместе похож на катастрофу. — давай я приду позже, и мы ещё раз обсудим всё, ладно? наён тоже чувствует облегчение, когда появляется повод отвлечься. у джихё это была сана, а у неё — наён оборачивается на истошный крик и плач. с усталой и очень заторможенной надеждой, что никто из детей не упал и не поранился, ведь траву тяжело отстирывать с одежды. а ранки долго не заживают из-за любопытства и вечно содранной корочки и лейкопластырей. наён оборачивается без спешки, призрачно и без лишних сил, упуская из вида удивлённые и обречённые лица напротив. её почему-то это даже не впечатляет — момо не играет с детьми, она от них жалко сбегает и позорно защищается. даже не отвечает им ничем и никак. хотя за это наён ей благодарна, ведь тогда бы она забыла обо всём, что их связывало. только кровожадно обозлилась бы — ругать и обижать нотациями её детей может только она сама или чонён, как их мать. ругать пока что некого, насколько она успевает заметить своим подпортившимся зрением. наён перестаёт щуриться, забыв о своём страхе заполучить мимические морщины раньше времени. — мне пора. — да, нам тоже... пора, — джихё не может подобрать слов и только неловко улыбается. им давно пора заниматься собственными планами на день и вспомнить обещание не обсуждать никакие убийства и преступления. сана старается попрощаться с наён без мыслей о том, что если она не поспешит, то от момо не останется ничего живого. джихё смотрит в боковое зеркало за размеренной походкой и целится мыслями ровно между лопаток. наён чувствует, что ей хочется спать и, наверное, она устала достаточно, чтобы заснуть быстро и без тревожных мыслей. и, видимо, заснуть без момо. наён кричит так, как только может, чтобы предотвратить прокалывание живого человека вилкой прямо во дворе её дома.