Жизнь бьёт ключом

Утро добрым не было. Вернее, возможно и было, но мне так не казалось. Глаза неприятно щипало, стоило только распахнуть их. Полагаю, зря я вылил столько слёз вчера, поскольку сегодня чувствую себя просто отвратительно. Напряжена была каждая мышца в моём теле, а мозг, наверное, прыгал да крутился в воздухе внутри моего черепа, потому что по-другому я не могу объяснить такую ужасную боль в голове. Ни одно похмелье не сравниться с той тяжестью состояния, что я испытывал сейчас. На груди я заметил светлую макушку Саши. Она крепко обнимала меня, кажется, ещё летая в своих снах. Я счастливо улыбнулся и просунул руку под подушку, в поисках телефона. Тринадцать пропущенных от мамы, восемнадцать от Арсения Сергеевича. Арсений Сергеевич… События вчерашнего дня мелькнули яркими картинками. Стало неловко от осознания произошедшего. Усугубило ситуацию воспоминание о том, что я просто банально убежал. Проявил слабость, показал себя во всей красе, молодец, Антон. Всё не по-людски идёт, почему-то. Где эротичные поцелуи, постельная сцена в лунном свете, сладкий сон в обнимку и вкуснейший завтрак в кровати? В фильмах, по крайней мере, всегда так складывается. Я острожно скинул с себя Сашу, порадовался, что не разбудил её. Осушил стакан прохладой воды, стоящий на письменном столе, и подошёл к окну, разглядывая пейзаж на улице. Усталый, грустный город. Редкие прохожие сновали туда-сюда, машин было ещё меньше, а дождь оставлял прозрачные бусинки на стёклах. Я следил за двумя стекающими капельками, мысленно болея за ту, что бежит справа. Однако к финишу пробежала левая, впадая в другую, свою сестру. Я усмехнулся своему резкому падению в детство. Набрал номер мамы, прислоняя мобильник к уху и слушая размеренные гудки. — Антон? Её обеспокоенный голос меня расстроил. Я представляю, как сильно волновалась мама за меня, мысленно лишь понадеялся, что она не провела всю ночь, как на иголках, раздумывая над моим местоположением. Я испытал навязчивое чувство вины, ведь это было проявление эгоизма — я настолько был увлечён своим подавленным состоянием, что совсем забыл о переживаниях матери. — Антон, ты где был? Почему трубку не брал? Ответить получилось не сразу. Прежде я унял дрожь в голосе, попытаться проигнорировать тугой ком в горле и расплывшийся мир, из-за влаги в моих глазах. — Мам, прости, — это было простое слово, но я вкладывал в него огромнейший смысл. Я просил прощения за всё: за то, что разочаровал её, за то, что был влюблён в её друга, за свою плохую учёбу, наплевательское отношение к жизни, за то, что заставил переживать женщину обо мне. — Я был у Саши, извини, забыл предупредить. — Господи, ну сказал бы хоть! Я же волнуюсь, Тош. Давай, жду тебя дома. — Прости ещё раз. Скоро вернусь. Я отключил вызов и бросил телефон назад на кровать. Чьи-то тонкие руки аккуратно обхватили меня со спины и сжали в объятиях. Я улыбнулся, прекрасно понимая, кто являлся обладателем этих самых рук. — Ты чего? — Спросил я у подруги, кладя свои ладони поверх её. Мне нравилась наша дружба — такая правильная, мы можем делать абсолютно, что вздумается. Нет каких-то косых взглядов на то или иное действие, меня это радует, поскольку о никаком романтическом подтексте и речи быть не может. Просто слишком близкая дружба. — Дурак ты, Тошка, — хихикнула она и чмокнула меня в щёку. Я взглянул на неё непонимающим взглядом, сразу же надув губы от такого прозвища. — Я любя, не дуйся. Но ты всё равно дурак, потому что вечно бегаешь от Попова и ещё… Сашину речь прервал дверной звонок, разнёсшийся своей мелодией по всей квартире. Девушка глянула на меня. Не успела подруга подойти к двери комнаты, как она распахнулась и на пороге появилась её мама. Татьяна улыбнулась мне и кивнула в качестве приветствия, затем обратившись к дочери: — Саш, тут к тебе, — а после оставила нас наедине. Мы переглянулись с подругой. Я чувствовал некую тяжесть в желудке. Не знаю, было это от моего недосыпа и отвратительного ощущения тошноты, или же, так называемое, «плохое предчувствие». Но что-то глубоко внутри меня подсказывало, что произойдёт кое-что не очень хорошее. Кое-что, способное разделить жизнь на «до» и «после». Я не прогадал. В комнату медленным и неуверенным шагом вошла Тася. Она обвела своим скромным, полным вины, взглядом нас двоих и закусила нижнюю губу. Девушка крутила и перебирала кольцо на среднем пальце, совершая это действие так нервно, что я сквозь её внешний вид ощутил все стресс и волнение, испытываемые ею. — Привет. Потёмкина всегда действовала под одному шаблону: выкинуть и забыть, прихлопнуть, словно надоедливую муху. Девушка просто подошла к Тасе, толкнула её в грудь и была готова закрыть перед бывшей девушкой дверь, однако та в последнюю секунду схватила её за край, рискуя своими здоровыми пальцами. — Просто выслушай меня! Саша замерла, уставившись в глаза Тасе. Я видел, как она тяжело сглотнула ком в горле, видел глаза, будто покрытые стеклянной оболочкой, подобно куколке — они не выражали совсем никаких эмоций, но в глубине тёмных зрачков я видел глухую боль. Мне жаль. Правда жаль. Жаль, что я не смог ничем помочь, жаль, что я сделал недостаточно, жаль, что девушка испытала весь тот груз ужаса. — Озвучь хоть один весомый повод делать это, — дрожащим голосом ответила подруга. Я не хотел вмешиваться, однако и не был намерен давать Тасе в очередной раз сломать девушку, поэтому подошёл к Саше и опустил грубую ладонь на её хрупкое плечо в жесте поддержки. — Я люблю тебя, — спустя долгую паузу ответила Тася. Капилляры её синих глаз потрескались, окрашивая склеру в нежно-розовый оттенок, радужка стала ещё более яркого синего цвета на фоне более цветного белка глаза, передавая внутреннее настроение девушки. По гладкой, будто фарфор, щеке тоненькой дорожкой пробежала слеза, оставляя за собой влажный след. Меня смутило, что я стал свидетелем этой драмы, поэтому я поспешил ретироваться на кухню, давая дамам достаточно личного пространства.                               *** Когда-то до чёртиков любимая ею девушка стояла перед Сашей в слезах. Она уже в открытую рыдала, приоткрывая занавес и рассказывая эмоциями всё пережитое ею за эти два года их молчания. Потёмкина всеми силами старалась забыть. Забыть каждый поцелуй, каждое касание, каждое нелепое и лживое слово, сказанное в свой адрес. Пробовала зажить нормальной и спокойно жизнью, без разочарований и ночных истерик. Лишь не учла один факт — она любила. Она любила оставлять заботливые поцелуи на лбу, при болезни Таси, любила накручивать на пальцы мелкие кудри тёмных, подобно зрелой шелковице, волос, любила лежать на мирно вздымающейся груди, слушая размеренные вдохи и выдохи и быстрые, чёткие удары маленького сердечка. Сердечка, в которое она верила. Верила в его силу, верила, что оно принадлежит исключительно ей, верила, что оно имеет особо сильных стражей и ни один мудак не посмеет занять хоть крупицу его пространства. Вера, видимо, оказалась недостаточно сильной. По началу было больно. Всем больно в таких ситуациях, не стоит отрицать. Тяжело смириться, тяжело забыть, тяжело отпустить и отвязаться. Но человек привыкает ко всему — это всем известная истина, которая не подлежит опровержениям. Вот и Саша привыкнуть смогла. Сквозь алкоголь, табак и огромные дозы успокоительных, но смогла. Выбралась из этого сомнительного и мутного озера «любви». Смогла вдохнуть не загрязнённого воздуха, сделать глоток чистейшей воды. Тася вновь появилась неожиданно. Саша не ждала её. Не хотела видеть, не хотела, чтобы их вновь что-то связывало, помимо совместных воспоминаний. Она пережила слишком многое, её жизнь делилась на огромное количество периодов. Изначально, это было будто во сне. Словно ночной кошмар затянулся, а проснуться всё никак не получалось и ни щипки, ни стакан ледяной воды, ни укусы губ до крови не помогали. Далее следовали многочисленные слёзы, клятвы себе, что на коленях готова умолять Тасю вернуть всё назад, быть вместе до последнего, совместно исправить все ошибки и забыть о случившимся раз и навсегда. Потом следовало самое тяжелое: апатия. Мир вмиг потерял обретённые Сашей краски. Стал тусклым и пыльным, мрачным, жестоким, грязным. Угнетало абсолютно любое действие. Каждая надпись в подъезде, каждый мимолётный запах, каждое местечко на районе вызывало воспоминания в голове. Они всплывали почти забытыми картинками, многие детали были утеряны в памяти, но её образ всегда был ярким, чётким, будто снятый на очень качественную камеру. Саша вычеркнула Тасю из своей жизни. Просто сорвала со стены совместные фотографии, добавила в корзину их же в галерее, удалила из плейлиста все треки, напоминающие о ней, сменила обои на телефоне, старалась обходить места, в которых они так любили гулять, держась за руки. Будь её воля, улетела бы на другую планету, чтобы не разделять с Тасей воздух. Девушка сделала всё, что было в её силах, лишь бы отпустить. Отпустила. Но забыть не смогла. И вот, девушка, с которой нас так многое связывает, вновь стоит передо мной. Настоящая, живая, а не из подзабытых воспоминаний. Саша может коснуться её, может обнять, может уложить её кудри, чтобы причёска казалась аккуратней. Но что самое главное — может поговорить. И она полагает, этот разговор не будет лишним. Саше не хотелось сейчас думать о последствиях. Не хотелось, рассуждать верны ли её действия. Она знала, чего хочет, поэтому лишь преодолела расстояние между ними, просто зажав девочку в тёплых объятиях. Будто камень с души спал. Это то, чего Потёмкиной не хватало всё это время. Банальных душевных объятий. — Я так скучала, — шептала Тася куда-то в шею, сжимая домашнюю футболку Саши. — И я, — хриплым от эмоций голосом ответила девушка. — Пожалуйста, давай всё вернём? Мне тебя ужасно не хватает. Саша с недоверием смотрела на девушку перед собой. Она верила, что слёзы, текущие быстрым потоком из её глаз не были простой манипуляцией. Она видела чувства, видела тоску и боль в ледяных, подобно замёрзшему Байкалу, глазах. — Да. Потёмкина сквозь пелену слёз смотрела на размытую картинку Тасиной истеричной улыбки на лице, видела, с каким трепетом девушка обнимала её и прыгала с поцелуями в обе щёки. Слышала, будто сквозь вату, слова благодарности и, как она надеялась, не пустые обещания. Разумеется, её ответ был да. Ведь Тася — любимая ею девушка. Любимая, сквозь года, бури и множество вёдер солёных слёз. Ещё будет время пожалеть о своём ответе. Однако сейчас, Саша просто хочет наслаждаться этой близостью.                               *** Солнце светило, но не грело. Наверное, художники писали бы портреты, увидев столь трагичную картину: школьник, почти со слезами на глазах, купается в солнечных лучах. Глаза, наверное, краснее, чем румянец на щеках зимами. Картина драматичнее истории «Ромео и Джульетта», вот правда. Порой мне кажется, что в моей голове действительно опилки, или же огромная дыра насквозь, ведь я развёл слёзы из ничего. Меня поражала собственная эмоциональность в последнее время. Неизвестно, что конкретно повлияло на это: учитель физики, или просто подростковые заскоки. Неясно. Я уже подходил к дому, по инерции похлопал правый карман ветровки, чтобы достать оттуда ключ. Однако, на моё удивление, его там не оказалось. Тогда я попытал удачу, засунув руку в другой карман, но и там заветного доступа к квартире не оказалось. Когда все карманы, как рюкзака, так и куртки и джинс были проверены, я сделал очевидный вывод: либо я потерял ключ, либо оставил его мирно лежать на тумбочке в прихожей. Ни один вариант не был утешительным, поэтому я судорожно набрал номер мамы, чтобы хотя бы с ней найти решение этому небольшому казусу. — Мам? — Спросил я, проверяя связь, как только женщина взяла трубку. — Да, Антош, что-то случилось? — Я ключ потерял. Или забыл, не знаю. Ты сейчас на работе? — Ох, дурная ты моя голова. Нет, я у Арсения. Жизнь, ты — сука. Не в первый раз обстоятельства складываются прекрасно до такой степени, будто вся наша история с мужчиной — пазл. И по кусочку жизнь пытается собрать всю картину. Хочешь рассмеяться нам в лицо, верно? Возможно, у тебя это выйдет, ведь сложившаяся ситуация действительно смахивает на дешёвую комедию. Выхода нет, пришлось развернуться на пятах и пойти по совершенно другому направлению. В сторону дома, в котором я пообещал себе не появляться. Увы, сейчас пришлось забыть о своих обещаниях и принципах, потому что полежать в своей родной кровати хочется до безумия. Но доступа у меня к ней, к сожалению, пока что нет. Я вновь стоял напротив той самой двери. Сердце билось вдвое быстрее, чем прежде, на ладонях стали выступать капельки пота, а дыхание контролировать, почему-то, не получилось. Перед глазами мелькали картинки, словно по кадрам. Губы неприятно стягивало, я опять ощутил привкус чужих губ на своих. На талию опустилась тяжесть, будто я снова был сжат в широких и крепких ладонях. Дверь распахнулась с характерным ею звуком, являя моему взору Попова. Я испытал лёгкое дежавю, ведь ситуация повторялась. Правда, думаю, будет лишним, если я сейчас накинусь на него с требовательным поцелуем. — Здравствуйте, — тихо поприветствовал я учителя. В какой момент мой голос стал таким слабым и хриплым, при виде мужчины? — Привет, — ответил он мне и кивнул головой, в приглашающем жесте. Я не стал церемониться: сразу же прошёл в гостиную, где на диване сидела мама. Она с кем-то увлечённо разговаривала по телефону. Я протянул к ней ладонь, выпрашивая ключ. Женщина взглянула на меня, прикрыла ладошкой трубку и произнесла: — Подожди пожалуйста, через двадцать минуток пойдём домой. Я фыркнул, вмиг ощутив себя в каком-то ситкоме. Словно зрители сейчас в голос смеются над сложившейся ситуацией. Я бы тоже посмеялся, но, увы, я являюсь одним из главных персонажей в этой истории. Ко мне со спины подошёл Арсений Сергеевич и чуть приобнял меня правой рукой. Я почувствовал, как говорит наша англичанка, батерфляй ин май стамак. Что творит этот мужик, прямо при матери, ну! — Пойдём в комнату пока, — сказал он больше матери, чем мне, и я заметил кивок с её стороны. Попов чуть ли не силой потащил меня в спальню. Я напрягся, пытался сопротивляться, но мужчина был куда сильнее меня, поэтому в итоге мы оказались в светлой спальне. Комната выглядела действительно хорошо, — большая кровать посередине, огромное окно почти на всю стену, шкаф с зеркалом и маленькая тумбочка около кровати. Я вырвался из рук Арсения Сергеевича и сразу же уселся на кровать, ощутив под собой мягкий матрац. Попов скорчил мне рожицу, а я в ответ высунул язык, обозначая, кто именно из нас остался победителем. Он по-доброму усмехнулся, глядя на меня. Между нами повисло слегка напряжённое молчание. Каждый знал, какую конкретно тему нам стоит обсудить, но оба боялись затронуть её. — Почему убежал вчера? — Я радовался, что Арсений первый начал этот разговор. — Я рассчитывал на продолжение. — С ухмылкой сказал он, а я почувствовал, как мои щёки загорелись красным, подобно сигналу светофора. — Застеснялся, — ответил я, пожав плечами. Мне неловко от своей особенности, а скорее, проклятия: краснеть, как только мне говорят о чём-то смущающем. Мой план под наименованием «не выдать своего волнения» катился в бездну. — Кошки в твой мозг насрали, Антон, — сделал вывод Арсений Сергеевич, отчего я смутился ещё больше, — что ж, будем работать над твоей стеснительностью, — с ухмылкой озвучил он и стал медленно приближаться ко мне. Я не знал, что мне думать и как действовать, ведь, к сожалению, залезть в голову Попову и разложить весь его беспорядок чувств по полочкам я не мог. Мне оставалось ждать, пока он на действиях покажет свой план мне. Кровать прогнулась по левую сторону от меня. Наверняка со стороны я выгляжу нелепо — всеми силами стараюсь держаться, чтобы не повернуть голову в сторону мужчины. Он же, в свою очередь, продолжал пилить меня взглядом. Вспомнились слова тёти Ляйсан — маминой знакомой. Как-то, когда дама была у нас в гостях, она произнесла выражение: глазки, как письки. С того дня вместо глаз частенько мне представляются два маленьких членика на лицах людей. Будь у Арсения вместо глазок два членика, я был бы далеко не против, чтобы он вонзил в меня свой взгляд. Учитель резким движением схватил меня за талию обеими руками и под моё возмущённое: «эй!» усадил себе на колени. Я не понял, почему обмяк в его руках и даже не предпринял совершенно никаких попыток вырваться. Думаю, мной в этот момент руководил демон в левого плеча, шепча на ухо: «садись, садись, ты же хочешь». И, как бы стыдно мне не было это признавать, однако я действительно хотел. Но стоило бы держать стойкую маску серьёзности и возмущения от действия физика. Его крепкие руки, обвитые аккуратным рисунком вен, словно изящные ветви осенних голых деревьев, крепко обняли меня за талию. Арсений Сергеевич прижал меня ближе к себе, утыкаясь носом в мою шею. Я совсем никаких звуков не издавал, всё ещё ощущая батерфляй ин май стамак. Его холодный кончик носа скользил по коже моей шеи, отчего, я бы сказал, что ощутил рой мурашек по коже, но нет. Эти ощущения были куда сильнее и ярче, нежели простые мурашки. Меня будто скрутило всего, в хорошем смысле этого слова. Я почувствовал резкий прилив энергии и тепла, которыми делился со мною Арсений. Он оставил ласковый и слюнявый поцелуй на моём надплечье. Я, чисто по инерции, словно тела в физике, наклонил голову влево, давая Попову больше пространства для всё новых и новых поцелуев. Все те стресс, переживания и прочие угнетающие чувства, которые я испытывал на протяжении этих нескольких дней молчания, отступили разом, отчего я находился не на седьмом, а на сотом небе от счастья. Из сладкого киселя эйфории меня вырвала горячая рука, которая стала массирующими движениями оглаживать низ живота. Мои глаза раскрылись шире, а пальцы на ногах вмиг поджались. — Эй, — привлёк я внимание учителя, — это всё конечно здорово, но там мама за стенкой. Мои слова остались проигнорированы, а рука продолжила скользить дальше. Я не смогу остановить учителя, да и желания особого не имею. Ладонь оказалась на том месте, где быть никогда не должна была. Однако, видимо, в матрице произошёл сбой, раз я так удобно расположился на коленях своего преподавателя, ощущая его руку на своём члене сквозь ткани штанов и нижнего белья. — Ещё стесняешься? — Вторая рука залезла под толстовку, оглаживая грудную клетку. — Пиздец как, — полустоном выдохнул я, стараясь быть как можно тише. Попов на это лишь усмехнулся, в очередной раз за вечер. Его рука умело расстегнула ширинку чёрных джинс, не церемонясь, припуская их, сразу же вместе с боксерами. Мой взгляд упал на свой же орган, который плавно покачивался из стороны в сторону. Я бы покраснел ещё раз, но моё лицо итак пламенем пылало. Я услышал тихое рычание у своего уха и в следующее мгновение тихо ойкнул, когда зубы впились в мою шею. Какой бы у меня не был богатый опыт в постели, мне, как ни странно, никто и никогда не оставлял засосов. Что ж, всё когда-то бывает впервые. Мои ладони обильно выделяли пот, как и член естественную смазку. Арсений аккуратно раскатал её по всему стволу, начиная неспешна надрачивать мне. Меня накрыла волна наслаждения, как только я ощутил движение на органе. Попов дышал моей кожей, отчего мне становилось ещё приятнее, но не менее неловко. Кулак водил вверх-вниз и обратно, движения становились более рваными, а выдохи более частыми. Свободная рука опустилась на мой рот, как только я издал первый, довольно громкий стон. — Тише, малыш, — прохрипел учитель мне в самое ухо, — я, конечно, понимаю, что тебе очень приятно, но будь спокойнее. Думаю, твоя мама не одобрит наши действия. Я замычал в горячую ладонь, затопал ногами по полу, когда почувствовал накрывший меня оргазм. Сперма рвано брызнула в руку мужчины, глаза закатились, а тело вмиг расслабилось, отчего я растёкся в руках мужчины, как пластилин. Попов провёл ещё пару раз по стволу, выжимая последние капли семя, которые аккуратно стекали по его кулаку, словно подтаявший воск на свече. Физик достал из ящика салфетки, стирая со своих рук остатки нашего небольшого проявления любви. Он натянул боксеры с джинсами назад на мои бёдра и уложил моё мягкое тело на кровати. Мужчина нависал сверху, осторожно убирая чёлку, прилипшую ко вспотевшему лбу. Я поборол сонливость, которая накрыла меня после оргазма, и распахнул глаза. Лицо мужчины было так близко передо мной. Губы всего в паре сантиметров, глаза изучающе бегали по моему лицу, а подушечки пальцев поглаживали меня по щеке. Он сделал это первым. Первый подался вперёд, первый накрыл мои губы своими. Я выгнулся в спине, обвил руками его поясницу, пытался прижать мужчину ещё ближе к себе. Язык Арсения проник в мой рот, и у меня вновь появилась бы эрекция, если бы я не кончил минутой назад. — Я люблю тебя, — отстранившись, проговорил Попов в мои пылающие губы. — Я тебя тоже, — ответил я чистейшую правду, вновь хватая губами новый поцелуй у физика.