the way life goes

— привет, это джихё, — она потирает переносицу и чувствует себя неловко. естественно, по ту сторону телефонной линии понятно, что это звонит джихё. никто бы не стал поздно звонить, перебирая по кнопкам заветный номер — трижды нажми на пятёрку, дважды на четвёрку, умножь всё на шесть и раздели на восемь. получится зашифрованная просьба о помощи. чонён слабо улыбается, приподнимаясь на неудобно непохожим на мягкую кровать диване. конечно же, этот голос она бы узнала из тысячи. только джихё бы позвонила ей поздно ночью, когда все давно спят, чтобы уж точно никто не помешал им двоим. только джихё бы ей и позвонила, если честно. не считая нескольких пропущенных от наён, идиотских смс с просьбами ещё раз объясниться и поговорить, никто и не вспомнил про неё. не чтобы чонён расстраивалась — пожалуй, побыть наедине со своими мыслями и вдалеке от родного привычного ощущается чем-то вроде терапии. и испытания одновременно. в сеуле холоднее, чем на чеджу, нет привычного морского воздуха и песка, вечно зелёных густых деревьев, собаки гавкают не как давно знакомые бу и добби. и машины тут громче, в отличии от их практически всегда пустой длинной улицы, чуть ли не на окраине и без того крайнего пригорода. сеул слишком яркий и сияющий от неоновых вывесок и шумной круглосуточной жизни — в нём нет наён, всё-таки. и бу с добби тут нет — чонён смотрит в окно и думает, что ненавидит момо всей душой. собак этих дурацких тоже ненавидит, а своих очень любит и даже рада, что в квартире сынён наконец-то встретила своих любимых, подобранных с приютов и улиц ещё давно собак. — я знаю, привет. — как ты там? — джихё знает, что окно, в которое она смотрит на морской кусок мира, далеко от сеула и западнее, и севернее. но ей так хочется где-то там, в полной ночной темноте разглядеть в одном из огней маяков и ближайшей береговой линии по ту сторону длинный многоквартирный дом, в котором спряталась от всех непогод драгоценная чонён. — я? неплохо, знаешь, — чонён спускает одну ногу с дивана на ковёр и рассматривает дорогу, небольшие холмы и всё, что видно из панорамы в квартире. это так далеко от чеджу и восточнее, и южнее. — не так давно у нас гостила сынён, вот, моя очередь. а ты как? не спится? джихё зачем-то кивает и улыбается. пока что молчит и даже не знает, с чего бы начать. и стоит ли начинать? хороший друг в тяжёлую минуту поддержит — отличный друг притворится, что ничего не заметил. — да, знаешь, в последние пару дней вообще не засыпается. полнолуние, наверное, так влияет? чонён смеётся в трубку шумно, перебирая одеяло, она ведь знает, что сейчас совершенно не полная луна и джихё просто забавная, очень милая и, наверное, ей не хватало такой простой болтовни ни о чём. даже пары фраз уже хватило подумать о чём-то, кроме дикой боли в сердце, тревожности и полной неразберихи в голове. — мне тоже не спится из-за этого, — и по тысяче других причин. без наён, на самом деле, одиноко и эти несколько дней показались самыми тяжёлыми в мире. в деловых поездках всё как-то не так, без ощущения неутолимого холода и ломящего кости голода. потому что в конце концов дома её всегда ждут и любят — а сейчас дома как-то неуютно, там по частям детальками лего с характерным звуком разбилась момо, пока пыталась подружиться с детьми. дома дети, чонён закусывает губу и расчёсывает свои волосы пальцами, думая о них. никто бы в таком возрасте не заслуживал знать лишнее, не про свои года и то, что мамы их любят, но уже как-то раздельно. то есть, как и раньше, просто одна теперь отсутствует дольше и больше, а вместо неё странная тётя. — пробовала растяжку? мы с саной как-то попробовали, теперь только так и спасаюсь, — джихё поворачивает горошочек с кактусом поближе к тусклому отблеску едва ли полной тоненькой дугой луны. ничего ей не помогает при тревоге, если честно. ни растяжка, ни тёплое молоко с мёдом, ни прослушивание любимых песен на плеере, ни чтение утомительных романов. даже просмотр чего-нибудь по телевизору уже не отвлекает — как бы не вернулась страшная бессонница. джихё надеется, что с синяками под глазами она будет всё ещё любимой для саны. и в силах справиться и пережить то, что собирается вокруг концентрированной бурей в стаканчике. стеклянная палочка для перемешивания раскололась и больно вонзилась между ребёр. — пробовала, потом не разогнулась. всё же, мои восемнадцать позади, — чонён рада, что джихё ей звонит. рада, что, кажется, она ничего не знает про семейную трагедию и разбитое сердце. и, наверное, она заслуживает узнать об этом, но только позже. по крайней мере, чонён хотелось бы считать их достаточно близкими, чтобы по мере своей готовности признаться, что с наён они не вместе. и что ей невероятно больно, неприятно и выть на стенку хочется от невозможности перелезть этот колкий этап сразу же. хотя, может быть, всем давно обо всём уже известно. кто-то не умеет держать язык за зубами, кто-то не умеет врать — со стороны найдётся тот, кто заметит. джихё же, наверное, заметила. — да что ты говоришь, — джихё тоже рада, что у неё есть чонён. может быть, они так часто болтают и даже не так близки в определённые периоды жизни, но между ними есть много общего. что-то необъяснимое вроде отличной химии, которая позволяет ладить друг с другом как будто с момента знакомства прошли чуть ли не десятки лет. джихё не знает, чем занималась чонён в свои восемнадцать лет, где была, чем жила и были ли у них шансы познакомиться не после переезда. чонён тоже не знает где была её чудесная джихё в прошлом, которое старательно заперто далеко-далеко. настоящая жизнь началась в сеуле — после побега от ужасного и неправильного. — да правду говорю, ты тоже знаешь, не молодеешь с годами! неужели, всё снова повторяется? снаружи чонён смеётся, а внутри разбивается кашлем и чувствует, как раздробленные остатки души распадаются от тряски, протыкают что-то снизу и поэтому кровь так жжётся. тревога закручивается в животе. учиться жить заново придётся в сеуле? — я предпочитаю об этом не думать, пока что, — джихё не думает о многом. а о чём-то думает без конца. о волнующейся наён, о её почти побеге и застрявшем в горле "потому что". потому что — почему? почему наён разбита, унижена и очень нервная, плохо выглядящая и очень нуждающаяся в помощи. и чонён тоже предпочитает не думать. и тоже очень нуждается в помощи. наверное, какой бы принципиальной и униженной она ни была, в наён и её привычной любви тоже нуждается. с мерзким отторжением при этом. — я тоже. но мы, наверное, с тобой были классными аджуммами. ходили бы на вязание или даже на рыбалку, да вообще попробовали бы все кружки и клубы "холлов для пожилых людей". — и ходили бы в пять утра на общую зарядку, — джихё подлавливает чонён и смеётся вновь. тревога слегка откатывается вместе с волнами на берегу. жалобно накатывает обратно, бьёт корявыми ветками по лицу, путается лезвиями-водорослями. — о, никакой зарядки, мы тогда уже точно будем очень старыми, — и всё равно, от этого никуда не деться. глупые шутки приводят чонён к одному и тому же. — будем сидеть в своём дворике и обсуждать все сплетни, что там эта молодежь навыдумывала. будем интернет-бабульками. наверное, зарядка и растяжка это же не плохо — плохо вертится сравнение без каких-либо оснований. чонён скучает по дому, по джихё и самое ужасное, по ощущению, что её ждут. по-настоящему ждут, с любовью и искренней радостью, а не потому что от привычки отказываться трудно, а момо хороша для интрижек, а не попыток выстраивать серьёзные отношения с наличием детей и бывшей жены. неизбежность напоминает ей о наён, любви и кольце, которое чонён забрала с собой всё равно. рука не поднялась оставить среди других вещей — их тоже скоро нужно будет перевезти. — я тебя заболтала и теперь хочешь спать? — джихё зевает сразу же, когда слышит зевок по ту сторону телефона. пожалуй, она категорически истощена и опустошена, но головой спать не хочет и не может. чонён знает, что никто её не видит, но мотает головой. никто её не заболтал, не увидел и ничего вообще не сделал. она пролежала все дни с момента приезда тут и только меняла места для слёз — в ванной, пока моется; на кухне, пока сынён готовит, пока она ушла на работу и оставила заботливо подогретый завтрак; на полу спальни, рядом с собачьими лежанками, потому что собаки тёплые и участливые, отвлекающие; на диване в гостиной, на ковре, возле электрического камина; в магазине под домом рядом с полками, где мелькнули любимые закуски наён. она хотела бы спросить про наён, чтобы болезненно утолить любопытство. всё-таки ей интересно и важно. — нет-нет, я всё ещё тут. расскажешь, как там дела у всех? джихё ловит расплывчатую просьбу и только подтверждает собственные догадки. то есть, ещё раз подкрепляет правдивой пометкой факт развода, потому что чонён до одури нежная, любвеобильная и никогда не упустит шанса в первую очередь спросить про наён и семью. ей же не нужны другие. чонён искренне надеется, что джихё не услышит как трудно даётся вопрос, как сложно спрашивать про всех. ей на всех сейчас очень безразлично — остальные справляются. чеён в своём океане, лишь бы не утонула, потому что помогать себе не научилась. дахён самостоятельная и обстоятельная, может быть, под руку с цзыюй, если их влюблённые взгляды не казались чонён излишне реальными. — вроде неплохо, — джихё зажимает телефон между плечом и ухом и надеется, что он не выскользнет из-за тяжести на пол и не разбудит сану. надо бы выпить чай с успокаивающими травами. надо бы сделать хоть что-нибудь, чтобы не переживать так и одновременно пережить всё. — виделась сегодня с наён. — и как она? что с ней? — в каком наён состоянии, как выглядит, насколько большие у неё синяки под глазами, сколько слёз вырыдала, куда она выкинула момо, после того прилива собственной ненависти и отторжения, как там она и её неумение держать любое событие за зубами? а зубы целые после драки с дахён? — с ней... — джихё не может даже подумать, как соврать. этого варианта вообще не существует, потому что наён в ужасном состоянии, выглядит ужасно, синяки бездонные и похожи на море, а ещё недавний прилив это её слёз дело. момо вроде не выкинута, но уже близка к поломке. естественно, всё разболтала и теперь это мучает джихё. зубы у наён целые. сердце не очень. и джихё тоже не особо целая после этого. — все хорошо, да? — нет. не хорошо, — джихё плохо, потому что её вообще-то не должно это волновать. но волнует, почему-то. — у тебя всё тоже так себе? чонён обезоружена, обескуражена и очень растеряна. ну ещё бы, наён, наверное, сразу же побежала жаловаться к джихё, как подружке. только вот почему к не самой поддерживающей и очень нежно-тонкой сане, которая точно умеет лечить разбитые сердца? почему не к момо, ради которой она столько наврала и изменила? почему ни к одной из своих других подруг? — ага, погано... — чонён смотрит в окно и ищет там с надеждой хотя бы маленькое отражение джихё. конечно же, её твердые слова и решения достаточно напугали наён и она решила действовать кардинально. чонён даже успела передумать за последние два дня, сдаться и попробовать ещё раз переосмыслить. она обязательно сумеет простить, может быть, спустя время, даже жить вместе. но не сейчас. не когда она должна взять ответственность подать ещё одно заявление в загс. — когда планируешь возвращаться из гостей? — когда перестану чувствовать себя так разбито или, может, когда наён будет вести себя взрослее. ну, никогда, знаешь. — ответственность за что? — о, она не сказала? — чонён чувствует поддержку и даже прилив издевательского превосходства. и любовь тоже чувствует, зная, что не может позволить себе так подло предавать наён и разбалтывать всё. это личное и только между ними двоими, ещё момо и, сто процентов, саной. — она сказала, что страсть между вами угасла, — джихё чувствует, что не ошиблась днём. не ошиблась в календаре сложных решений. — и поэтому эту страсть нужно на стороне искать, конечно, — чонён хмыкает и сдаётся. она разбита, уничтожена, не хочет быть сильной и думать адекватно. ей бы прорыдаться, наистериться и рассказать всё-всё, что тревожит. — ага, вот оно... — джихё сбивчиво болтает сама с собой и перекладывает телефон к другому уху. новой трещинкой проходит осознание, что она нарушает все собственные принципы и даже рабочую этику. фактически, вторая сторона конфликта уже сторонний источник и возможное обвинение в сговоре. ей не следует вызнавать по частям и через сбивчивые рассказы единую историю — никому не хочется помогать. никого не хочется разрушать. джихё крепко влипла. — что? — ничего, всё в порядке. чонён давится улыбкой. не в порядке вообще ничего и джихё тоже посвящена в историю, а ещё она по профессии адвокат и, конечно же, всё сложилось воедино. наверное, это даже не обидно? чонён боится предательства, ножа в спину и, никогда никому не признается, потерять последнее, чем дорожит. однажды она уже стёрла подчистую длинный период жизни, убила кого-то из прошлого и вообще пообещала, что больше так поступать не будет. ю кёнван бедная и разбитая, с разлитой кровавой рекой скулой и порезанными волосами — бежит по лужам, вязнет в грязи, спотыкается об зеркальный асфальт и погибает, умирает. чонён тоже умирает по-своему и не похоже на прошлые разы. — это она попросила тебя позвонить, да? — нет, наён не просила. я просто... — просто что? передай ей, что я ненавижу её, видеть даже не хочу и рада, что напугала до такой степени, что она аж к тебе побежала. ненавижу, ненавижу, ненавижу! пусть подавится своей сукой, а потом ещё одной, раз уж так хочется. чонён злится и громко для ночной душевной пустоты всхлипывает. трясётся от боли и ненависти, страха и истерики. она любит наён, обожает и ценит, желает свернуть шею за приченённую боль. и момо уничтожить желает, потому что если б не её собачья противная морда, всё сложилось бы иначе. конечно, исчезновение и отомщение не спасло бы от измен, чонён вполне чётко представляет, что это мог бы быть кто угодно. успокоение бы тоже не принесло. всё же, чонён совершенно не убийца. она жалобная, нежная и просто растерянно-потерянная. оставленная на лавке возле песочницы, пока хозяйка убежала домой, потому что позвали из-за темноты. почти как момо. в голове мстительно пробегает желание разрушить всё для наён — по черте на асфальте цветным мелком разделить их общий дом, каждую чёртову вещь и пространство, время и мысли. поделить бедных детей, как будто они вещь, чтобы время было ровно по секундам, с запретом приближения для момо. и для момо вообще особенные условия, потому что для неё в графе требований через наён было бы проще выстрелить себе в висок. будка во дворе и собственный ошейник, милый поводок и пусть наён возится с ней каждый чётный день месяца. — стой, — она дрожащим голосом просит и почти что шепчет. — не говори, ладно? не передавай ей ничего. и что звонила мне не рассказывай. чонён же не такая. может быть, и слабая, покинутая и очень-очень уязвимая — но не подлая. ей самой больно думать о чужих страданиях. ей больно представлять, как она вечно видит наён и момо рядом в доме, часть которого под линейку для мести хочет в одном из сценариев будущего отсудить при помощи джихё. как она сама себя зачем-то вяжет цепями к причине боли. ей бы от наён отвязаться побыстрее и менее болезненно, а не так как сейчас злобно, нервно и с желанием кому-то нос разбить. это только наитие от злости и истерики. это только раздражение и усталость. ведь так? — и не собиралась, — джихё стыдно. до боли стыдно, что о ней так думают. ей чонён важна и нужна, никто ведь ни о чём не просил. — о чём она тебя попросила? сколько денег предложила? я дам в два раза больше, если ты согласишься отказаться от её предложений. джихё замирает и ей теперь по-настоящему страшно. с друзьями о деньгах почти не болтают, наугад выбирают карту под столом, выписывают чеки после игры в камень-ножницы-бумага, дарят на праздники не конверты. с друзьями никогда о рабочем не разговаривают — может, только обсуждают сплетни и глупых работников, но не так. — я не могу. рабочая этика, понимаешь? — понимаю. но так что? мне до чёрта адвокат, хё, мне нужна ты как подруга, пойми это, прошу. я заплачу, правда заплачу в два раза больше, только скажи ей, что откажешься представлять её в суде. — я... — джихё не знает, может или нет. она всемогуща и на рабочем месте готова беспринципно защищать того, кто пришёл, даже не интересуясь второй стороной и пространственными деталями, не имеющими отношения к делу. но сейчас она не на работе. и личное и с делами не смешивает. с друзьями о деньгах и работе — никогда и ни за что. — ты. — я с тобой дружу не ради денег, слова свои обратно забери. и я тебе поэтому и звоню, как твоя подруга, которая готова оказать поддержку. — а с наён что? со мной по любви, а с ней по расчёту, так что ли? — чонён продолжает плакать и не сдерживает язвительность. джихё милая, нужная, но тоже бесячая, потому что робкая, сомнительная и нерешительная. идиотка. — с ней... сложно всё. — ага, и ты туда же. она так себе момо завела, потому что ей можно пообещать, а она и поведётся, всё сделает, вот и классно. и ты такая же. с меня моральное и для кармы что-то там небесное, с неё денег и результаты в послужной список. джихё готова расплакаться от раздирающих и шипящих всхлипов по ту сторону. она уже задыхается и руки дрожат, ей бы остановить время и никогда не сталкиваться с адвокатской практикой семейных дел. и каждую счастливую семью считать бы одинаково счастливой, а каждую несчастливую по-разному рассчитывать и никогда ничего не смешивать. никогда и ни за что — сейчас это приводит к катастрофе дел сердечных. она не успевает осознать при чём тут момо вообще. почему именно момо. джихё задерживает дыхание, чувствуя, как под кожу остро влезает нож — теперь всё понятно. теперь всё сложилось воедино. под скол в паркете идеально подошла пуля, вложенная ровно в дуло пистолета, который когда-то мелькнул в правой руке дахён. а она недавно дралась с наён, а потом первая бежала к цзыюй после поездки в больницу. — нет-нет-нет, остановись. прошу тебя, молчи. она мне не предлагала ничего. чонён тоже замирает. истерика спадает с ног кандалами, которые почему-то размера на три больше, чем она сама. — а что тогда она хотела? — мы не смогли договориться, пока что, — джихё искренне надеется, что наён просто не попросит о второй деловой встрече. чонён искренне хочет, чтобы наён попросила её вернуться. она бы прибежала сразу. как послушная собака.

***

для момо даётся это тяжело. смотреть в глаза сане — и видеть в отражении саму себя. такую же маленькую, униженную и забитую, потрёпанную и совершенно не отдохнувшую. видеть в себе остатки мины ещё страшнее. — ты вообще как? — сана вкусно пахнет, потому что любит надушиться по поводу и без. в идеально выглаженной юбке и с покрасневшими коленками без шрамов и синяков. счастливая и сияющая. вся целая, без новых душевных ран и царапин. может быть, слегка схуднувшая, но последние несколько недель всем дались тяжело. "хуево, сана. и ты отлично это знаешь" — у момо язык не поворачивается сказать правду. соврать тоже не выходит, потому что врать сане это как предать их дружбу и связь. у момо ничего не поворачивается и она сдаётся. поблекшая, пахнущая всем, что только связано с наён, шампунями, бальзамами, духами и даже помадой с неподходящим оттенком, пришедшая из её дома и с иступлённой надеждой, что долгожданная встреча обязательно всё изменит. хотя бы придаст сил или принесёт долгожданное искупление. после того, как мина умерла, они с саной вдвоём никогда не встречались вот так. и в карты даже больше не играли, потому что землетрясения перемен опрокинули столы, ветер страданий разбросал карты и чёрная кошка пробежала везде, где только можно. — справляюсь, — момо слабо кивает. — слушай, давай так, ты сейчас наврёшься, а потом скажешь всё, как есть? — сана нежная до одури, счастливая и тёплая на ощупь, когда перебирает чужие пальцы в своих. она гладит каждый маленький порез бледной ниточкой, линии судьбы, любви и жизни и что там ещё, и момо сдаётся. вдыхает поглубже и хватается за руки напротив, как за спасение. сана сияющая и цветная, наполненная и по ту сторону — момо бледная, бесцветная, на ней столько пепла страданий, что она почти слилась с мёртвенной бледностью фарфора. наверное, если обернуться, то уже никогда не оторваться от давно знакомых рук. мина давит на плечи и подталкивает в противоположную сторону. —мне, наверное... надо тебе кое-что сказать? момо колеблется и замирает на собственной бесцветной половине. мина бы ни за что не потянула её в могилу и не обрекла бы на страдания. момо вдыхает глубже и тянет за руки саны себя вперёд. задыхается, готова заплакать и стесняется — ей ярко, ей непривычно и очень непохоже на то, в чём она существовала последние недели, погружённая в бесконечную тревожность и сны, в которых умирает от рук чонён. и от своих тоже умереть хотела, если честно. всё думала перед сном о том — какого это? что там после этого бесконечного после? больно ли и существует ли загробный мир? в этом мире она уже никогда не признаётся, даже самой себе. когда разглядывала фарфоровые фигурки и обдумывала, где хранится теперь пистолет, из которого застрелилась мина. в конце концов, даже если как вещдок в полицейском участке после всех процедур и освидетельствований, то новый найти не составит труда. её уже радостно обещала застрелить дахён — украсть, попросить, что угодно, он тут, в своей-чужой руке, прислонённой к виску. осталось только все-ничего — решится. второй пистолет хранится где-то у чонён. в руках, в коробке, может, замотанный трижды ненужной футболкой, чтобы сымитировать глушитель, потому что когда это понадобилось сделать. он тоже существует — она видела. тоже направленный в неё, может быть, и сквозь. сейчас даже есть весомая причина целиться прямо в сердце, в живот, в лоб. она вспоминает лежащую на полу мину. её охладевшее тело, которое почему-то казалось ещё тёплым внутри. с разбитым виском неровным сколом — как будто уронили чашку и она осталась, в общем-то, целой, за исключением фигурной трещинки. с подтёками крови по щеке и волосам, в ухе и даже на плече, когда стало уже слишком поздно. момо дурно, тошно и бледно — она скучает, до безумия скучает и тянется куда-то туда. если бы вдалеке было хуже, мина не стремилась бы куда-то? момо смотрит на то, как сана склоняет голову вбок и гладит по рукам. терпеливо ждёт на своей цветной стороне, где пахнет дышащая жизнь, бьётся что-то за спинами галдящих людей. все занимаются своими делами, что-то пьют, переставляют, одеваются, дышут, бегут и спасаются. застрелиться всё-таки больно. гарантированно, если рука не дрогнет. но у момо же дрогнет — она представляла, как кинется под машину где-нибудь в центре. чтобы и много, и чтобы навек. даже почти что решилась, на одном из светофоров с пустой головой метнулась на такую же пустую дорогу с мыслью, что просто перебежит на другую сторону. как бы для оправдания. испугалась чужого крика из окна и режущего ветра пролетающей машины — на второй белой полоске зебры остановилась. никаких хищников саванны не появилось, кроме жгучего стыда, пока она переходила уже на зелёный сигнал. из момо самоубийца получилась бы отвратительная. ни сил, ни решительности, ни даже достойных причин. что считается достойной причиной момо так и не придумала, когда перечитывала новости о прыжке с моста из-за неразделённой любви. или о прыжке с многоэтажки из-за огромной кучи долгов. когда вспоминала мину, её семейную жизнь и каждую воплощённую мечту. нож в живот тоже больно. потому что момо боится лезвий, инородных тел внутри и, главное, сильной потери крови. долго, неравномерно, без гарантии — резать вены тоже не настолько скоропостижно. придётся прилагать силы, а ударить себя это выше собственных сил, инстинкты самосохранения, немного разумности и остальное. она не увлекается птицами, у неё нет замечательного орнитологического атласа — она не носит очки и никогда не жила в дэрри, штат мэн. момо боится всего на свете — и потерять себя ещё больше. может быть, она не настолько сильно хочет умереть, сколько наконец-то быть нужной для наён. перед тем, как разойтись днём, успели даже поссориться. и это не так плохо, чтобы аж до слёз, но тяжёло на сердце от сказанных в сердцах слов. потому что наён злилась искренне и до сконцентрированного в зрачках сияющего безумия. хваталась за чужие плечи и кидала в любую поверхность, как ненужную игрушку. шипела с угрозами, что если момо будет так себя вести, столько позволять в отношении в её детей, то вылетит отсюда и никогда не вернётся. для момо не нужны дети — ей бы самой освоить первичные рефлексы и научиться пространственному и критическому мышлению. ей бы перешагнуть неловко этот хватательный рефлекс, из-за которого вцепилась в наён, как в последнее из внешнего мира. для момо нужнее быть просто любимой и не такой брошенной — ненужные дети приложатся с возрастом и временем, полюбят её, даже если от безвыходности, потому что с наён придётся жить и разделить всё, что ей принадлежит, связано или находится рядом. — так что же ты хочешь мне сказать? — сана тянет чуть сильнее, улыбается и думает, что ей бы стоило быть более терпеливой. за время, пока они не виделись, столько изменилось. даже она сама поддалась неизменному течению времени и, больше не хватаясь за берега, проплывающие лодки и буйки, оказалась в незнакомом для себя месте. чеджу стал иным и непривычным — не таким шумным, тянущимся и живущим в празднике. с более дымным воздухом и менее ярким солнечным светом от приближающейся осени. сана даже не знает, сколько по-настоящему прошло времени с момента смерти и почему она не заметила, как вот-вот и закончится тепло, море станет пенистым и колючим, птицы запоют другие песни и асфальт будет темнее от слезливых дождей. сана вглядывается в глаза момо и не видит в них блеска, кроме кукольного глянца. момо совсем не похожа на близкую осень и напоминает разбитую у виска мину. только без крови. — знаешь... у меня сложности в отношениях.