the way life goes

воспоминания терзают душу — но в них есть мина и это успокаивает. чеён смотрит на играющих детей, с замиранием сердца следит, как они перебегают дорогу от дома к дому и даже не думает, что по ней проще посчитать разы, когда кто-то ездил, нежели она была пустой и уже пешеходной. по ней момо босиком ходила рядом с веселящимися собаками в соседний дом до рассвета, лишь бы не мучаться кошмарами. по ней сбегала наён, чтобы найти себе новые синяки и проблемы. по ней дахён прятала следы преступления, когда бежала из лесополосы под светом луны. и по этой дороге сюда возвращалась соми. это же так смешно — столько замкнуто в обычной дороге, от которой сердце замирает только от беспокойства за детей. ведь так? чеён не может себе в этом признаться, потому что все пути ведут обратно. её римская империя, как бы смешно не было, замкнута тут — чёрные пакеты надёжно обмотаны скотчем, дахён выкопала яму так глубоко, как могла и насколько хватило сил. и мёртвые к счастью не мешают живым рассказывать свою правду. все дороги ведут в рим, ведь так? к солнцу и освобождению. — они меня ненавидят, знаешь? — момо стоит на крыльце рядом и стеснительно напоминает о своем присутствии. скрещивает руки на груди и не выглядит вполне себе веселой и радостной. чеён тоже такой не выглядит, если честно. и причина у них одинаковая. дети, потерянная частичка души, дурацкая дорога, которая приведёт в свой или чужой дом. как артерии по сердцу и обратно, до кончиков пальцев. — кто? почему? — она отвлекается от дороги и смотрит на изломанный профиль. в тени нос момо кажется ещё меньше, она вся кажется ещё меньше, чем есть на самом деле. только чёлка отросла и мешается. — тебя все любят, вообще-то. и дорожат тобой. — дети. чону и ёну. они меня ненавидят. — почему ты так думаешь? то, что они не относятся к тебе так, как к своим родителям, это же нормально. — нет, я не про это, — момо давится словами. эти дурацкие дети любят всех вокруг, кроме неё. счастливые соглашаются посидеть с саной. приносят ей рисунки. очень не против быть послушными, когда джихё заходит в гости. радостно машут руками чеён и всегда называют её нуна и онни, когда приходят звать кибома гулять. они такие со всеми — кроме неё. то есть, они даже не нужны ей — в идеальной картине будущего у момо были бы свои дети, а не эти. и, к счастью, между ними нет ничего общего, кроме желания получать внимание наён. и никогда не будет. наверное, внимания у момо тоже никогда не будет. — а про что? — вот тебя же дети не собираются прокалывать вилкой? чеён удивлённо смеётся. скорее вежливо, чтобы не расстраивать бедную и жалобную момо, которая расстроена так искренне, как будто это настоящая правда. возможно, это правда — всё-таки, не все дети такие послушные и хорошие, а ещё иногда они бывают странными. ну такими, странными, потому что их тяжело понять. по крайней мере, чеён так старается думать, до глубины души тая умиление, чтобы не обидеть никого маленького. и маленькую момо не обидеть тоже. всё-таки, в её жизни происходит слишком много потрясений за такое короткое время. а если брать в расчёт, что обычно за закрытыми дверями чужая душа скрывается в потёмках — пожалуй, у момо есть все возможности быть на грани потерять рассудок. чеён терпеливо кивает и слушает. наверное, стоит попозже попросить кое-кого извиниться перед момо. потеря родственной души, нечто странное похожее на заговор с записками, выстрелы и проколы вилками. слишком много, и правда. а может быть, стоит попросить извиняться себя. — нет, к счастью, кибом быстро научился пользоваться вилками. — эти тоже, — у момо нет сомнений, что чону и ёну достаточно взрослые, чтобы правильно держать ложки и даже иногда использовать нож. у момо нет сомнений, что наён и чонён постарались рассказать детям всё о хороших манерах. возможно, приправили всё своими мстительными и подлыми натурами, чтобы каждый ребёнок смог подать месть своим обидчикам правильно сервированной. — просто, — в глазах у момо столько отчаяния и красных капилляров. — они ревнуют меня к наён и пытаются изжить всеми способами. у момо травма со стрельбой — резиновые наконечники поролоновых пуль всё равно больно прилетают по обнажённой коже и уязвимым местам. оставляют небольшие синяки-напоминания и сжигают желание продолжать искать общий язык с чону и ёну. всё-таки, наверное, они не так глупы и беззаботны, а ещё слепы, чтобы не заметить перепады давления семейной погоды. наён вечно на взводе и выглядит ужасно побитой, усталой и не похожей на саму себя. сходит с ума и, наверное, в будущем она не та милая старушка, которая посещает утреннюю зарядку и передаёт семейные рецепты кимчи. а та милая старушка с деменцией, разбитой крышей у дома и дети сдадут её в психушку. момо тоже думает, что находится не в самой лучшей своей эре. с морщинами от наступающего внезапной тяжестью осознания возраста, мешками под глазами от недосыпа и желанием выйти в окно, застрелиться или порезаться. а также со страхом всё это осуществить на самом деле. в прошлую встречу сана смогла вдохнуть немного жизни внутрь, но этого мало. мало снова зажечься и найти в себе себя. она говорила, что момо следует извиниться перед самой собой за то, что так ужасно относится к телу, хочет его обидеть, ударить, уничтожить и сделать как можно хуже. ей следует сразу же и простить себя, потому что никто не сделал ничего плохого, это не страшно. просто кто-то потерялся в темноте и ранился, пока искал где бы включить свет. следующая ступень — благодарность. момо сама доходит до неё, пока думает об этом на крыльце уже собственного дома, после прощания. благодарность за помощь и невесомую руку, которая тоже ищет как бы включить свет в этой тёмной комнате, где наставлена целая куча мебели. момо проворачивает ключ дважды — под давно пыльной и грязной строительной плёнкой в комнате стоит диван с вмятинами сожалений. на нём, конечно, можно сидеть, но на обивке столько пятен, а в некоторых местах пружины готовы схватить за самые уязвимые места. свёрнутый ковер опирается об два стула. в нём спрятано столько нерассказанного, в замысловатом рисунке давно прожраны воспоминания, которые невозможно вернуть. а у одного из стульев вообще не хватает ножки. момо улыбается оскалом собственным снам, когда старается обойти это так, чтобы вся изломанная деревянная ножка никуда не выскользнула. никуда и ни в чей живот. на стеллаже расставлено столько запылившихся альбомов с фотографиями — маленькая момо в пелёнках, пелёнки вокруг маленькой момо. замечательный плюшевый пёс, который давно-давно в своём плюшевом мире после жизни. момо на каруселях. подросток момо с недовольным лицом и кем-то, кого она не может вспомнить. фотография с миной и саной. даже стёртый большим пальцем слой пыли между страниц ничего не прояснил — только лицо момо сияет от вспышки стеклом, а мина улыбается на позади. переворот — мина в клетчатой рубашке и скрыта в полумраке океанариума. переворот — звук затвора, мина на набережной в японии, скрытая за ярким солнце, мина у цветущей сакуры и закрыта пролетающими лепестками. у момо нет сил даже заплакать. она оборачивается — в комнате давно никто не мыл окна и вообще, слишком давно она откладывала не то чтобы ремонт, скорее просто уборку в этом маленьком музее страданий. ей так тяжко выкинуть каждую вещь и физически, и морально. на диване сидят тучные признаки прошлого, разбитые стулья-атланты сами себя не уважают, но вынужденно держат долг-ковёр, в котором намотано столько ниток мыслей. на стеллаже спрятаны надёжно, застывшие во времени фотоальбомы из такого же прошлого, один альбом отдала чеён посмертно. на память. у момо на память есть целая комната страданий, которая такой даже не задумывалась, это должно было быть чем-то вроде ещё одной спальни с огромным матрасом на полу и длинными окнами в пол, чтобы летом с наслаждением читать или слушать пластинки. или что-то вроде гостиной или кабинета. любой просторной комнаты как раз для игры в покер вдевятером. купленный для этого широкий стол тоже накрыт строительной плёнкой и утонул в ошмётках пыли и мусора. обломки плитки, нагруженные поверх мешки затирки для этой плитки. обрубки и опилки от паркета — момо не хранит вещи, просто относится к ним безрассудно и нелепо, опаздывая с выносом мусора на несколько лет, с воспоминаниями и с каждым днём всё дальше, тем страшнее утрата потери. тем страшнее её жизни. в углу помятый домик для бу. или для добби. момо присаживается на корточки рядом с ним и стирает ладонью грязь. пачкается и не может вспомнить, она покупала его для маленького и подобранного на реабилитацию добби, который как на две капли похож на её бу. первого, самостоятельно заведённого, как знак собственных сил и стабильности, пса. момо щёлкает выключателем в воздухе и чихает от пыли. на потолке вырванные провода торчат абстрактной картиной из выставочного зала. а сама лампа где-то среди всех этих вещей, порванных штор и грязного окна. что ж, она вообще не самостоятельная, не сильная и ей следует извиняться перед всеми за слабость. но ведь мина не извинилась. не успела? — не захотела, наверное, — дахён пожимает плечами на вопрос цзыюй и продолжает вручную отстирывать свою одежду. наверное, никто кроме неё и не заметит. и никто, даже цзыюй, не придаст огромного значения и не свяжет обычные пятна от травы с таинственной смертью, с лесом, с машиной и канистрой. — а может быть, не увидела? я думаю, позвонить ей позже и снова пригласить. — они все меня боятся. даже чеён, — дахён отпускает мыло и оно громко выскалывает, прокатывается по склону тазика и тонет без признаков жизни. — почему ты так решила? вам пойдёт на пользу обычный летний ужин, — цзыюй благородно считает, что совместный ужин пошёл на пользу бы всем в их странной дружеской компании. возможно, как обычный ужин, потому что кто-то не захочет готовить — цзыюй улыбается, когда думает про момо, ей точно подходит такой стиль жизни, когда она сама по вечерам готовить не будет и поест быстрой лапши с газировкой, пока на фоне болтает телевизор, чтобы заполнить вечернюю тишину в доме. возможно, этот ужин будет благодарностью — цзыюй стесняется предлагать, но ищет любой подходящей формы повод, чтобы пригласить сану и джихё провести время, уделить им внимание и приготовить что-нибудь похожее на спасибо за тот вечер. цзыюй смотрит, как дахён высовывает язык, пока взбивает в тазу мыльную пену. этот ужин может иметь успокоение — чеён тоже, наверное, дома почти не готовит, ест саму себя и теряет связь с миром, с друзьями. а наён просто нужен лёгкий десерт и спокойствие, чтобы не колоть всех своими шипами. — тогда, может, просто пригласишь не всех? думаю, пока все ещё слишком злятся друг на друга, чтобы так собраться, — по крайней мере, дахён жутко зла на наён и не обещает, что за столом будет пролит только чай или рассыпана соль. наверное, момо тоже забоится прийти, по какой бы то ни было причине из-за дахён и её неприязней. или наоборот — наверное, никто дахён и не боится. никто. просто она это придумала, подсознательно испытывая страх от собственного безумия. цзыюй приносит на задний двор ещё одно небольшое ведро и ставит рядом, нежно гладит дахён по голове и вздыхает. — может, стиральная машина справилась бы лучше? и быстрее? и без вреда для твоих рук? дахён мотает головой и трёт куском мыла дальше. всё равно поздно — ничего не исправишь. время слишком скоротечно, чтобы ощущать как оно медленно и неотвратимо меняет любимые вещи, любимых и незнакомых людей вокруг, здания и окружение. на их улице не так давно поменяли фонари, теперь они светят не жадно-оранжевым, поглощающим всё вокруг, а холодным тонким светом, энергосберегающим. дахён привыкла и не замечает тёмное пятно на эмали ванной, не стирает всеми средствами и помнит о нём только подсознательно, потому что оно прямо относится к делу. цзыюй боится убирать вещи дэхви. его одеколон возле зеркала, наглаженный блестяще чёрный пиджак в тонкую полоску застёгнут на все два борта и висит в прихожей. его ведь нет, но он всё ещё есть — дахён даже становится жалко, что время такое медлительное, но так спешит, что нельзя повернуть назад и что-то исправить в прошлом. она украдкой хранит ту книжку с подписью от мины в ящике на замке. игнорирует следы песка от ветра на крыльце дома чеён, потому что в прошлом их никогда не было. время так скоротечно, чтобы убрать из памяти тех, кто куда-то ушёл, стереть всё, кроме некоторых следов, по которым нельзя найти дорогу обратно. и время ужасно долго тянется — дахён чувствует, что спешит со своим раздражением и желанием оборвать все связи с чеён и простить её одновременно. ей бы хотелось забыть о напряжении и ссорах с наён, но синяк совершенно не спешит заживать, а время всё равно бежит вперёд. дахён уже давно не дрожит от страха быть пойманной с цзыюй — время так скоротечно, чтобы что-то исправить, вернуться в лес и угнать машину дважды, предварительно заправив её, на всякий случай. заправив... дахён вздрагивает. она не помнит, что было в тот день, кроме липкой тревоги, холодной травы, щекотящей ноги и щёку, когда она исступлённо рыдала от страха и поражения. не помнит, вернулась с пустыми руками или со всем, что потащила для второго идеального преступления — всё верно, всё верно, всё верно, там была канистра. дахён в панике оглядывает задний двор и пугается от пустоты. ей надо срочно успокоиться. — и всё-таки, как ты смотришь на ужин сегодня с момо? дахён сжимает под мыльной водой руки со всей силы и чувствует, как от усилий штаны внезапно стали сухими, а потом снова впитали в себя все страхи. мыло снова теряется от скользскости. ей нужно расслабиться и сделать свою голову снова холодной, снова строгой и не показывать паники. щёки горят. момо оставляет дверь в комнату открытой и устало падает на диван. вслепую включает телевизор и не смотрит, что там попалось, новости, дурацкие комедии или бесполезные сериалы про простушку и миллионера. от пыли тяжело дышать, хочется поесть, потому что завтрак пропущен, а ещё сердце обливается тревогой от напряжения. собаки подозрительно тихие и спят в своём уголке, неслышно сопят и момо хочется заплакать. она вдыхает поглубже и не может заплакать — глазам мокро, больно от давления, но всё тут же прекращается. момо хочется пить. плакать и пить. чеён отрывается от стакана и ей бесконечно плохо. выпитая вода совершенно не заполняет внутреннюю пустоту, только обволакивает и расширяет пространство страданий и навязчивых мыслей. до тошноты плохо и нет освобождения. она разглядывает окно и думает о разговоре с момо, о собственных мыслях про извинения и на самом деле — виновата только она сама. и никто больше. — да? — чеён запоздало отвечает на телефонный звонок, радуясь, что он отвлекает от тяжёлых мыслей. — обязательно, я приду к вам. спасибо за приглашение, цзыюй.