Во весь голос

      Воздух в гостиной весь пропитался утренним, ленивым зноем. Босые ноги наступают на теплый, разогретый от проникающих через светлые занавески лучей солнца ламинат. Капли воды с мокрых волос стекают по шее и по спине, и при каждом движении оставляют на теле узкие полоски прохлады, исчезая слегка заметными следами на чистой футболке. Запускаю пальцы в волосы и убираю пряди со лба.       Я стараюсь как можно тише прикрыть дверь ванной комнаты. Машины родителей перед домом нет – значит, они уже уехали на работу. Или кто-то один из них.       Деревянные половицы заскрипели от неторопливых, усталых шагов. Я покорно опустил глаза, готовый принимать удар, чувствуя запоздалое сожаление за очередной побег из дома.       – Эван, где ты пропадаешь ночами? – голос матери звучит сдавленно. – Я не говорила отцу, что ты опять не ночевал в своей спальне. Почему ты продолжаешь так поступать с нами?       Ну вот, она снова прикрывает меня перед папой.       – Мама! – почти кричу я, выдыхая с ликованием, что это оказалась она, а не отец. Хватаю ее усыпанные кольцами руки и крепко прижимаю к груди. – Мне нужно очень серьезно с тобой поговорить. Пожалуйста, только выслушай меня!       – Где ты был? – спрашивает она почти с ужасом в глазах, неожиданно напуганная.       – У Лилианы.       И не только. Я успел оббежать с десяток улиц.       – Эван! Вы что, встречаетесь? Она же старше!       – Давай заварим кофе, сядем и поговорим? Мам, все в порядке, правда. Ничего, если мы задержимся на час или полтора? – с трепетом говорю я и жестом приглашаю маму сесть за кухонный стол, а сам направляюсь к плите.       – Никакая работа не важнее моего сына. – почти обиженно отвечает она.       Сейчас, кажется, около девяти утра. Мама, почти при полном параде, в легком летнем красном платье. Ее белоснежный, идеально выглаженный пиджак ждет, чтобы его сняли со стула и вывели в свет.       Последние несколько часов я просто слонялся по улицам и курил одну сигарету за другой, встречая приближение нового дня и новых проблем. Ночной флер сошел на нет, и я стал задумываться: «А не совершил ли я ошибку?»       Но одно я знал точно: нужно постараться убедить родителей встать на мою сторону и не выгонять Лилиану из-за ее прошлого.       Я все равно скажу родителям, что должен, пускай и не до конца уверен, во что выльется все происходящее. Для таких разговоров никогда не бывает подходящих условий или моментов. Нет подходящего момента, чтобы защищать девушку, видимо, перед всем миром, который разрушил ее жизнь.       И пусть мои слова, двести раз прокрученные в голове сегодняшним утром – лишь капля в море, но я не могу позволить ей даже потерять работу в «Гранде».       Лили сказала, что ей здесь хорошо. Что она чувствует себя лучше.       И она правда заслуживает лучшего.       Когда я заканчиваю говорить, становится тихо. Я не стал вдаваться в подробности именно наших отношений с Лилианой, но посвятил маму во всю суть истории.       Мама задумчиво устремляет взгляд мимо меня и мешает сахар в давно остывшем напитке.       – Ох. – глубоко выдыхает она. – Бедная девочка. Она ведь нравится тебе, правда?       Киваю.       – И мне она нравится, да и папе нашему тоже. Когда она пришла устраиваться, – начинает мама, уже более спокойным и рассудительным тоном. – я спросила у нее, не замужем ли она. Лилиана только скромно улыбнулась и сказала, что у нее совсем никого нет. Что она даже не общается с родителями. Мама умерла еще давно, а с отцом она не поддерживает отношений. А с другой стороны, – мама приостанавливается и кладет руку на лоб. – она же психолог. Кто даст нам гарантии, что она не врет? Да и все эти связи с людьми, которые делают поддельные документы…       – Что, если это была ее последняя надежда, мам? Она была готова уволиться сразу же, как призналась. Клянусь тебе.       – Эван, милый. – мама ласково приобнимает меня. – Ясно, что с девочкой поступили очень несправедливо, но мы не можем просто так продолжать верить на слова всем подряд. Как бы сильно она тебе не нравилась. – с грустью в голосе заключает она.       И я прекрасно понимаю ее. И полностью согласен, но…       – Ведь ты же учила меня доверять и помогать людям.       – Я поговорю с папой. И с Лилианой тоже. Но если твой отец не поддержит нас, то нам придется распрощаться с этой девушкой.       На кухне «Гранда», как и всегда, шумно. Пучок розовых волос проглядывается вдалеке, Лили сегодня работает в две смены сразу. Она аккуратно и точно располагает на руках несколько тарелок с салатами и направляется в зал отдавать заказы.       Лилиана чуть не проходит мимо меня. Она либо слишком сосредоточена на работе, либо просто нервничает - скорее, второе. Я стою, вытирая тряпкой и так сухие и чистые бокалы, сам взвинченный не хуже стекла – когда бутылка шампанского вот-вот рванет от количества искрящихся пузырьков сладкого алкоголя, пока она проходит рядом.       – Лили. – обращаюсь к ней, и она слегка поворачивает голову в мою сторону, замедлив шаг. Ярко накрашенные тенями темно-серые глаза, вместо нежного натурального цвета ее щек – розовая пудра. Запряталась в косметику.       Я хочу сказать ей, чтобы она зашла к родителям в кабинет после того, как рассчитается с клиентами, но только и могу смотреть на опущенные вниз уголки губ, и снова ощущаю всю ее хрупкую, худую фигуру в собственных руках.       – Тебе лучше без всего вот этого. – бездумно роняю я, говорю, что первое приходит в голову, совсем тихо, и в воздухе машу рукой около лица. – Ты очень красивая.       Ее плечи опускаются, и она чуть мотает головой, смущаясь.       – Зайди ко мне после этого столика, ладно? В подсобку. - обращаюсь уже громче, когда она почти пересекает порог кухни.       – Хорошо. – отвечает Лили и растворяется в потоке официанток в черных фартуках.       Я веду Лилиану за руку в родительский кабинет, пока никто не видит. Мы обмолвились всего парой фраз. Если мне хотелось разговаривать без умолку, как обычно ей, то сейчас все было наоборот. Она молча шла, поникшая, уставшая до глубины души. Как засыхают пестрые летние цветы, безжалостно опаленные солнцем.       Каблуки ее туфелек тихо отдаются эхом в коридоре. Не спешно, спокойно – так звучит секундная стрелка на часах.       – Ты опять не спала?       – Спала. Немножко.       – Может, тебе отказаться от второй смены?       – Нет необходимости, правда. Со мной все окей. Я и так пропустила слишком много работы.       – Ты похожа на меня.       – Почему?       – Так же бессовестно врешь о том, что и так видно.       Еще до двери можно услышать надрывистый, прокуренный голос Рене:       – Оливия, да у него розовые лужи в глазах! Так же было и с Элайной! Мало ли во что его втянет эта странная девка, она же могла совершить преступление! Выдумать можно все, что угодно! А он ходит, открыв рот, и всему верит, как щенок!       Кровь в жилах начинает кипеть, и, если бы Рене была парнем, я бы хорошенько дал ей под дых. В ответ, скорее всего, получил бы в морду и вышел из драки побежденным лохом без малейшего шанса.       А у Лилианы на лице – ни единой эмоции. Полный штиль. Мне стыдно за подругу, и хочется заткнуть ей рот.       – Я прошу за нее прощения. Подожди тут, секундочку. – выпускаю руку Лили и уже кладу ладонь на холодный металл дверной ручки.       – Эван. – она долго тянет мое имя, с измученным тоном, так, как мать обращается к ребенку, который снова вернулся домой весь измазанный в грязи, потому что ему захотелось попрыгать по лужам. – Успокойся. Не стоит портить отношения с подругой, а уж тем более на нее срываться. Она ведь за вас переживает, за тебя - особенно. Подумай, как ситуация выглядит со стороны Рене.       – А что ты? Тебе разве приятно? – огрызаюсь я, и краем уха продолжаю анализировать, какую ахинею несет Рене, в надежде припомнить все попозже.       – Ты правда думаешь, что меня волнуют эти слова, когда я столько лет слушаю, что обо мне болтают?       Ручка двери так и остается в пальцах, крепко сжатая. Я не вижу лица Лилианы, не могу проникнуть под ее кожу, ощутить на себе, через что пришлось пройти человеку, кто говорит подобное.       Она не понимает, насколько сломлена.       – Что за бардак тут творится, молодежь? – спрашивает папа, который волшебным образом оказался рядом. Я даже не понял, что он пришел.       Лилиана здоровается с моим отцом, а я опять стою, как истукан.       – Ну, чего застыл, Эван? Заходи.       Мне не нравится его выступившая венка на лбу.       Рене похожа на коршуна. Ну, или на испуганную курицу. Видит бог, у меня абсолютно непроизвольно вырывается смешок, когда я так ясно вижу картину наяву. Растрепанная, всклокоченная, с широко раскинутыми руками, такое ощущение, что это она тут всем заправляет, а не мама, которая смирно сидит за рабочим столом, сложив руки. Она поглядывает на Рене с опаской.       Подруга безошибочно улавливает настроение смешка и поворачивается в нашу сторону. Ноздри ее широко раскрываются при каждом вдохе, на лбу выступил пот. Волосы спутались в непонятное бирюзовое гнездо. Она даже не потрудилась переодеться в форму - стоит в уличной пыльной джинсовке.       – Рене, Эван, выйдите, пожалуйста. – спокойно говорит мама, поднимаясь.       – Но Оливия! Я же не… – выкашливает Рене.       – Я услышала достаточно. Гости ждут. Лилиана, пожалуйста, присаживайся.       Мы с папой отходим от прохода, пропуская Лили вперед.       – Мам, я тоже остаюсь!       – Нет, Эван, ты тоже выходишь. На рабочее место. Не забывай, где ты находишься.       – Через час привезут доставку. Иди, займись ею на складе. – добавляет папа.       Родители строгие со мной только на людях. Ну и ладно. Послушать можно и за стенкой, благо, они не слишком толстые.       Дверь закрывается. Рене суетливо ходит по коридору туда-сюда.       – У тебя хватило мозгов продолжать с ней общаться? Почему ты не отвечал мне?       Я поставил телефон на беззвучный режим и даже не открывал мессенджеры.       – Рене, захлопни рот, я тебя умоляю. Ты навела такой жуткой паники, что у мамы лицо стало такого же белого цвета, как тарелки на кухне.       Наш спор продолжался до тех пор, пока не вышел отец и пригрозил нам так, что уже мы стали похожи на тарелки.       – Рене. – чуть толкаю подругу в бок, посмеиваясь, пока мы энергично идем в подсобку за фартуками. Она спотыкается.       – Чего тебе? – в резкой форме отвечает она, поджав губы.       – В гневе ты похожа на испуганную курицу.       Я останавливаюсь и считаю секунды до момента смерти с улыбкой полного идиота. Курок нажат – выстрел неизбежен.       Она медленно поворачивается, а карие ободки зрачков наполняются ядом. Сейчас она испепелит меня, как Медуза Горгона. Тонкие губы, накрашенные малинового цвета помадой, беззвучно раскрываются и закрываются. Брови, проколотые пирсингом, натягиваются на лоб.       Раз, два, три.       – Ну ты и дрянь! – восклицает Рене, хохоча во все горло, так, что у нас обоих сбивается дыхание, когда я подхватываю ее смех.       Именно поэтому в наших отношениях все просто. Мы оба знаем, что мы те еще люди с поехавшей крышей – можно сколько угодно собачиться, но в конечном итоге все равно вы вместе.        За ухом у нее – сигарета. Рука с изящными длинными накладными ногтями мастерски замешивает «Манхэттен». Ржаной виски отправляется на стойку, звенит, столкнувшаяся с остальными, бутылка вермута. Рене замешивает коктейль под ритм окружающей музыки. Она украшает охлажденный бокал ягодой. Напитки из-под ее рук получаются восхитительными, алкогольному искусству ее учил папа.       Она беззастенчиво подмигивает гостю, когда тот подходит за «Манхэттеном». Плавно, как в замедленной съемке, наклоняется, позволяя ему прошептать себе одними губами пару фраз на ухо, и, сладко, как вишневый, томный аромат смешивается с терпким запахом виски, смеется или ухмыляется в ответ для виду.       Скомканная купюра из кожаного портмоне опускается в карман ее джинс. Рене не сдерживает улыбки удовольствия и дарит гостю на прощание неизменный лисий-кисий взгляд.       – Зачем ты продолжаешь этим заниматься? – хмуро недоумеваю я, и руки чешутся вышвырнуть этого мужика вон из «Гранда». – Тебе же хорошо платят. Я знаю, что хорошо.       – Мы в долгах из-за выступлений. Парни просрали обещанный продюсером солдаут. Они будут играть «в минус». – повадки кошки в движениях ее тела обращаются в сжатые пружины, а горящий флирт в блестящих глазах притупляется. Рене открывает бутылку пива, и крышка слетает с горлышка на пол. – Твою ж мать!       – Ты поэтому так психовала? – к горлу подходит ком.       – Нет. – перебивает Рене. – Не из-за этого, но я все равно как на иголках.       – Пусть возьмут подработку! – возмущаюсь и верчусь на барном стуле. – Почему опять все на тебе? Не ты потеряла эти деньги.       – Они бухают и спят в обнимку с инструментами в гараже. У них творческий кризис. – говорит Рене с явным неодобрением.       – Поэтому ты крутишь пятой точкой ради денег для своего парня-музыканта. Он алкаш, а не артист.       – Мне по кайфу. Может, найду кого получше?       Она пожимает плечами. Нет смысла ее переубеждать.       – Херня затея, Рене.       – Давай лучше про тебя, а, Эван? – она кладет в рот сахарную ягоду и опирается бедром о стойку.       Я изливаю Рене душу. После разговора с мамой стало легко, словно получилось одним ударом разрушить бетонную стену. Рене перекипела, немного прониклась переживаниями, но все равно осталась настороженной.       – Ты слишком легко поддаешься влиянию. Я волнуюсь, что ты случайно свяжешься с сомнительными людьми и не сможешь вовремя среагировать. – честно признается она, и меня неприятно колет чувство обиды. Неужели в глазах близких я настолько жалок, что должен опасаться людей и их влияния? – Ну не дуйся ты. Я знаю, что это может быть странно, но ведь она и правда может быть не опасной, конечно, но мутной – так уж точно.       – Твои парни тоже те еще подозрительные личности. – припоминаю недавнее обсуждение.       – Уж я-то могу дать им отпор, не сомневайся. Просто не позволяй вешать себе лапшу на уши. Подвергай все сомнениям.       – Я почему-то чувствую, что могу ей верить, Рене, правда. От нее такое… тепло. Мы много разговаривали.       Сцену с поцелуями тактично пропускаю. Иначе не отделаться от шуток.       – За ослепительной улыбкой Лилианы прячется что-то непонятное. Ты можешь представить ее, такую маленькую, худенькую, в таких стремных обстоятельствах? Она либо отличная актриса, либо… охренеть какая сильная. – поясняла она, смешивая очередной коктейль.       – Все будет нормально, не срывайся так больше. Я буду осторожен. – стараюсь утешить ее.       Рене доводит напиток до идеала свежей, сочной долькой лимона и смело кидает ее в бокал. Капля медового цвета алкоголя попадает ей на палец. Она отдает заказы официантам, потом резко наклоняется ко мне и подмигивает:       – Дай знать, когда решишься залезть ей под юбку.       – Какая же ты бестактная. Фу. – кончики ушей наверняка покраснели, как хорошо, что за волосами их не видно.       – Люблю тебя. – хихикает она и прикусывает губы.       – Дрянь. – отмахиваюсь от пошлостей и ухожу.       На склад можно попасть и изнутри «Гранда», но я решаю пройти через улицу, чтобы проветрить голову. Лилианы в зале не было. Неужели что-то пошло не так?       Парадоксально, как спокойствие Лили передалось и мне. Держу пари, она останется здесь. Иногда ты просто знаешь, что все будет в порядке. А если и нет, то… я ведь уже пообещал ей, что не отстану. А обещания принято сдерживать.       На складе пыльно, и пока, кроме полок с коробками, заполненными зернами арабики и сухими продуктами, я не нахожу ничего нового. Ворую яблоко со стеллажа, сажусь на одну из коробок и залипаю в телефоне.       Минут через десять гул колес с улицы заставляет оторваться от чтения постов в социальных сетях. Двери склада открываются, впуская дневной шум и суету в уединенное серенькое помещение.       Из фуры выгружают коробку, размером с хорошую лошадь. Отец расплачивается с доставщиками, и я, стоя рядом, туплю в замешательстве.       – Дай угадаю, это что-то с выставки? – спрашиваю я, борясь с клейкой лентой канцелярским ножом.       Папа заговорщически подмигивает.       – А что так загадочно? Диван новый купили? Обитый невесомыми шелками?       Он собирается ответить, но его отвлекает звонок, и папа жестом просит тишины. Я погряз в тонне упаковочной бумаги и пузырчатой пленки. Краем глаза вижу, как отцовские брови насупились, взгляд сосредоточился, и пальцы нервно постукивали по полке. Полностью погруженный в деловой разговор, он направляется к выходу:       – Эван, я надеюсь, тебя порадует то, что находится внутри. – многозначительно говорит он, хлопая дверью.       «Ага, ага», – думаю про себя, пока нож, как волнорез, скользит по пленке. – «Ну и что тут у нас за рояль в кустах?»       Остается пару миллиметров, и я швырком убираю руки, как от кипящей воды, когда осознание того, что рояль оказался не в кустах, а в коробке, наконец доходит до мозга.       – Какого…       Белые, перламутровые клавиши. Корпус из темного дерева, покрытый не одним слоем лака. Элегантный, явно ценный раритетный инструмент.       Один только вид фортепиано оскорбляет до глубины души. Враг, которого не ждешь, застает врасплох. Неприязнь и отторжение – вот, что вызывает у меня вещь, которая других приводит в восторг.       Я снова ощущал себя на грани разрыва, так что отвернулся от инструмента, не находя сил даже прикасаться к нему. Все, что связано с музыкой, стало символом чего-то ненужного и навязчивого. Звуки, издаваемые фортепиано, рождали отторжение, напоминая о том, что я так тщательно старался забыть.       И вот, я вдруг оказываюсь на репетиции перед концертом в школе. Ноты легко льются из-под пальцев, а на коленках у меня сидит Элайна и качает головой в такт.       Из глаз летят искры непонимания, когда я снова смотрю на клавиши в коробке. Руки сжимаются в кулаки, выражая нарастающее напряжение. Бушуют эмоции, и все-таки приходится бороться с внутренним противоречием. Лилиана научила меня дышать по секундам, и если поначалу я относился к этой идее с недоверием, то сейчас решил испробовать вариант из дыхательных практик для борьбы со стрессом.       Воздух наполняет легкие, прерывистые вдохи становятся глубже, и мыслям становится легче. Они, одна за другой, улетучиваются облаками, расчищая небо после дождя. Я приступаю к делу.       Весь оставшийся день полностью прошел за работой. По мере приближения вечера, загруженность в «Гранде» лишь нарастала. Люди, уставшие от жары и долгого дня, тянулись к бару и ресторану, наполняли пространство разговорами и смехом. Я неустанно бегал от одного столика к другому, пытаясь угодить каждому, либо носился в обнимку со шваброй, подтирая полы то там, то тут.       Розовый огонек Лилиана мелькал рядом. Ее присутствие давало незримую опору – раз она здесь, трудится, как пчелка, значит все нормально. Я чувствовал себя более спокойно и уверенно.       Когда наступил момент отдыха, родители позвали меня на веранду – оценить новоселье нового инструмента.       Конечно, в свете вечерних софитов оно выглядело великолепно, и даже при всей своей неприязни невозможно этого не признать. Стало как-то стыдно, пришлось мысленно попросить прощения у мастера, создавшего шедевр. Он же не виноват в несчастной любви какого-то семнадцатилетнего дурака.       Массивный, но утонченный музыкальный инструмент будто всю жизнь ждал момента переезда в «Гранд». На поверхности его видны следы времени - мелкие царапины, потертости, которые добавляли характер и историю. Сколько пальцев прикоснулись к этим клавишам? Их гладкая поверхность изношена годами практики и исполнений. Педали фортепиано тоже излучают старинную эстетику. Изогнутая форма украшена металлическими отделками и резьбой.       Мама с папой, счастливые, болтают и осматривают инструмент. Все их слова летят мимо ушей.       – Мам, – несмело обращаюсь к ней. – Что вы решили с Лилианой?       – Ох, дорогой, – она по очереди нажимает «до», «ре» и «ми» без абсолютного понимания. В нашей семье только я отличаюсь музыкальной грамотностью. – Мы так устали. Давай не сейчас, а дома, закинув ноги на диван? Если кратко, то все хорошо. Она остается.       – Это все, конечно, очень здорово, – не унимаюсь я. – Но зачем нам фортепиано?       Завязывается долгий рассказ родителей о волшебном свойстве музыки лечить сердца людей. На выставке играла живая музыка, и они так воодушевились, что решили выкупить этот инструмент прямо оттуда.       – Кстати, – говорит папа. – Многим так понравилось выступление Лилианы, и мы решили предложить ей иногда играть здесь по вечерам. Что ты думаешь?       – Отличная идея. – в голосе проскакивает нотка раздражения.       Я представил, как она поет под аккомпанемент, сидя в окружении людей, набивающих рты пирожными. И меня выбесила эта мысль. Музыку надо слушать, упоенно ловить каждую нотку, каждый вдох человека перед тем, как зазвучит голос. А тем более, ее голос. Казалось, что кроме меня, этого никто не понимает.       Я прощаюсь с родителями и остаюсь один на один со своими размышлениями. Задумчиво хожу вокруг веранды, рассматривая, как с разных углов виден инструмент. Закуриваю сигарету. Затем слышу осторожные шаги.       Она легкой поступью поднимается по ступенькам веранды и распускает волосы. Они, розовыми волнами, распадаются по ее плечам. Уставшая, но счастливая, Лилиана останавливается рядом и улыбается.       – Я остаюсь. – только всего и говорит она.        Без долгих оправданий, бессмысленных слов и накручивания мыслей. Она ничего не объясняет, и я мягко обнимаю ее. Иногда, сердце говорит намного больше, чем слова.       Мы робко стоим рядом. Я трепетно прикасаюсь к волосам Лилианы, вдыхая чуть уловимый запах ее парфюма. Она прижимается щекой к моей руке.       Я бросаю взгляд на злосчастное фортепиано:       – Сыграешь что-нибудь?       – Для тебя?       Киваю, а в голове, кажется, ревниво кричу на всю Вселенную: «Для меня. Только для меня. Только я пойму, сколько всего ты вложишь в эту музыку».