the way life goes

в уличной тишине напряжение ощущается очень тяжёлым и таким же вытягивающим силы, как и состояние наён. они садятся в машину без слов, стараясь не обращать внимания на крики за спиной. — что сейчас произошло? — сана перекидывает свою сумочку на заднее сидение и путается в длинном ремешке. браслет зацепился. она даже не смотрит и пытается вслепую распутаться, думает о заплаканном лице наён и о том, что никогда такого не видела. это смущающе, интимно и достаточно удивительно, чтобы просто забыть или сделать вид, что всё в порядке. потому что это откровенно не порядок. думает о том, что планирует делать джихё со своими догадками и разговором о помощи. потому что джихё всё равно постарается помочь. сана в этом уверена и думает, что это было бы к лучшему. она бы тоже помогла — и помогала раньше, когда иногда заходила посидеть с детьми. — была наён, — джихё осторожно поворачивается и обхватывает запястье, мягко снимая с браслета звенящую цепочку. на всякий случай поправляет сумочку, чтобы она не слетела с сидений при повороте. и прикладывает костяшки пальцев к своим губам. — я это знаю, — сана не сдерживает нежного смешка от целующей её руку джихё и на секунду даже забывает обо всём, что их окружает и мучает. как и обещали, без разговоров об убийцах, расследованиях и страшных записках. — я говорю о другом. они обе знают, что имеют в виду. джихё никогда ничего не скрывает и не ждёт подолгу, чтобы рассказывать — плохо держит секреты о сюрпризах и подарках. сгорает от нетерпения и всегда имеет потребность поделиться всем, что только что сделала или запланировала. сана это прекрасно знает и тоже предпочитает не скрывать, но только речь идёт не о подарках и предстоящих праздниках. летом трудно отыскать подходящую дату, похожую на рождество или чусок. летом у джихё всё равно легко найти подходящее дело для работы. — наён просила помочь с разводом. обсуждать чужую жизнь ощущается слишком неправильным. как будто они вышли из собственной комфортной зоны и стали копаться там, где им не нужно быть. наверное, это вовсе не так — джихё по долгу профессии всегда лезет за кулисы и перерывает скелеты-вешалки, чтобы разобраться с задачей. просто с наён и чонён — это иначе. сана поджимает губы и кивает. ещё раз смотрит в боковое зеркало машины и ловит себя на мысли, что там вдалеке отражается бедная момо, упавшая на траву. отражается уставшая и расстроенная наён, которая каким-то чудом держит сразу двух детей на руках и, наверное, кого-то ругает. отсюда не слышно, если честно. она и не особо хочет что-то знать сейчас и надеется, что момо достаточно взрослая для чтения нотаций чужими мамами. наверное, ей жалко всех и сразу. жалко, что наён и чонён казались самой счастливой и лучшей парой и сана успела даже построить собственные ожидания идеала и стремилась, чтобы тоже суметь создать нечто похожее.. чтобы всё было — без разводов на автомобильном стекле от дождя сомнений. она откидывает подобные мысли и считает, что это как-то эгоистично примерять всё на себя. ей просто жалко и очень душевно больно за разбитые сердца. по крайней мере, наён однозначно выглядит плохо и с трудом переживает. момо тоже не справляется. сана старается не грузить себя этим и не портить свидание, которое так долго ждала. момо останется и никуда не денется — она точно надеется, что они вдвоём дождутся завтра, обязательно договорятся сходить в их любимое кафе и наконец-то поболтают по душам. как раньше. как это было с миной. — ты согласишься? — сана самостоятельно крутит что-то на приборной панели, сначала выкручивает кондиционер на максимум, но тут же передумывает. ей холодно даже в сильную жару без чьей-то помощи. делает радио по громче и даже не обращает внимание какая это радиостанция и играет ли там музыка или дурацкая навязчивая реклама. ей просто хочется отвлечься от собственных смыслей, которые затронули нечто важное. они с момо так и не пересекались наедине после похорон. рядом всегда кто-то был, отвлекал или устраивал проблемы, пытался распутать старые и тут же обнаруживал новые, не зависящие ни от кого из них. рядом всегда была джихё, которая скрывала за плечом истерические рыдания саны. всегда мелькала наён, которая помотала момо и, наверное, собственный шрам от пули она посвятит именно ей, а не стечению обстоятельств и нервному срыву без оправданий. мелькала на фоне дахён, которая для саны не кажется воплощением истинного зла — только запутавшейся и испуганной после обвинений. — я пока что не знаю, — джихё вздыхает и выкручивает руль в обратную сторону. на всякий случай смотрит в зеркало заднего вида, хотя абсолютно точно знает, что улица теперь полностью пустая, погружённая в застывший предобеденный сон. все заняты своими делами, проблемами и личными драмами. — не решила. "зависит от степени тяжести" — сана и джихё думают одновременно и на вздохе переглядываются. они выучили друг друга наизусть и точно знают, как всё будет дальше. джихё не миротворец и никогда не страдала синдромом спасателя, чтобы кого-то помирить или защищать сразу двоих. сана всегда предпочитает вкладывать собственную душу и искреннее сожаление только в тех, кто стоит к ней ближе. — не будешь сначала звонить чонён? — зачем? — джихё едва отрывает руку и руль разматывает всё навязчивое напряжение. навязчивое щёлкание поворотников тоже исчезает. — не хочу её смущать тем, что уже всё знаю. подожду пока сама расскажет или... — или? — или пока мы не встретимся в суде, — джихё провожает взглядом двор чужого дома и надеется, что ей удасться избежать самого страшного. — неважно, на чьей стороне, да? — сана надеется, что момо хотя бы осталась живая после того, как её покусали бешеные дети. она любит чону и ёну, любит их мам, но сама видела, на что они способны. однажды, когда она снова оставалась с ними посидеть, чону и ёну по секрету ей рассказали, что очень её уважают, потому что она милая и из-за этого очень им нравится. в отличии от противной тётки, которая часто приходит в их дом на обед и обращает внимание только на своих собак. тогда в сравнении это показалось самым чудесным и смешным комплиментом — до рисунка, который подарили сане. на нём она была очень красивая, обведённая розовыми фломастерами и светящаяся, а момо страшная, чёрная и в уголке, вместо собак там был цербер. возможно, чону и ёну не умели считать, поэтому нарисовали три собачьи головы, вместо двух. возможно — сана не думает, что им перед сном читают мифы древней греции — дети просто странные. сейчас сана с этого смеётся расслабленно. в тот раз она смеялась нервно и переживала. — надеюсь, ни на чьей, — джихё осторожно находит руку саны и переплетает их пальцы, наслаждаясь погодой и ветром из приоткрытых окон. пожалуй, смена обстановки и правда может хорошо влиять на моральное состояние. — мне бы не хотелось обижать никого из них, ты же знаешь. сана знает. ей никогда не приходилось выбирать между подругами — сердце падает куда-то к ногам и она не спешит его поднимать. рука занята ладонью джихё, по радио начинает играть что-то более счастливое.

***

— боже мой, ты до сих пор это хранишь? чеён, наверное, впервые за последние дни вышла из собственного дома и ощутила, что душевная буря в стакане снова слегка осела и дала вздохнуть спокойно. оказывается, столько всего произошло. дахён и сана, кажется, помирились. по крайней мере, дахён достаточно умиротворённо и без привычной злобы рассказывала, пока пыталась самостоятельно перевернуть стол. это никак не получалось и только вдвоём они смогли это сделать. не с первого раза и с очень издевательскими шутками чеён на фоне, но всё-таки. дахён и цзыюй, кажется, начали встречаться. по крайней мере, это не обсуждалось, но они слишком долго знакомы и многое прошли, чтобы чеён проигнорировала горящие глаза и непривычно частую сговорчивость. дахён последний раз так улыбалась только когда мина была жива. когда она была жива. чеён оступается и думает, что буря в стакане ничуть не успокоилась, на самом деле. — это же подарок моего драгоценного племянника, — дахён шипит от пореза, когда поднимает расколотый стакан. —поэтому и храню. прошло буквально два дня с того момента, как всё случилось — и только сейчас она нашла повод и силы вернуться в собственный дом. и это ощущается почему-то неправильно, иррационально и очень тяготяще от разбросанных вокруг вещей. всё осталось точно также, как и было. без идеальной симметрии и порядка правильных рук цзыюй. пробитый статуэткой гипсокартон остался жалобной вмятиной, похожей на просьбы о помощи. расколотое стекло и фарфор беспомощно валялись на полу. на диване — дахён отворачивается, чтобы не помнить, как там рыдала чонён от самой подлой правды — ничего. сана в тот раз немного помогла, но дахён так и не сумела заставить себя убрать всё полностью. только сложила пару разбитых рамок в коробку с мыслью, что надо бы сделать ремонт. свернула ковер, чтобы не наступить на скрытые осколки от упавшего сервиза арита, подаренного однажды саной. она вообще любит дарить фарфор. дахён столько раз замечала, стоя осторожно в дверном проеме, что на каждый их общий праздник и рождество, она обязательно кому-то подарит маленькую фигурку или чайный набор. столько раз видела на одной из полок у мины фарфоровых котят — ровно трёх. и очень похожих на них самих. дахён знает их сокровенную тайну и смысл — мина рассказала однажды, когда они снова остались вдвоём, юные и очень испуганные тем, что ребёнка надо воспитывать. рассказала, что такие же есть и у саны с момо, а потом добавила, что легче было бы купить только три, чтобы у каждой стоял один и имел свой особенный смысл, когда они собираются вместе. дахён безжалостно кидает осколки в мусорный пакет и не оборачивается назад. чеён, наверное, тоже скучает, только не показывает этого. она бы не смогла так быстро забыть и отпустить. мина всегда улыбалась в этот момент очень нежно и потом добавляла, что три фарфоровых котёнка обозначают то, что где бы они ни были, их всегда будет столько же. трое. — твой драгоценный племянник, наверное, даже забыл, что когда-то это сделал, — чеён вертит в руках небольшой камень с нарисованными глазками. корявыми, очень неровными и даже неправильно расположенными. — и что? я же помню. — не знала, что с возрастом ты становишься всё сентиментальней, — чеён со всей аккуратностью кладёт на одну из полок этот камень и чувствует, что стала на каплю счастливей. ей приятно, что дахён и правда хранит детские подарки кибома. и, кажется, баланс постепенно восстанавливается, а жизнь медленно идёт в собственном темпе. море недалеко от них всё также огибает берег и никогда не останавливает волны даже на минуту. а на песке вечно появляется что-нибудь новое. ещё не так давно шёл пугающе сильный ливень — чеён осознала, что забывала поливать сад, в котором растут цветы, за которыми мине нравилось ухаживать. не так давно чеён вспомнила, что не умирала вместе с миной, а осталась жить. — я и не становлюсь, — дахён пожимает плечами, пока подметает пол ещё раз, чтобы на всякий случай убрать то, что пропустила. сентиментальность это совершенно не про неё. может быть, в последнее время любовь более подходящее слово. воспоминания и любовь. — кстати. чеён продолжает вместо уборки рыться по полкам. бесцельно перелистывает книги, возвращает их на свои места, и чувствует, будто забыла, какого это — мина любила читать, но потом внезапно перестала. заглядывает в коробки, в которых спрятаны безликие папки, разные безделушки, не подходящие под обстановку дома. в которых спрятаны воспоминания. и почти каждое в её голове связано с миной, собственными ошибками и невозможностью вернуться, чтобы их исправить. может быть, тогда всё было бы иначе? как бы то ни было, всё всегда вернётся к им наён — чеён неприятно знать, что она в её отсутствие рылась в вещах. более наглое и беспринципно, пытаясь дорваться до скрытой правды, которая от пыли и времени естественно стала грязной. а дахён неприятно знать, что им наён просто существует рядом и считает важным мстить или делать что-то плохое. — что "кстати"? — когда кибом вернётся домой? лето не такое уж и длинное, — дахён осторожно напоминает об этом и думает, что, наверное, скучает. скучает по мине, потому что они сдружились из-за чеён, из-за необходимости — и только спустя время более тонко и душевно. по кибому тоже скучает — она тоже его воспитывала. сначала от необходимости и непрошенного бремени, а потом и от собственной привязанности. — не знаю, — чеён стыдливо оборачивается и видит всё ту же мину. с закрытыми глазами и трогательно приоткрытым ртом, то ли от боли, то ли от долгожданного успокоения. если бы она могла вернуться в прошлое, то, наверное, всё было бы и правда иначе. тогда бы чеён не пропадала на новой работе подолгу, скинув свою долгожданную мечту на мину, которой — если честно, она обо всём знала, — было вовсе наплевать на ребёнка и его воспитание. особенно, когда ей была бы нужна только поддержка. как это называется в психологии? реверсивная терапия? чеён не знает и знать не хочет, перепутав все методы и умные слова, потому что в её голове полнейшая сквозная дыра от тонкой пули. не мог никто полюбить что-то ненавистное даже оказавшись в непосредственной вынужденной близости. чеён так и не выучила английский — слишком часто летала в америку, но так и не смогла запомнить хоть одну фразу. это ведь похоже, наверное. чеён с болью вздрагивает, когда наступает на крупный кусок стекла и старается помягче свалиться на диван. память раскалённо рвёт на части — она больше не скрывает своих слёз от сожалений и стыда. в последние несколько лет она правда исправилась, вернулась домой во всех смыслах и посвятила всю свою любовь мине. как ей казалось, сумела с большим трудом всё вернуть и научилась брать ответственность на себя. выучила свой английский семейных отношений — прощание и прощение по-английски. оставшийся у родителей кибом — чеён плачет от этого тоже — не считается. она бережёт детские нервы и знает, как он любил свою маму. она ведь тоже её любила, как собственную музу, жену и самую восхитительную девушку, которую сумела просто-напросто сгубить. дахён оборачивается и поджимает губы в подобии улыбки. без тени поддержки или осуждения. в подобии самой пустой и никакой улыбки, которую она только сумела показать — в её жизненных принципах всё иначе. будь чеён хоть три тысячи раз и ещё один не права, дахён будет биться за неё столько же. кричать всему миру самоотверженно, что это они ошиблись. это было пройдено давным-давно и с миной тоже. за неё дахён была готова отдавать всё и даже больше, потому что она любовь чеён. а за чеён — три тысячи и один раз биться вне зависимости от чего-либо. — летние каникулы у бабушки? — дахён старается сказать это более мягко и шутливо, чтобы не смущать и без того растерянную чеён. лето, к счастью, однажды заканчивается. дахён открывает окно для проветривания и вдыхает поглубже с надеждой закашляться от пыли и избавиться от давящего кома внутри. только вместо этого закрывает глаза от внезапного порыва ветра и ощущает себя снова на берегу моря. куда они часто ходили с миной после обеда, когда укладывали с трудом кибома на дневной сон. вдвоём у них всё ладилось и даже получалось, насколько вообще это могло быть. дахён продолжает держать ставни в руках и смотрит на кусочек берега, который видно отсюда. она чувствует как дежавю бьёт в нос и разливается щипающим переломом на лбу. скоро опять придется долго и нудно подметать крыльцо с одной стороны, потому что туда наметёт песка вместе с ветром. — это всё ещё похоже на настоящую песчаную бурю? — мина ласково улыбается и придерживает свою соломенную шляпу с ленточным бантом. чтобы не сдуло от морского бриза. дахён поворачивает голову только на немного, отходя чуть левее, чтобы мина могла встать ближе и они поравнялись. их взгляды направлены только на море, в котором разговоров, собственно, только о небе. а ещё рядом с морем на пляже всегда сидит кафка на своё стуле и смотрит, как мир раскачивается маятником — влево и вправо до полного замыкания сердца. — в этом и есть же её смысл, — мина поправляет платье, которое также бешено развивается от скорости ветра, на плечах и не отпускает поля шляпы, чтобы она не улетала вслед мечтам. — выйти не таким, каким был до неё, помнишь? дахён помнит. а ещё помнит, что гёте говорил, что весь мир это метафора. что они вдвоём по очереди читали эту книжку кибому, когда укладывали его спать, потому что детских книжек у них не было, зато было что-то другое. дахён помнит, что мины здесь быть не может и не должно — она поворачивается и видит только колышающуся занавеску, которая совершенно ни на кого не похожа. потерянно оглядывается и наконец-то выпускает оконные ставни из рук, удивляясь, как впервые. собственному дому, самоосознанию и воспоминаниям. — что? дахён сморит на комнату расфокусированно и запоздало вспоминает, что она давно не там, о чём вспомнила только что. и песок на крыльце пока что не замечала, чтобы как раньше вместе с миной жаловаться на море и ветер, иногда завидуя соседским домам через дорогу. воспоминания греют её изнутри солнцем послеобеденным солнцем до застывшего, как будто после бега, дыхания. — что? — чеён отрывается от книги, которую нашла на полке и тоже пролистала её, чтобы отвлечься от собственных рыданий. но обратно не вернула. задержала в руках. — я просто прочитала то, что тут было написано на обложке. рукой мины без спешки было написано пожелание на будущее для дахён. на безымянной и не такой уж и важной книге, прочитанной когда-то давно и забытой также давно и обязательно быстро и безболезненно. мина написала для неё про песчанные бури и судьбу. один из их бытовых разговоров, когда они оставались с маленьким кибомом вдвоём и занимались повседневными делами. — это ведь написала мина, да? — чеён нежничает и даже разворачивает страницы осторожно, думая о японской фамилии на обложке. о японии и линиях электропередачи, мечтают ли андроиды об электроовцах, о том, что же всё-таки имеют в виду, когда говорят о беге. о собственных чувствах, ощущения и истинном настоящем. — да, — дахён запоздало кивает и смотрит в окно снова. игнорирует пустую улицу и ищет что-то на берегу. мина проходит мимо, с трудом утаскивая стул. её красно-клетчатое платье полностью в разводах клубнично-джемовых блесток и шляпа вот-вот слетит с головы и волосы окончательно растреплются небрежно. откроют ранку на виске, похожую на дурацкий донат. — спасибо тебе... за это, — чеён захлопывает в книге издёвку о сентиментальности и думает, что мина заслуживала кого-нибудь похожего на дахён больше, чем её саму. большое сердце и желание всех спасти никогда бы не смогло бы отдать столько любви, сколько требовала лишь одна она и её маленькое счастье. в воображении — вся ответственность и чеён абсолютно виновна. дахён больше не ищет мину глазами. чеён ищет мину в своём сердце. всё возвращается к тому, как должно быть.