the way life goes

каникулы в сувоне — лучшее решение. наён так думает, когда ещё раз смотрит на поднимающуюся с травы момо, на её загнанный вид и на вполне довольных детей на своих руках. может быть, тут что-то не так, может быть, она всего лишь за несколько часов потеряла контроль настолько, что пора бы просто принять поражение. действовать по заготовленному до развода плану, чтобы хотя бы так создать видимость того, что всё в порядке. просто ничего не в порядке. наён опускает чону и ёну на диван и не говорит им ни слова. они всё равно не смогут внятно объяснить, что произошло. момо всё равно не признается, чтобы не уязвлять остатки собственного достоинства и чего-то, что раньше было, наверное, гордостью. потому что гордости у неё нет — момо старается отсидеться в ванной подольше. её просто обижают маленькие дети, выгоняют из собственного дома и абсолютно точно не захотят видеть со своей мамой кого-то похожего на неё. кого-то не похожего на чонён, если быть точнее. и это вполне естественно, нормально и даже правильно. момо не собирается занимать чужое место и брать на себя новые роли. ей не хочется иметь с детьми — с любыми, чтобы не обижать маленькие близняшеские сердца — никаких дел. единственное чего бы ей хотелось, так это любить наён и быть с ней. но, к сожалению, у наён на первом месте что-то вроде семейности и абсолютно точно не какая-то там любовь. тем более, свою она легко потеряла, разрушила, променяла, осознала, что порванный билет на последнюю электричку или парóм не склеится воедино. и опустила руки, чтобы передохнуть. наён оборачивается через левое плечо, разве что только не плюет для полной картины ритуальной защиты от сглаза. если момо такая неудачница — она без чужой помощи подведёт себя под какую угодно черту. чёрт, может быть, пляшет где-то рядом. может быть — наён продолжает молчать и не ждёт, что момо придёт помогать что-то делать. она бы и не смогла, потому что не знает, где разложены детские вещи, о предпочтениях и каких-то более-менее важных деталях. она и не нравятся детям. наён продолжает молчать в собственной голове, а сама считает себя уязвлённой и униженной от того, что придётся сейчас сделать. собрать в рюкзачки побольше сменной одежды и игрушек, не забыть по две любимые панамки, а ещё спрятать небольшие сюрпризы в виде маленьких конфет в карманы. в отдельную сумку положить исписанный с прошлых разов блокнот экстренной помощи, а ещё то, чем эту помощь оказывать. сделать невозможное для собственных сил — потому что наён не уверена, что её хватит на обыкновенные вещи и приготовления перед неопределённым. потому что придётся звонить свекрови в сувон и надеяться, что чонён где-то не рядом и не также униженно рыдает в подушку. или, что она хотя бы не успела рассказать о случившемся. чонён ведь просто исчезла и наён метается между жалобным желанием написать ей хоть что-нибудь. и сохранить остатки гордости и, может быть, стыда за содеянное? испытывать стыд же за такое это естественно? наён неуверенно думает, что, пожалуй, ей отчего-то так до удушения неловко и перед не очень чужими, но всё также неродными людьми. они для неё не так близки, но и не настолько далеки, чтобы — она оборачивается на шум в этот раз с правого плеча. её, наверное, давно сглазили, наслали порчу, чтобы всё вот так одномоментно и неудачно стало разрушаться за считанные часы. первые сутки её разбитого сердца проходят мучительно и кажутся несовместимой с совместной жизнью травмой. день даже не кончился, даже не прошёл наполовину, едва ли дойдя до обеда. и все ведь уже давно обо всём знают. они всегда всё знают. да и обед — понятие растяжимое. наён морщится и считает, что всем вокруг обязательно что-то нужно — наён при этом слабачка. и даёт свой телефон детям с невнятной просьбой позвонить бабушке, спросить как её дела и как насчёт небольшой поездки к ней, они ведь так соскучились, правда? потому что любимым внукам никто не откажет, детям никто не откажет. а если о разводе и его причине уже известно, то заберут с ещё большей охотой. наён не считает себя плохой, но думает, что она бы, как мать, всегда считала правым только своего ребёнка, а не его жену или мужа. наён не считает, что кто-то бы стал разбираться — они и сами вдвоём не до конца разобрались, если честно. момо тоже не разобралась, зализывая по-собачьи раны самокопанием. если наён тут, значит её любит и выбрала, останется навсегда и будут у них счастливые отношения. всё будет. — у мамы ведь командировка, — наён с лёгкостью поднимает какой-то ящик с нижней полки и вытаскивает походную аптечку. у момо всё сжимается от жалости к себе, потому что она убегала от детей с вилкой. но ведь прикасаться к ним, ругать и защищаться тоже было бы глупо. тягаться с детьми это вообще правильно? момо не разбирает детский ответ из-за проглоченных слов, конфеты во рту, шелеста обёрток, диванной обивки и собственной тяжести, когда проходит мимо. и думает, что лучше никому не смотреть в глаза, ведь чону и ёну на уровне инстинктов воспримут это как призыв к битве. вот отсюда, наверное, начинается рост этой пассивной угрозы сбитых в стайки подростков? зарождается, прогрессирует — момо считает себя жалкой. — а вот время пройдёт быстрее, — наён радуется с горящим сердцем, задыхаясь от этого дыма. покрасневшими глазами смотрит на момо и перебирает коробочки с пластырями, ищет градусник. — вот вы уедете, а потом как вернётесь и мама тоже приедет! момо поджимает губы и прикладывает стакан холодной воды к виску. сейчас уже со взрослой стороны это не кажется реалистичными аргументами и налипает вязкой неумелой ложью. налипает шоколадом с вытянутого детского пальца в её сторону. ещё немножко и в неё выстрелят самым беспристрастным судом имени двух близнецов. они ведь, наверное, ничего не знают и не догадываются. кажется, в какой-то программе или доброжелательные аджуммы на рынке обсуждали, что как раз дети и есть зеркало семьи. что-то там про чистоту их мыслей и чуткость к настроению. если всё так, то момо готова сама вынести вердикт. — и она уйдет? ну, когда мы вёрнемся — чону поддакивает своей сестре и тоже смотрит на момо, как на прокажённую. как на игрушку, которая не нравится, но её дали вместо красивой и желанной. потому что просто такое в жизни случается. всё в жизни случается и момо не может винить детей, возвращаясь к тому, о чём думала в начале. она тоже много чего не любила, только её родители не разводились и жила она без необходимости переживать такую неприятную перемену в юном возрасте. может быть, и не почувствовала бы это, не догадалась и занималась обычными детскими делами. — если только сама захочет, — наён чувствует, что перекладывать ответственность единственное, что сработает отлично. она улыбается момо настолько, насколько может, с ужасом думая, что выглядит жалко и ко всему прочему неубедительно. момо тоже поджимает губы, пожимает плечами, но не улыбается в ответ. это самое отвратительно поданное приглашение к чему бы то ни было. она хочет — только жаль узнавать, что этого всё равно недостаточно. — мы ведь не можем кого-то заставлять уходить, правда? — наён обнимает своих детей, стоящих на диване и из последних сил сдерживает слёзы, воркует с ними и даже всё равно выглядит убедительно. по крайней мере, для момо, которая хотела бы верить во что-то. они ведь могут. могут выгнать всех, кого пожелают из своего дома и не делать в первую очередь самим себе больно — может быть, наён плоха как мать, ужасна, как человек, но это первое, чему она научила бы собственных детей. и сейчас наён чувствует себя предательницей уже дважды. собственные дети нагло обмануты и, на самом деле, момо никуда не уйдёт, что бы там ни произошло. момо наивная, очень послушная и у наён нет совершенно никаких возможностей остаться хоть с кем-нибудь рядом, когда чонён окончательно с ней разведётся. конечно, всё может измениться, но что-то очевидное совершенно точно подсказывает, что чонён уже вряд ли примет её обратно так, как это было раньше. теперь ведь всё будет по-другому? — мы можем! — чону жестоко топает ногой и момо изгибает губы от заглушенного визга пружины. она осторожно опускает стакан и собственные руки на стол, ожидая дальнейшего вынесения приговора. дети ведь быстро ко всему адаптируются? — нет, зайчик, мы не можем, — наён просто не хочет, только поэтому. и у неё нет ни сил, ни желания разбираться и пытаться мягко объяснить своим детям почему в жизни случаются некоторые вещи и всё остальное. пережить что-то подобное ещё раз она уже не в силах. — нуна ведь обидится, если ты так будешь её выгонять. — и я не хочу, чтобы она тут была! момо не смешно от невнятной речи ёну, которой когда-то умилялась сана. не смешно от того, что в этом доме приходится чувствовать себя уязвимой дважды — перед чужой женой стыдно и боязно, перед детьми тоже как-то схоже. только и остаётся сбегать, искать любое место, где её примут и надеяться на что-то. мины больше нет, сана где-то затмевается дурацкими переменами и поролоновыми пулями из детского бластера. момо ведь тоже не хочет, чтобы кто-то забирал у неё наён. она слишком долго ждала и делила её с чонён, подло пряталась и делала вид, что ничего никогда не будет и, что самое страшное, даже не было. момо не хочет бороться с детьми, которые просто дети, из другой возрастной и любой-признак категории. в этом ведь есть капелька здравого смысла? момо сжимает пальцы и чувствует, как влажные подушечки с слышным только ей истеричным визгом скользят по лакированной поверхности. в ней далеко нет чего-то здравого — нет адекватной причины почему. — солнышко, момо-онни очень хотела бы с вами подружиться, — наён присаживается на колени перед диваном и притягивает к себе и дочь. она с трудом вдыхает и думает, что вместе с исчезновением момо решились бы все проблемы. время бы повернулось вспять? потому что момо бы не хотела, она знает. момо-онни не думает, что хотела бы водить дружбу с четырёхлетками. момо не нравится идея быть онни и привыкалось после переезда очень долго, чтобы снова с трудом переучиваться. она онни для джихё, и это приятный факт, потому что джихё хорошая подруга и подельница. онни для дахён — это никак, потому что дахён иногда игнорирует этот факт и переходит на формально-пистолетный. — а мы не хотим с ней дружить. наён кивает и продолжает обнимать детей. что-то выдыхает, но вслух не говорит и смотрит на момо — с отвержением и тёпло-надеждным призывом. ей бы немного помощи, хотя она сама вытянет и двоих сразу, если понадобится. — но вам ведь бывает обидно, когда кто-то отказывается с вами дружить? — под опустошённый взгляд момо смотрит, как наён приходится действовать самостоятельно. разочаровательно и одновременно спасительно. момо вспоминает, как ей в детстве было трудно принять отказы или действовать не по установленным уже давно и негласным правилам, когда во дворах выживает только тот, кто сумел найти подход не оставаться изгоем. обидно было только из-за непонимания и недостатка навыков. сейчас уже скорее от осознания глупости ситуации — почему именно эти дети так важны? что в них особенного, кроме того, что они целый мир для наён. а для момо наён, возможно, целый мир, замкнутый в собачьем сердце. чону и ёну только кивают. липнут к маме и выделываются перед момо, очерчивая свою территорию. они ведь просто безобидные дети — момо напоминает себе об этом, чувствуя себя похожей. маленькой, с замазанными зелёнкой ранками, смешными переводными татуировками и желанием, чтобы, может, её любили также, как их. и всё равно, это неубедительно. момо поджимает губы. — и момо тоже обидно, как и вам, — наён продолжает, поцеловав каждого в лоб. продолжает собирать аптечку, укладывая найденный градусник в футляр с рисунками животных. — давайте вы мне поможете собраться? момо кивает, чувствуя себя лишней. ей обидно — это правда.

***

— до завтра, — чеён машет рукой и спешит уйти. ей до жути холодно, некомфортно и тревожно. вокруг сгущаются тучи и снова собирается дождь — душевный и на улице до боли головы влажно и по-морскому душно. она вдыхает со склеившимся рёбрами и чувствует, что задыхается и скучает по мине больше, чем обычно. от дурацких воспоминаний, найденных на полках в доме дахён вещей и всего, что продолжает хранить в себе любой след прошлого, содеянного и важного сердцу. а дома её ждёт пустота, собственное ощущение неудач и запоздалое раскаяние с осознанием. чеён обнимает саму себя, пока бежит жалкие метры до входной двери и успокаивает себя, что это от предвкушения дождя. что ей не хочется промокнуть и ждать, пока одежда и волосы высохнут. что ей прохладно от поднявшегося ветра и это заставляет покрываться мурашками. только и всего — вот и вся причина спешки. только вот на улице противно жарко и не упало ни единой капли — чеён чувствует себя обманутой и застигнутой врасплох, когда прислоняется руками к двери собственного дома. бег бесполезен, потому что убежать от себя практически невозможно или такое случается, если нарушить метафизические законы и разделить физическое и духовное. от дома дахён нужно пройти не более двадцати трёх мелких шагов или десяти пробежкой. чеён закрывает дверь на четыре оборота и опирается спиной к двери, чтобы ощущать себя в пространстве хотя бы в вертикальном положении. ноги не держат и хочется снова сбежать, как в дурацком кошмарном сне без шанса спастись. без шанса — она вздрагивает и хочет спрятаться от сквозняка в доме, шумящих ставней, которые открываются и закрываются хлопками выстрелов обнаружения от порывов ветра снаружи. чеён с усилием давит на раму, поворачивает ручку и считает эти секунды действий очень мокрыми, вязкими и растянутыми. отмахивается от летающих занавесок устало, почти не поднимая рук, пока они сами не отступят на своё положенное место. разговор с дахён как-то не склеился, хоть и прошёл довольно гладко. ни единого упоминания драки с наён, практически. ничего такого о скрытых тайнах и сменах имён, чужой помощи и некоторых знакомых. все секреты, встрепенувшиеся вместе с встревоженными птицами, снова мирно разбросаны по своим местам, перемешаны с бытовыми делами и слегка смыты по линии берега течением жизни. и всё равно тревожно. до выломанных пальцев — чеён останавливается, когда сжимает свои руки замком до побеления кожи. если дахён не вспомнила, значит, наверное, решила простить или не посчитала важным. она ведь достаточно легко читаема для намётанного за годы общения глаза. она ведь хорошая подруга? дахён кривит губы сразу же, когда чеён отворачивается и сбегает. злится и чувствует, как брови сползают на веки, касаются ресниц, уголки губ спускаются ниже и ниже, чуть ли не стекая с подбородка вниз. стоит у двери и провожает её самым тяжёлым взглядом, отражающим противно-серые насыщенные тучи. наверное, если бы не чужие искренние слёзы и не нечто важное для них обеих — она бы не стала сдерживаться, спросила бы как есть и не скрывала собственных чувств. потому что дахён уважает мину и ценит то, что остаётся вокруг и рядом. безумно скучает и думает, что прошлая холодность к ситуации кажется обманчиво раскалённым металлом на первое прикосновение взглядом. потому что — дахён в последний раз ищет мину глазами на улице и на пляже, перед тем как прикрыть окна. она всё-таки умерла и исчезла окончательно. и теперь не узнать без додумываний свкозь личную призму ожиданий и прогнозов воспоминаний, что бы она сделала или нет. она всё-таки умерла и дахён столкнулась с обрывками совершенно не такой правды чисто случайно. и мина за все годы даже не обмолвилась. и чеён молчала. все молчали — но были так близко и рядом. дахён не знает, расценивать это предательством или желанием просто обезопасить себя. ведь общий секрет на заднем дворе стал таким из-за накалённой обстановки и череды обстоятельств. дахён прокручивает в голове вместе с проводами в руках мысль, что, наверное, о не таком уж и давнем убийстве она никому не расскажет. может быть, только если в суде или на допросе в полицейском участке, если вдруг до такого дойдёт. после утренней встречи с молодым офицером остаётся ужасное предвкушение и страх, что вот-вот всё раскроется. дахён задвигает коробку на полку и продолжает думать — и если такое случится, чеён всё равно узнает. по слухам и абсолютно точно от наён, как первоисточника, что делает всё в разы абсурдней и хуже. узнает же. как месть это было бы неплохо. только дахён думает, что назло кому-то делать больно себе это верх глупости. мстить чеён — ещё больший верх глупости. дахён заканчивает уборку и продолжает чувствовать на фоне зарождающуюся агрессию. она расползается по лбу вместе с ударами грома, оставляет между бровей морщинки молний. скапливается в разной степени грязности лужи мыслей. чеён дорога ей, близка и от этого все эмоции будто сбоят — сходят с ума и метаются от самых разных желаний. дахён беспомощно садится на пол и переводит взгляд на мутное от сплошных капель дождя стекло. чеён её злит — чеён ей дороже сердца всё равно. время идёт слишком быстро и поводы ускользают из рук также быстро — у них обязательно будет время прийти в себя и найти смелость для подобных разговоров. чеён дрожащими руками прикладывается к глазам, чтобы стереть жалко потёкшие слёзы. она не хочет смотреть в будущее, но ей кажется, что этот страх обязательно настигнет и загонит в угол. придётся обо всём рассказывать — и дело даже не в том, что дахён не примет. дахён ведь примет. она же живая, наверное, даже предсказуемая в какой-то степени. она же рядом несмотря на ошибки, провалы и даже спрятанные в прошлом убийства на нервной почве. она рядом с кибомом и с миной, почти что замена самой чеён. и чеён всхлипывает снова — ей страшно не от того, что за ней что-то гонится? ей страшно только от того, что хищное осознание уже схватилось за оголённые лодыжки и ужалило гадкими медузами на глубине, несовместимой с жизнью? сколько бы времени ей не потребовалось, даже сегодня после дождя прибежать и раскаяться — всё равно кажется слишком поздно. чеён ищёт любой повод отсрочить хоть что-нибудь, в паническом страхе, лишь бы подышать еще. лишь бы не задыхаться, ведь это скоро пройдёт. один только вздох — и это пройдёт. судороги бьют осознанием, когда чеён вздрагивает от металлически громкого раската грома. и правда поздно. потому что мину она не смогла спасти — и даже не знала как. знала о каких-то записках, но не потрудилась что-то выяснить глубже уже известного. видела и избегала от страха. жалко, что проблемы никуда не исчезали. а может быть, это только из-за неё? чеён зажимает рот рукой и зубами давит на ладонь, не чувствуя ничего, кроме агонии и панической атаки. и всё-таки — мина самоубилась из-за неё?