Жизнь бьёт ключом

Какие запахи вам нравятся? Возможно, терпкий запах коньяка, нежный аромат клубники или же приторный ванили? Есть извращенцы, любящие что-то по типу запаха краски, табачного дыма, штукатурки и прочего. Я отношусь к этим извращенцам. Наш любимый подъезд не пахнет мочой и сигаретами, я не могу описать того запаха, что стоял в нём. Каждый сантиметр бетонных стен пропитан воспоминаниями, красочными событиями моей жизни. Тут я впервые взял в рот сигарету, отданную мне Сашей. Даже, — господи, как банально и мерзко, — мой первый поцелуй произошёл тоже здесь, на восьмой ступеньке девятнадцатого этажа. Тут собиралась местная гопота частенько. Старые мужики, которым под полтинник, тоже выходили сюда покурить, стряхивая пепел в банки из-под солений. Многие бабушки с презрением цокали, стоило им увидеть кого-то, сидящего на ступеньке. А некоторые, самые проворные и наглые, устраивали взбучки, скандалили и, чуть ли не с кулаками, выпинывали нас отсюда под грязные ругательства. Подростков особенно не любили, и я не понимаю почему, ведь самое страшное, на что мы способны — нарисовать на стене хуй. Так-то, люди мы безобидные, просто дамы пожилого возраста имеют другое восприятие на этот счёт. Я уронил потяжелевшую от мыслей голову на прохладную стену. Слегка не рассчитал силу, поэтому неприятно ударился, почувствовав несильную, но жгучую боль в правой стороне головы. Бетон приятно охлаждал скулу, пытаясь успокоить мои странные и спутанные мысли. Состояние было сонным, без понятия, что повлияло на это: усталость, или же количество таблеток, выпитых мною. О нет, это совсем не те таблетки, о которых вы подумали! Я просто выпил четыре таблетки обезболивающих, надеясь, что они помогут повлиять на мой ураган мыслей в голове и успокоить дурную голову. Однако, эффект был верным лишь наполовину, — я действительно успокоился и расслабился, однако вырубало меня на ходу. Я достал из кармана осенней куртки ключ. У большинства связки ключей выглядели весьма элегантно: ключ от квартиры, от офиса, от подъездной двери и, конечно же, какой-нибудь очаровательный брелочек. Я же таскал только один лишь одинокий ключ от входной двери квартиры, имея высокий риск потерять его в любой момент. Я провёл ключом по шероховатой поверхности стены. Царапины стали виднеться на ней, пока я старательно вырисовывал сердечко. Закончив, я не высоко оценили свой талант к живописи, ведь если глянуть со стороны, то совсем не понятно: сердечко это или жопа. Я тут же усмехнулся своим мыслям и, зачем-то, нарисовал в самом центре сердца большую букву «А», прекрасно понимая, чьему именно имени она принадлежит. Я бессмысленно мазал взглядом по своему рисунку, а после выдал истерический смешок, пряча лицо в собственных ладонях. Подушечки пальцев сильно надавливали на глазные яблоки. Перед плотно зажмуренными веками я видел цветные искры и незамысловатые рисунки. Этот калейдоскоп мне всегда нравился и казался невероятно красивым, ведь природа смогла создать такой чудный организм человека, что он способен увидеть весьма необычные и яркие рисунки даже через закрытые глаза! Не раскрывая глаз, я заметил, а, скорее, почувствовал, как кто-то опустился по левую сторону от меня. Да, ступени грязные, пыльные, затоптанные и покрытые тонким слоем пепла, но я не был единственным кретином, который уселся своей задницей на всё это безобразие. Помимо меня, на это грязное местечко уронил свою жопу ещё и Поз, закуривая сигарету. Не электронную. Я усмехнулся, заметив в его руке никотин, завёрнутый в бумагу. Кажись, прежний Димка стал возвращаться. Что ж любовь с людьми делает, а! — Не наркота? — Решил на всякий случай удостовериться я. — Не, — он покачал головой из стороны в сторону, выражая отрицательный ответ. Мы одновременно подняли головы, услышав звук открытия двери откуда-то сверху и приближающиеся к нам шаги. Сразу в голове промелькнула мысль о том, что это один из жильцов дома, однако, опровергнув общие с Димой ожидания, нашему взору явилась Саша. Она, не сказать, что шокировано, скорее непонимающе и слегка удивлённо взглянула на нас, но в следующее мгновение уже спокойно кивнула в качестве приветствия и села на одну ступеньку выше нас с Позовым. — А ты тут чё? — У Ленки была. Между нами повисло напряжённое молчание, схожее с грозовым облаком. Каждый из нас таил в себе маленькую тайну, которую боялся раскрыть хоть кому-то. Чувство недосказанности давило на каждого из нас, как весь вес океана на бедного и несчастного водолаза. Мы не знали, как вернее было бы рассказать о своих неприятностях в жизни, и вопрос: «а стоит ли вообще этим хоть с кем-то делиться?» стоял ребром. Я испытывал не то, что боль, скорее тяжесть. Терпеть не могу недомолвки и, так называемые, «замятые» конфликты. В моём понимании, нужно абсолютно всегда решать все проблемы и сложности через разговоры, а не игнорирование и бессмысленные обиды. Однако смелости у меня на это не хватало, как ни странно. Сейчас я был действительно заинтересован тем, чтобы узнать, что расстраивает моих друзей, позабыв о своих проблемах. — Он мне снится постоянно, — хрипло прошептал Дима, делая очередную затяжку. Мы с Сашей молчали, смиренно ожидая, что парень скажет дальше. — Не могу уже. Постоянно перед глазами вижу. Я понимающе кивнул, бросив взгляд на букву «А» на стене. Я колебался в сомнениях, стоит ли рассказывать друзьям о своих чувствах к Арсению Сергеевичу? С одной стороны, мне нет никого ближе Саши с Димой, а с другой, я боюсь говорить на эту тему с кем-либо. Потребность в том, чтобы высказаться оказалась сильнее, поэтому я стряхнул пепел в банку из-под огурцов каких-то, сделал глубокий вдох, и на выдохе выпалил: — Я в Попова влюбился, — и тут же затянулся, опустив взгляд. Смотрел куда угодно, но только не на лица друзей, уже поменявших эмоции на них. Мы замолкли. Дима перестал курить, Саша перестала теребить пальцами край кофты, а я молча продолжал втягиваться дымом, травя свой организм. Признаться честно, я чувствовал дичайшее отвращение к самому себе и мерзкое чувство вины перед мамой. Я — гнилой человек. В жизни сделать ничего не могу, одни алкоголь да сигареты. Я не занимаюсь саморазвитием, забиваю хуй на учёбу, не добился в жизни совсем ничего. Ни в спорте, ни в тех же самых книжках. Вопрос: «зачем я вообще живу?». Ответа найти я не мог. Опять-таки, суицидальных мыслей у меня не было, но я всё продолжаю и продолжаю тонуть, а как только пытаюсь всплыть наверх, моя кровь бурлит, а тело немеет. Я никто, и именно этот фактор меня травит изо дня в день. Если бы мама знала ещё и о моих чувствах к её коллеге, то, наверняка, огорчилась бы. Как же стыдно… — Вы ахуели? — Возмутилась Потёмкина, и мы с Позом оба обернулись на девушку с вопросительными выражениями лиц. — Чё вас на мужиков за тридцать тянет? — Арсению Сергеевичу двадцать семь, вообще-то, — поправил я подругу. — Ладно, — девушка промолвила это куда тише, положив локти на колени. Она протянула руку ко мне и выхватила из пальцев сигарету, затягиваясь. Я не был сильно против, если хочет, пусть берёт. Это ж моя любимая Сашка. — Я с Тасей засосалась. — Рассказала свою тайну подруга, наморщившись, и выдохнула сигаретный дым прямо мне в макушку. Подожженный конец мелькал в темноте. Атмосфера не была давящей, ведь теперь, когда каждый из нас рассказал о своих сложностях, мы стали ещё на ступень ближе, хоть и казалось, будто ближе некуда. Мне нравился тот уровень доверия, которым мы владели. Я слишком сильно люблю этих двоих. — Когда? — Выкинув окурок в банку, спросил Позов. — Когда я… — Потёмкина замолкла, не желая продолжать. Мы все дружно пообещали забыть ту ситуацию, и вспоминать никто желанием не горел. Так что мы с Димой одновременно кивнули, говоря этим жестом, что поняли, о чём конкретно говорит подруга. Саша нам благодарно улыбнулась и продолжила свою историю. — Ну, в общем, я увидела её в клубе, первая подошла и набросилась с поцелуями. Не контролировала себя. — Девушка пожала плечами и грустно улыбнулась. Мне стало плохо на душе от её улыбки. В изгибе губ я видел столько отчаяния и настоящей боли, что чуть с ума не сошёл в ту же минуту. Знаете, ни один порез, ни один ожог, ни один ушиб не сравнится с той болью, что я испытывал, видя печаль на лицах Димы и Саши. Мне кажется, что я никогда не смогу описать тех чувств, что испытываю к ним. Невероятная любовь, желание защитить, трепетно обняв. Я являюсь опорой и поддержкой для них и в самом начале нашей дружбы я пообещал… Я никогда и ни при каких обстоятельствах не сделаю им плохо.                               *** И я вновь делаю вид, будто всё хорошо. Улыбаюсь маме, испытывая навязчивое чувство вины и стыда перед ней. Я опозорю и разочарую её, если Майя узнает о моей влюблённости в учителя. Я вновь заперся в комнате, включил ноутбук и создал очередной вордовский файл. Это единственное, что спасало меня в последнее время. Блюдо наполнялось новыми окурками, в моей комнаты висело тяжёлое облако табачного дыма, а прокуренные вещи несли мерзким запахом за несколько километров. Его глаза не просто зеркало души, — это окно в его внутренний мир. Я прежде не встречал человека с таким выраженным оттенком. Одного взгляда в радужки его глаз хватает, чтобы тут же почувствовать холодок, пробежавший по телу. Холод этот исходит из глубины чёрных зрачков, сравнимых со звёздным небом. Тысячи огней мерцает в его глазах, стоит мужчине взглянуть на любой источник света. Волосы его никогда не были красиво уложены, они вечно непослушно торчали в разные стороны. Я каждый раз нелепо пялюсь на уроках физики на учителя, внимательно следя за тем, как он теребит свою тёмную чёлку, спадающую на лоб. Его улыбка — история отдельная. Каждая складочка, каждая морщинка выражали то сияние, что исходило изнутри него. Когда мужчина улыбается искренне, его истинные эмоции выражаются прямо на лице. Зрачки расширяются в разы, губы легонько подрагивают, а морщинки у глаз тоже изгибаются в виде миниатюрных улыбочек. Мои руки потряхивает каждый раз, стоит его басистому смеху заполнить собою всё пространство. Я так люблю этого мужчину. Блюдце, выступающее в роли пепельницы, полетело прямиком на пол. Я услышал характерный звук разбитой посуды, от которого на душе стало легче. Несколько крупных и тысячи крошечных, незаметных человеческому глазу, осколков разлетелись по всей поверхности пола. Мне стало лучше. Дыхание постепенно приходило в норму, пока я вглядывался в раскиданные окурки и пятна пепла на ламинате. Действие было необдуманным, но всё равно правильным. Шёпот дождя за окном приятно ласкал мне слух. Тучи унылым куполом висели над городом. Меня позабавило сложившееся обстоятельство: жизнь настолько банальна и предсказуема, что предпочла передать моё состояние через погоду. Как в дешёвых романах из ларьков, ей-богу. Совсем не обдумывая своих действий, я просто накинул куртку и выбежал на улицу. Макушки деревьев складывались почти вдвое, последние оставшиеся листья с лёгкостью отрывались от ветвей и улетали вдаль. Они отпускали ветки. Они могли отпустить, а я не мог. И лишь эта мысль заставляла меня двигаться по направлению к определённому дому. Мысли отсутствовали, как и какие-либо эмоции. Мне было плевать, — я лишь плёлся, чувствуя, как в ногах хлюпает вода. Чёлка неприятно прилипла ко лбу, однако я старался не акцентировать на этом особое внимание. Просто шёл, наслаждаясь шумным ветром, который, казалось, пробирал до самых костей и ледяной водой, которая имела цель: намочить не только мою внешнюю оболочку, но, кажется, внутреннюю в том числе. Не помню, как добрался до нужной мне квартиры, даже не замялся в нерешительности, когда надавил на кнопку звонка. Я провёл путь от дома до квартиры Арсения Сергеевича в пустых размышлениях, которые мне не дали совсем никакого результата. Я смиренно ждал, пока мужчина мне откроет, параллельно давая себе обещание, что если физик меня не впустит, то я буду сидеть на лестничной площадке, пока он не сжалится надо мной. Дверь распахнулась, заставив меня отшатнуться чуть назад, и опровергла мои ожидания. Попов стоял передо мной в своей домашней одежде. Истинные его эмоции снова были спрятаны глубоко в глазах, но я не мог их лицезреть, ведь радужки были скрыты под толстыми линзами очков. Я не люблю очки на нём, как бы сексуально учитель с ними не выглядел. Нет, дело отнюдь не в его внешности, я желал видеть одно, — его настоящего. Не искусственное и лицемерное тело, а истинного Арсения, который спрятался глубоко внутри, в мешочке под названием «душа». Картина была жалкой. Я стоял перед учителем, нервно перебираясь с ноги на ногу под его изучающим взглядом. С меня капала вода на грязную плитку подъезда, лицо горело алым, а под глазами было мокро от слёз и капель дождя. В обуви с противным звуком хлюпала вода, которая мне уже порядком поднадоела. — Ты чего тут? — Нахмурившись, спросил у меня мужчина. Ещё перед тем, как выйти из дома, я принял решение — быть откровенным. Но для меня откровения никогда не проявляется в словах. Лишь действия способны доказать определённые реплики и обещания, чтобы они не казались пустыми. Я в два шага преодолел расстояние между нами, схватил физика за ворот растянутой футболки, наплевав на грязь своих кроссовок и чистый пол в его квартире. Тяжело дыша, с грубостью и, непонятно откуда взявшейся силой, я впечатал мужчину в стену. Я заметил лёгкий испуг и недоумение в холодных, подобно айсбергу, глазах. Мне хотелось видеть настоящие, живые и чистые эмоции, поэтому, отпустив одну руку с ткани его футболки, я аккуратно снял очки с лица Попова и положил их на рядом стоящую тумбу. Шея учителя дёрнулась от сглатываемой слюны, и я усмехнулся, заметив подобную реакцию. Глаза не скроют ничто. Я вижу его насквозь. Я положил мокрые и ледяные ладони на его скулы, приблизился ближе и провёл кончиком носа по его шее. Я чувствовал учащённое дыхание, чувствовал напряжение его тела, чувствовал грубые ладони на своей талии. Мне нравились испытываемый мною ощущения, и я знал, что Арсений тоже получает удовольствие от происходящего. Он сам ещё не понял этого, однако я точно знал, что ему нравится. Мужчина пах просто невероятно. Не хотелось отстраняться ни на секунду, настолько мне приятен аромат, исходящий от его кожи. Настоящий, родной запах. — Арсений, — ласково прошептал я, оставляя чуть влажный поцелуй на крепкой шее. Я упал в его объятия, расплываясь в них, вмиг позабыв обо всех сложностях и принципах. — Я так устал. Устал любить тебя… Я отстранился, глядя пьяным взглядом в голубые глаза. Глядя в душу. Мои руки выглядели так правильно на его скулах. Он прижал меня ближе к себе, призывая к действию. Я осторожно разгладил его напряжённые брови, успокаивая своими движениями. Слёзы без остановки бежали из моих глаз, заставляя меня видеть сочувствие в его глазах и совершать всё более необдуманные поступки. Мои губы аккуратно коснулись его. Я почувствовал яркую вспышку чувств, вмиг накрывших нас и заточивших в вакууме любви. Мои действия были острожными, ненавязчивыми. Сквозь плотно закрытые веки сочилась солёная вода. Тепло исходило от каждого действия Арсения, — от его ласковых рук, от его жарких губ, от его пылающей груди. Мне хотелось раствориться, превратиться в лужицу и лежать маленьким озерцом у его ног. Я стал неторопливо шевелить губами, создавая звонкие и неприличные причмокивания, которые разносились по всему помещению. Тишину нарушали лишь они и стрелка часов, бившая посекундно. Попов прижал меня ещё ближе к себе, сжал в объятиях так крепко, что я не мог позволить себе сделать и вдоха. Его губы были всё более настойчивыми, движения всё более требовательными, а дыхание всё более горячим. С разрывавшимся сердцем, я отстранился от желанных и горячих губ, делая рваные глотки воздуха. Я уже не стесняясь плакал навзрыд, чувствуя успокаивающие поглаживания на своей макушке. Моя голова упала ему на плечо, руки кольцом обхватили крепкую спину. Белая футболка мокла от слёз и воды дождя. Мой нос лежал в ямочке меж ключиц, продолжая вдыхать сладкий аромат. Мы просто грели друг друга в объятиях, я старался не думать ни о чём, ведь прекрасно осознавал, что вот-вот этот момент завершиться, сохранившись лишь в моих воспоминаниях. Я отскочил от Арсения, словно ужаленный. Мои опухшее от слёз глаза нервно бегали по строгим очертаниям лица человека, что вызывал во мне все самые светлые и одновременно тёмные чувства. Любовь — чувство двоякое. Сладкое и горькое. Чёрное и белое. Светлое и тёмное. Это вечные качели и удержать баланс на них невероятно сложно, удаётся это сделать лишь единицам. — Я люблю тебя, — хриплым голосом прошептал я напоследок и выбежал из квартиры, разочаровавшись, что Попов не побежал за мною следом.                               *** Девушка выглядела скверно. Не подумайте, я совсем не пытаюсь унизить Сашу и выставить её внешность ужасной. Совсем нет, просто её опухшее глаза с потрескавшимися капиллярами говорили сами за себя. Взгляд казался пустым и безразличным ко всему окружающему. Я бы помог, если бы сам чувствовал себя хоть чуточку лучше. Дома находиться стало невыносимо. С мамой у нас, конечно, замечательные отношения, но каждый уголок, как ни странно, напоминал именно о нём. Не хотелось впадать в воспоминания, дышать тем запахом, каким дышал пару часов назад. Надо отпустить. Не забыть, отпустить. Поэтому я остановился у Саши, хотя бы на ночь. Её кровать казалась мягче, чем моя, стены украшены множеством постеров и фотографий, в том числе наших общих. Она заботливо сушила полотенцем мои кудри, не начиная разговор. — Что произошло? — Всё же спросила у меня Саша, продолжая вытирать мои волосы. Я больше не мог выдавить ничего из своих глаз, ни слезинки обронить не получалось. Лишь частое дыхание напоминало о нежном соприкосновении губ и тяжелой влюблённости. — Мы поцеловались. С физиком. — не церемонясь, ответил я, ведь не видел никакого смысла в недомолвках и тайн. Потёмкина замерла, кажется, сочувствуя мне. Я любил эту черту характера в ней, — она не будет допрашивать, сразу всё понимает, успокаивает в крепких объятиях. Саша наклонилась и зарылась носом в моей макушке. Она обхватила мою грудь руками, обнимая со спины. Я снова почувствовал твёрдый ком в горле, однако влага, почему-то, не появлялась в моих глазах. — Всё наладится, милый. Вместе мы справимся. Я тебе обещаю.