the way life goes

преступник всегда возвращается на место преступления — джихё смеётся, потому что в её практике преступники возвращаются только в одном случае. и чаще всего в её кабинет, перед последним пунктом назначения. приговоры часто неутешительные и обычно связаны уже с реальными сроками, штрафами и даже иногда такими махинациями, что джихё сомневается в собственных принципах. конечно, она не так сильно связана с криминалом и уже давно предпочитает двигаться в более мирную рабочую сторону. некогда широкую и многопрофильную практику сужает и сужает к самому безопасному минимуму. к финансовым вопросам, делению имущества или прочим издержкам наследников. к делам душевным и семейным, связанным с разводами не на деньги. оборачиваясь на прошлое, джихё старается не думать, что когда-то ей приходилось обманывать. но сегодня к ней пришёл особенный клиент и джихё скромно кажется, что дело приобретёт абсолютно криминальный характер. обманывать придётся всех. обман — это плохо. так написано в любой детской книжке, в любом учебнике и просто как-то невольно непреложной истиной впитывается с ясельной группы. в мифах и легендах добро всегда побеждает зло, а обман раскрывается, потому что обман — зло. чонён так часто говорит детям, чтобы им было до ужаса страшно когда-нибудь прибегнуть к обману. даже если обман касается мелочей вроде непочищенных на ночь зубов или съеденной лишней конфеты. потому что чонён строгая мама, излишне справедливая и обиженная обманом и тайными историями, чтобы всё скрыть. у неё волосы прожжены краской тайного, которое никогда не станет явным. потому что — — обман это ты, — чонён смотрит на себя после кипящей ванны и хочет успокоения. ей так тяжко и одиноко в этом огромном сеуле. ей так тяжко без — наён мнёт ручки кожаной сумки со скрипом и старается не отрывать взгляд от всего, что стоит на столе. к сожалению, на столе нет ничего, кроме рабочего компьютера, скромного ежедневника и какой-то вкуснопахнущей баночки-ароматизатора. на столе нет ничего, что бы отражало хаос или волнение, а наён до безумия тревожно и так сложно. дома также пусто, хотя большая часть вещей так и осталась на местах. конечно, перед отъездом чонён отвернула все совместные фотографии к стене или положила на полки лицевой стороной вниз. и от собственного горя и страданий наён даже не заметила. как будто ослепла, потому что перевёрнутые фотографии замкнуты в темноте. или давно привыкла к тому факту, что чонён вечно рядом, даже если её никогда не видно при этом. на самом деле, ей об этом сказала момо, которая зачем-то рассматривала полки и искала хоть одно упоминание прежней жизни, кроме бедных признаков прошлого в её одиноком и большом доме. у неё разваливается желание жить на глазах. у неё почему-то не случалось такой любви кроме той, где её жадно хватали, впитывали без остатка и бросали на пороге. у наён разваливается семья, она сама разваливается и стоит перед одним из сложнейших шагов, когда страшные разговоры нужно договорить. ей не нужна такая близость, в которой нет привычной стабильности, отсутствия конфликтов и юридических вопросов. один такой вопрос уже её добил. после него чонён не прочитала ни одно сообщение и теперь наён с надеждой бросает взгляды куда угодно лишь бы увидеть хоть один знак, что всё наладится. может быть, она душевной связью и волшебством шлёт с помощью вселенной целые письма. может быть, в скупо пронумерованных папках за спиной джихё есть шифр, просьба о помощи, просьба о спасении. может быть, там начерчено решение проблемы во всех сертификатах, дипломах и прочих служебных и образовательных заслугах на жизненном поле боя. наён тянется к ним взглядом поближе. жадно вдыхает каждый блик на стекле, каждую пылинку с рамки и ей плохо. до безумия плохо, потому что грамоты и дипломы на стене почти что вестник плохих вестей. с джихё, конечно, драться не придётся. наён чувствует хищническое покалывание в щеках от жара нервов и предвкушения. конечно же, всё наладится. она в курсе — перед её чутким на собственную уверенность носом витает запах победы. она переживёт. подомнёт под себя момо. может быть, категоричность чонён снизойдёт до второго шанса. дахён исчезнет, потому что только наён имеет право совать свой нос в чужие дела. работа у неё такая. у неё с такой работой в будущем всё отлично. она чувствует, очень чутко и тонко. у неё сейчас — отвратительно, плохо, гадко, ужасно. всё не на своих местах, фотографии перевёрнуты, дети не слушаются, момо висит на проводе томным ожиданием и неуместными шутками. кто-то что-то прячет перед ней и всеми. наён трясущейся рукой принимает пачку салфеток и радуется, что на пустом столе появляется хоть что-то похожее на реальную жизнь. она чувствует тошноту, потерю себя в пространстве и ужасную тяжесть от необходимости врать, прятать и скрывать. — ты уверена в своём решении? — джихё не спешит говорить, что всё равно кому-то из них придётся отдельно подавать заявления о расторжении брака, ждать ответ, а уже потом спустя несколько недель встретиться лицом к лицу. ей всё равно придётся пересмотреть свои записи, обдумать каждую сказанную фразу и, наверное, посоветоваться с самой чонён. всё же, для принятия максимально взвешенного решения нужно мнение двух сторон, заинтересованных в конфликте. это золотое правило её принципов. — да. я бы не пришла второй раз, понимаешь? — она бы и в первый не пришла. наён комкает салфетку в ладони и жалеет, что допустила это. ей было так невыносимо больно, одиноко и очень беспомощно и только джихё бы могла бы помочь, понять и простить. пригреть, позволить выплакаться по старой дружбе и тут же оказаться полезной. польза как-то внезапно растворилась бесцветным нет. наён пришлось расплакаться снова и разбиться в тревоге, забыть упомянуть некоторые детали, которые делали бы её виноватой. нужно правильно выглядеть убедительной. — это уже и есть второй раз, — в показаниях не сходится ничего. джихё легонько бьёт по виску кончиком карандаша и бегло перечитывает свой расчерченный на две части лист. слева мелькает имя момо и рядом с ним под двумя вопросами слева и справа измена. справа обман, угасшая страсть, частые поездки по работе как причина для расставания. дахён как какая-то лишняя догадка, потому что они не поделили сплетню или секрет похуже. она безжалостно вырывает этот лист и комкает его. на долю секунды задумывается, не кинуть ли его в наён от накатившего колючего волнения и отторжения. передумывает и целится в ведро в углу кабинета. попадает через плечо и не может расслабиться от дёрнувшейся фигуры. всё вот это — не её дело. субординация превыше всего. сухие факты и никаких личных впечатлений, влияющих на принятие решения. это дело — не её дело. впервые. — я вчера звонила чонён. наён безумно громко от рвущего листа, хочется зажать виски руками, чтобы не слышать как всё трещит, проникает по нежным связям внутри и раздаётся эхом. ей безумно громко от пылающих щёк джихё — она слышит как перетекает кровь по сосудам, отталкивается от них же и отступает, оставляя холод и онемение. она сдаётся и хватается за голову, готовая плакать. скомканная бумага хлопком закрытого ежедневника отталкивается и затихает. в уши ударяет безэмоциональный голос джихё. на заветном имени кровь приливает к щекам снова, накрывает глаза исступлённым цунами и приподнимается вместе с губой. джихё всегда приподнимает верхнюю губу, когда злится. когда готова рвать и метать. когда чувствует азарт и победу. когда превращается в настоящего адвоката, а не сердобольную подругу. — и? — наён не слышит больше ничего, кроме пронзительного визга в своей голове. она тоже звонила чонён. — просила не помогать тебе. а ты просила отказаться от помощи ей. наён тянется заплаканным лицом всё ближе и ближе, почти что ложится на стол и сползает со стула. сумка валится с колен, разбивая тишину. сейчас так пусто в душе, одиноко. одиноко без помощи и страшно, что все уходят сейчас, оставляя её. может быть, конечно, в этом есть смысл и даже отчасти заслуга — но ведь нет? неужели она сейчас настоящая преступница? неужели наён так плоха и ужасна? — я не думаю, что смогу вам помочь. — почему?! почему, почему, почему, господи, по-че-му? джихё рада, что на рабочем столе нет ничего лишнего, чтобы наён смогла истошно и расстроенно кричать и бить по столу столько, сколько нужно для успокоения. конечно, наён успокаиваться не хочет. ей душно, на горло давит и крик как будто рвёт изнутри сильнее, а отказ сжимает виски так неожиданно и громко, что на столе единственно возможно выплыть из шторма. джихё старается даже не дышать. ей больно и плохо, ей стыдно и беспомощно. ей так хочется зарыдать вместе с наён, даже если она виновна во всех преступлениях мира, убила человека и даже изменила любви всей своей жизни. джихё готова простить, что угодно и никогда не слышать пронзительный визг. наверное, наён никогда не поймёт. наён постепенно затихает от усталости и сползает на пол, забывая о рамках приличия, потому что испачкала рукава в слезах и во всём, что было на её лице. естественно, не поймёт — на губах кривится оскалом усмешка, что вот поэтому джихё и чонён так близки и лучшие подружки на века. потому что одинаковые. потому что обе сталкивают её с обрыва счетов безжалостно. — пока вы не поможете себе сами... — джихё замолкает и отчаянно надеется, что последние слова были слышны отчётливо, а не проглочено. — оставь эти свои присказки, а, — наён бьётся в рыданиях до последнего. ей так гадко и плохо, холодно от одиночества и ненависти. — это потому что она попросила? ну, скажи же? — нет, я сама, — не самое трудное решение, но разрушительное. конечно, за всё время работы и даже учёбы в юридической академии, джихё насмотрелась на столько истерик и нервных срывов, даже сама пережила немало, что потом долго заживала кожа вокруг носа и глаз. но в этот раз всё по-другому — всё так неправильно и происходит не в том месте, не с тем человеком, пришедшим в этот кабинет. иррационально, не по учебнику. — так какого чёрта принимаешь такие решения сама, справедливая ты дура? — наён так злобно после слёз. хочется убивать и снова подраться с надеждой, что гнев сойдёт. джихё осторожничает, когда присаживается на пол рядом. ей страшно от цепких рук на воротнике пиджака и не хочется умирать от удушения. не хочется умирать и чувствовать унижение от безумной обиды, потому что наён жалобно злится и обзывается. в общем-то, попадает в самое сердечно-уязвимое место. джихё так хочется быть справедливой и решать любую сложную моральную задачу так, чтобы получился счастливый конец. очень идеалистический взгляд на жизнь — хотя бы в отношениях с теми, кто друг и близок. наверное, между большим злом и меньшим злом стоило выбирать меньшее, а не избегать зла вовсе. неужели джихё так плоха и ужасна?

***

преступник всегда возвращается на место преступления — дахён смеётся, потому что это же такой простой способ выдать себя. как можно так легко дать себя поймать? смысл в преступлении, если ты самостоятельно подводишь себя под наказание? ей так нравится ощущать себя умнее всех и замечать даже очевидные вещи. и даже спустя пару недель дахён не думала, что стоит возвращаться в ту лесополосу или пройтись по безлюдному перекрестку. желательно в то самое время, когда уже темно, когда она давила на педаль в машине и сходила с ума. чтобы ощутить это снова. воссоздать всё так, как это произошло. обдумать, насладиться и всё в рамках следственного эксперимента. это она выцепила в мыслях краем уха, пока цзыюй пересказала очень надоедливой матери дэхви, что там с расследованием. её семье было откровенно безразлично, что там стало с этим недоумком, как он исчез и как же теперь будет. его семье совершенно не было безразлично из-за потери любимого сына и внука — и вопросов о наследстве, бизнесе и статусе уже бывшей жены, которой, возможно, никто ничего не будет должен. дахён склоняет голову набок и старается вернуться к чтению. чужие семейные дела вовсе не её дела, это же так просто. даже если любопытно, даже если сердце кричит, что цзыюй, наверное, постараются выжить со всего, что принадлежит ей. потому что глава семьи умер. — ну как разговор? — ты даже не подслушивала? — цзыюй нежно улыбается и гладит чужие волосы, представляя дахён самым безобидным котёнком. конечно, ни один котёнок не бывает безобидным, потому что когти даже во время игр всё ещё могут легко оставить царапины разной глубины и заживаемости. а некоторые котята путают по мере взросления и степени изощрённости игр руку с игрушкой — и нападают так, что потом уже не смешно. наверное, дахён всё-таки не котёнок. похожа, потому что льнёт к ладони самозабвенно. не похожа, потому что излишне дурная, тонкая и неспособная быть хищницей с когтями и зубами, даже при условии одомашненности. слишком честная и нежная. цзыюй улыбается своим мыслям и думает, что позже стоит подумать какое животное она бы олицетворяла. — не могу сосредоточиться на чтении, потому что тогда внутри моей головы говорит один голос. а слушать второй, —дахён шутливо мотает головой и активно жестикулирует, лишь бы был повод прикоснуться к рукам цзыюй. конечно же, она всё может. потому что на самом деле даже не читала и тогда бы жить было так скучно и однобоко. тогда бы не было поводов для шантажа и ощущения контроля от факта, что можно знать любую мелочь. осведомлённость это же приятно? дахён считает, что очень даже. особенно, когда дело касается важного — тайный убийца, как бы она не верила в другое, всё равно имеет её лицо, разум и тело. у них одинаковые жизненные принципы и взгляды, а ещё идентичные отпечатки пальцев. а у её любви может разбиться сердце и злые родственники со стороны мужа могут прибрать к своим рукам почти всё. у неё самой может разбиться сердце от попадания в тюрьму и несовместимого с жизнью перелома судьбы. — я думаю, они собираются претендовать на наследство, — цзыюй исправляется сразу, как чувствует в своем голосе расстройство. наверное, будь она матерью, у которой погиб ребёнок — цзыюй старательно примеряет на себя эту роль и думает, что ей бы тоже хотелось бы сохранить то, что когда-то этому ребёнку принадлежало. но её останавливает мысль, что это были бы совершенно другие вещи. может быть, потому что у неё этого погибшего ребёнка никогда и не было, чтобы представлять все формальности, связанные не с любимой детской игрушкой или коллекцией карточек с покемонами, которые точно частичка того, кем же он был когда-то, когда жил и дышал. а может быть, потому что она ужасная, меркантильная и никогда не любила дэя и дэхви — никогда не любила его ближе, чем друга. никогда не видела в друге после смены имени кого-то нового и другого, похожего на мужа. — то есть, — цзыюй поправляется, как следует прекрасной леди. нервно комкает спинку кресла и прячет взгляд. — я думаю, что они захотят забрать то, что принадлежит мне. — этот дом? — дахён чувствует, как пропадает в обивке, тонет от силы, с которой цзыюй нервничает. накрывает её ладонь своей и морщится. — нет. да. нет, не его... бизнес моего отца, потому что дэй был, по его мнению, лучшим преемником дел. из хорошей семьи, обеспечен, а ещё мужчина, который точно хорошо справится. — дэй? — дэхви, — цзыюй поправляется снова и чувствует уязвимость. столько ошибок. наверное, ей стоит осторожничать, потому что к таким откровениям она не готова. дахён смотрит на свои вытянутые ноги, даже не начатую книгу, которую она открыла на первой попавшейся странице в середине, зажав пальцем, как закладкой это место, для правдоподобности. ей неловко и любопытно, потому что, кажется, она нашла нечто интересное. и, возможно, личное. и, скорее всего, точно связанное с её импульсивным убийством. дэй звучит экзотично для неё, привыкшей даже к труднопонимаемому диалекту чеджу, который стал теперь очень даже родным и очень простым. это непонятно и не подходит на банально-английский лад, что-то вроде простых слов, которые так нравятся иностранцам. когда она была в юности была на каникулах с саной в осаке, то вечно спрашивала, почему что-то называется английским словом, но с очень и очень японским акцентом. сана всегда мило смеялась, поправляла волосы и пожимала плечами, отвечая, что они приятно звучат и иногда более короткие, чем синонимы. — не знала, что ты его так нежно зовёшь, — дахён расстроенно давит улыбку. задумчиво трёт подбородок и щёки левой ладонью и считает, что зачем-то использовать палец вместо закладки это неудобно. её колет онемением прямо от указательного пальца к венам на запястье, к артерии и в самое сердце ревность от этого осознания. она абсолютно точно ревнует цзыюй. всё точно также, как и несколько недель назад, как и несколько месяцев назад, когда вдруг любопытство сменилось интересом, а потом постепенно сформировало желание заполучить цзыюй себе. этот чёртов идиот даже после смерти является главным. витает одержимым и неупокоенным духом от частого упоминания имени, стоит металлической вазой с прахом на полке в гостинной. смотрит безмолвно каждой частичкей изнутри и продолжает окружать дахён везде — в прихожей висит один из пиджаков. флаконы одеколона, которые цзыюй так и не убирает из спальни. в нежных прозвищах и двух кольцах на безымянном пальце. одно тонкое и с камнем, для помолвки, а второе уже обручальное. дахён так зла. он везде даже после смерти. — я не... — цзыюй осекается, пойманная на чём-то постыдном и том, чего вообще никогда не было. это не в её жизненном стиле выражать любовь в милых прозвищах. и слишком мало слов на её взгляд звучат достаточно хорошо — с дахён она вдруг осознала, что ни одного из них не созвучно с любовью, которую она ощутила лишь недавно. с дахён она вдруг осознала, что ревность это даже обидно и приятно одновременно. как актриса и прекрасная леди цзыюй справилась на отлично. после дебюта в роли жены и даже после конца этой роли даже проницательная дахён всё ещё верит, что между ними были нежные чувства и партнёрская забота. с милыми прозвищами, совместным бытом и небольшими традициями, как каждый вечер встречать любимого с работы или получать цветы в качестве извинений. но после признания в кабинете психотерапевта цзыюй обидно. конечно же, дахён многого, да почти ничего, не слышала и не знает. не знает, что цзыюй вслух признала тот факт, что влюблена в неё и очень рада этому, несмотря на повышенную тревожность от перемен и страха за собственную жизнь. через призму воспитания цзыюй кажется, что ревность всегда похожа на подозрение в измене, неверности и в том, что она плохая жена. ревность удел тех, кто плохо скрывается — обманывает партнёра, игнорирует его и даже в открытую заигрывает с другими, если не имеет отношения на стороне. ревность удёл плохой жены. потому что дэй никогда не ревновал цзыюй к другим мужчинам — она и не выходила дальше золотой клетки и все её соседки и стали кругом общения, чтобы переживать о чём-то. а цзыюй никогда не ревновала его к другим женщинам — когда они где-то далеко, их как будто не существует и они не угрожают целостности брака. дахён смотрит на цзыюй снизу вверх и смешно морщит лоб от приподнятых бровей. тонет в этом кресле, которое цзыюй не может отпустить от ощущения, что вот-вот и сердце выпрыгнет. наверное, не стоило переходить на более слабые успокоительные? — ты не? — я не называла его так. это его китайское имя. — и зачем он его сменил? чтобы злые бюрократы не отобрали компанию? — почти, — цзыюй присаживается на пол и кладет голову на колени дахён. дышит по секундам и надеется, что нет никакой спешки, чтобы отсчитать ровно двенадцать секунд на выдох, десять на задержку дыхания и восемь на вдох. — что, неужели его родители на самом деле китайская мафия и поэтому он так скрывается? и ты тоже на самом деле не цзыюй? — нет, нет и ещё раз нет. мне не пришлось менять имя. просто дэй переживал, что мало кто захочет иметь дела с инострацем, а имя это первое, что замечают на визитных карточках. и всё-таки, может быть, то, что преступники всегда возвращаются на место преступления это не глупость? дахён уже не смеётся, когда спотыкается об какой-то внезапно вылезший пень и падает на землю. ей холодно, потому что ночью луна совсем не греет и темно, потому что из-за деревьев отражений света почти не видно. а она даже не дошла до того самого места. точнее, она не помнит, где именно бросила машину и вся надежда только на то, чтобы всё осталось там точно также, как и в тот злополучный день. дахён с трудом поднимается и ей так больно от разбитой об землю коленки. больно ладоням от маленьких веточек и шумящей листвы, впивающихся в ладони. так жалко разорванную штанину и так хочется выть от душевной боли. ведь ничего не изменится от того, что она вернётся на место преступления. это же даже не место убийства, а просто конечная точка, чтобы попытаться замести следы. дахён переваливается с трудом и жалеет, что потащила с собой канистру с бензином, когда могла бы просто кинуть спичку в бензобак. а может, стоило вообще не угонять ничего, а на безлюдной улице в маске и с надетым капюшоном просто задушить дэхви. ей тошно вспоминать его лицо и имя, но навязчивые мысли крутятся и крутятся в голове, не дают отвлечься, а иногда нападают со спины, вплетаясь в голову, когда дахён отвлекается. дахён плохо, когда она заходит всё глубже и глубже в лес, теряя умиротворённые поляны, тропинки и дороги из виду. рукам больно от жёской тройной ручки и тяжести канистры. плохо от темноты, боли в коленке и от осознания, что даже если она ничего не перепутала и пришла по верным следам — тут пусто. канистра тяжело отлипает от вспотевших ладоней и дахён жадно бросается на землю. на траве есть чёткие следы примятой травы, справа отдалённые звуки редко проезжающих машин. по левую руку, если пройти ниже и спуститься, небольшой склон у моря. всё верно, всё верно — дахён исступлённо повторяет по кругу, что всё верно. нет только идиотской машины с выбитым слева стеклом у водительской двери. дахён помнит, что где-то кидала небольшую лопатку, и в панике ползает на коленях в траве. ей хочется задохнуться от ощущения потери и поражения. почему вместо успокоения от возвращения становится только хуже и тревожнее? дахён устало падает на холодную траву. тревога подсказывает, что уже поздно что-то делать и скорее её ждёт самый неприятный конец. пора возвращаться.