Во весь голос

      Вечерняя прохлада нежно струилась по воздуху, и ветер трепетно касался кожи. На веранде тихо: гости разошлись, рабочий день подошел к концу. Лампочки-бусинки молчаливо зажигаются на гирлянде, переплетаясь с вьющимися лианами изумрудного плюща, словно драгоценное ожерелье, камни которого переливаются желто-зеленым блеском. Их теплые блики отражаются крапинками на корпусе фортепиано.       Я сажусь за инструмент, и, непривычно для себя, не откидываю волосы на плечо. Позволяю им свободно рассыпаться по спине, окутать лицо розовыми прядями.       Останавливаясь на мгновение, замечаю необычный аромат. Это запах свежего дерева, который исходит от недавно построенной веранды и раскаленной дневным зноем соломы крыш. По-домашнему уютный момент летнего заката.       На ум приходит только одна мелодия. О конце света.       Пальцы опускаются на клавиши. Чуть касаясь инструмента, нахожу руками верные ноты.       Ля, ми, до, соль, до, ля, ми, ре.       Эван стоит, прислонившись к стене. Устало потирает синяки под глазами костяшками пальцев, наклоняет голову чуть в бок. Я слышу, какой глубокий вдох он сделал. Рукава его футболки, длинные, до самых локтей, колышутся от дуновений ветра.       Набираю воздух в легкие, чувствую, как расширяется диафрагма. Напрягаю мышцы живота, чтобы взять нужную ноту. Я ведь не распевалась, а без тренировки голос не всегда делает то, что необходимо.       – «Жадность и печаль уходят в бездну времени». – голос звучит спокойно, опустошенно и печально – так, как и нужно по настроению песни.       Парень застыл на месте. Нахмурившись, недоверчиво поджал губы, как потерянный ребенок в незнакомом городе. Но все равно молчит и слушает дальше.       До, ми, ре, до, си, до, ми, соль.       – «Моря охвачены пламенем, а луна заходит за горизонт. И вот, я играю на лире в последних лучах солнца».       Он подходит ближе, и встает совсем рядом. Наклоняется над инструментом, и, слишком неожиданно, заменяет одну мою руку своей. Неуверенно, пытаясь влиться в мелодию, находит верную последовательность нот. На слух.       Музыка затихает перед припевом. Я приподнимаю руки и поворачиваюсь к лицу Эвана. Он, чуть приоткрывая губы, туманно вглядываясь в черно-белые клавиши, тянется к ноте, и моя рука аккуратно перемещает его ладонь к верной.       – Пой. – шепчет парень.       – «Будь моим, когда наступит конец света и небеса обрушатся на землю».       Запах сигарет от рук Эвана переносит меня в гостиную дома. Я прикрываю глаза и продолжаю:       – «Почему вода так успокаивает, когда тонешь?»       Пальцы Эвана нервно трясутся. Я кладу голову на его плечо.       – «Обними меня крепче, ты легче перышка. Эта секунда жизни кажется… вечностью».       Мы доигрываем мелодию вместе, не произнося ни слова.       После утихания звука последней ноты я оборачиваюсь к нему. Он отряхивает руки с долей отвращения, поспешно достает сигарету и закуривает.       – Я не знала, что ты играешь. – удивленно говорю я, пытаясь разгадать его эмоции.       – Ага, раньше занимался. – хладнокровно улыбнулся он. – Не смог удержаться.       – Как давно ты не играл? У тебя хорошо получается подбирать ноты на слух, так не все умеют делать.       – Ой, как же не хочется! – раздражается парень и грубо опускает руку на клавиши, словно те оживляют неприятные воспоминания. – Несколько месяцев. Мне кажется, я потерял свою связь с музыкой.       – Почему? – я нахмурилась. – Дурные преподаватели? Давление, конкуренция, бесконечные репетиции, – перечисляла я наиболее распространенные причины, почему люди бросают занятия. – Травма? – испуганно спросила я.       – Нет, – он глубоко затягивается, кашляет и выдыхает дым прямо в мою сторону. – Извини. Просто музыка была для меня чем-то большим, чем хобби, но в итоге я просто бросил все и послал к чертовой матери. В голове, – он постучал пальцем по виску. – сразу неприятные картинки всплывают. Я пообещал себе не возвращаться к этому, вот и все.       – Но вернулся. На одну песню.       Так отчаянно люди тянутся к стакану холодной воды, плавясь от жажды на беспощадном летнем солнце. Рывками, не раздумывая – его рука сама направилась к инструменту, выпуская наружу истинное желание. Иногда порыв сильнее контроля.       – Это, – парень пристально смотрит на фортепиано, как на старого врага. – Не мой основной инструмент. Так что наплевать.       – А я скучала по музыке. Она не уходит окончательно. Стоит лишь протянуть руку.       – И снова коснуться символа неудач и разочарования? – еще больше злился Эван, его голос стал резким и наполнился обидой.        – Да кто же тебе такое в голову вбил? Что за бред? – я сложила руки на груди и внимательно следила за жестами Эвана с дурным предчувствием.       Мягкий серый цвет глаз вдруг наполнился свинцом, его плечи поднялись от напряжения, и он весь стал похож на оголенный провод, который искрит во все стороны и вот-вот подожжет деревянную мебель рядом. Его эмоции набирали обороты с каждой секундой.        – Не важно. – проговорил он, пытаясь убедить меня, но в конечном счете я расценила это как попытку убедить самого себя.       Виновник торжества получил по заслугам. Эван резко закрыл крышку фортепиано, и звук ударивших клавиш эхом разнёсся по воздуху, как гром среди ясного неба. Я невольно подскочила на стуле от испуга.       Как отпущенная пружина, за долю секунды меня холодно окатила волна тревоги: в один момент ты улыбаешься, а через мгновение стоишь и дрожишь в шоке, в сырой и прилипшей к телу одежде.        Очевидно, что Эван был на грани, и любая моя попытка вставить нравоучительный комментарий «от школьного психолога» только усугубит ситуацию.       Сохраняя спокойствие, пытаясь перевести дыхание в режим «нормальное», я медленно поднялась и расправила складки платья, чтобы уменьшить напряжение в пальцах. Громкие звуки все еще пугали меня, но я старалась с ними бороться.       Если я хотела остановить приближающуюся истерику, то следовало сделать это сейчас.       – Не надо, не подходи ко мне. – он предупредительно махнул рукой и повернулся в сторону лестницы. – Будет только хуже.       Но я не собиралась останавливаться. Если его отпустить вот так, он точно найдет проблем на голову. Или начнет вредить себе.       – Эван, я понимаю, что тебе больно. – осторожно начала я, аккуратно касаясь пальцами его запястья. Задача не из легких – успокоить взбунтовавшегося против мира подростка. – Но разрушать всё изнутри, словно сжигать мосты, по которым ты не сможешь вернуться обратно к себе.       – Оставь лекции для кого-то поумнее. – грубо бросил он. – Я не ребенок, со мной не надо возиться. – выхватывая руку из моей, продолжал Эван.       А я прижималась только сильнее.       – Отпусти! – умоляюще выкрикнул он, направляясь к выходу.       Я споткнулась о порог, и, чертыхнувшись от неожиданности, едва не упала на скользкий ламинат. Эван, однако, среагировал быстрее – крепко схватил меня за рукав рубашки и повернулся, придерживая, помог восстановить равновесие. Все это время я тянулась за ним следом, и, наконец, смогла взглянуть парню в лицо.       Бледный, как смерть, он ахнул и тут же отвернулся. Как будто я направила на него пистолет, готовая сию минуту нажать на спусковой крючок.       – Что с тобой? – хрипловато спросила я, в попытках понять, что его испугало.       Он вздрогнул, словно от боли, скрывая лицо руками.       – Не смотри на меня так, – прошептал Эван, голос его дрожал. – Пожалуйста.       – Как? – ветер взметнул волосы, и они прилипли к губам.       На мгновение он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела смесь муки и отчаяния.       – Вот так. С жалостью. Как мама с папой. Если еще и ты будешь так на меня смотреть, – всхлипнул он. – Я этого не выдержу.       В замедленной съемке, я слышала, как визжат шины машин, проезжающих внизу, как из их окон долбит по ушам популярная музыка. Как шелестят листья на деревьях, поскрипывают половицы веранды. Как мотыльки тихо бьются об фонари, безрассудно летя на свет. Он обжигает их, но они продолжают биться крохотными серенькими крылышками об яркую желтизну ламп.       Мурашками на теле, я ощущала, как встречаются друг с другом волны, как мирно пузырится пена, растворяясь на песке берега. Как по небу, вихрями, плывут облака, гонимые порывами ветра.       Вокруг было столько жизни, и все это контрастировало с той пустотой, которая теперь, вместе с каждым вдохом, разрасталась изнутри. Мир продолжал идти чередом, не замечая маленькой трагедии, развернувшейся на веранде ресторана.       – Я не жалею тебя. Сама знаю, как это. Только еще больше доводит. – сбрасывая накатившее оцепенение, издалека говорю я. – И твои родители… это не жалость, Эван. Обзови это чувство по-другому. Беспокойство, забота, в конце концов – страх. Жалеют людей беспомощных, у которых нет выхода. А у тебя еще вся жизнь впереди.       – А меня вот не покидает стойкое ощущение, что это жалость. Я как бельмо на глазу – обнять и плакать. – коротко выдыхает он.       – Может, это просто ты так думаешь? Ты сам себя жалеешь? И видишь в других то, что сам о себе надумал?       У него в голове зашевелились шестеренки. Готова поклясться, что слышу, как они крутятся, поскрипывая.       – Но это не меняет того, как я себя чувствую. – бормочет Эван.       – Иногда людям трудно понять, что ты чувствуешь, и они могут неправильно, на твой взгляд, реагировать. Начни говорить об этом, Эван, я серьезно. Откройся – попробуй с того, кому ты доверяешь, родителям или Рене. Не стыдно признаваться в собственных эмоциях. Сделаешь первый шаг – и удивишься. Я не знаю точно, что сидит внутри тебя, но мне-то ты смог сказать! Не стало ли проще? – объясняю я, когда саму уже колотит, как бас-барабан.        Я пошла в психологию, потому что захотела помочь как можно большему количеству людей разобраться с бедами в их головах, хотя бы дать волшебный толчок в нужную сторону. Неизвестно, какой сюрприз подкинет жизнь завтра, куда меня занесет - но хоть жизнь у людей начнет налаживаться.       – На меня ты тоже можешь рассчитывать. Я здесь, если тебе нужно поговорить. Ты сам себя превращаешь во взрывчатку, замалчивая, злясь, заталкивая все больше пороха внутрь.       Казалось бы, просто слова! Но какая в них сила, если преподнести их в нужный момент.       Я осознала, какой он худой, когда мои руки легко сомкнулись на его груди. Чувствуя его сердце, бьющееся под футболкой. Чувствуя, как оно бьется рядом с моим. Меня совсем не пугает звон осколков – то ли его, то ли моих собственных.       Уткнувшись лицом в шею, легкими касаниями губ, прижавшись к спине, я впитывала его тепло. Запах сигарет, кислинки апельсина, цветущих пионов моих духов и разбитых надежд. Они пахнут солью слез и железом пролитой крови.       Пальцы плавно переместились на его руки. Мягко, опускаясь, я чувствовала каждую ссадину, каждый порез, каждый шрам от затушенных сигарет на запястьях.        Выступающие вены, синие ниточки на светлой коже.       – Лили… – с горечью в голосе шепчет Эван.       Что-то изменилось. Он больше не пытался убежать. Сейчас он скажет, что ему больно. Он ведь поэтому произнес мое имя? Не оттолкнул, позволил прикоснуться к повреждениям, потому что ему настолько больно? Потому что я вылила на него целое ведро внутренних страхов?       Эван молчит. И я продолжаю свое осторожное путешествие.       Ладони, тоже в царапинах. Мозолистые кончики пальцев. У меня такие же. Я додумалась, наверняка и он догадался, что я раскрыла его скромный секрет. Такие бывают у тех, кто играет на струнах. На металлических. Гитара, заключила я.       Кольца. Плоские, и только одно с очертаниями мрачного зверька. Когтистые лапы, крылья.       Именно в этот момент я поняла, держась за тонкие запястья юноши, чувствуя, как рвано пульсируют его вены под тонкой кожей, что я готова быть рядом, поддерживать его, даже если это просто означало молчать и ждать.       Никто не сделал этого со мной, когда я так отчаянно в этом нуждалась.       – Ты думаешь вслух. – шепчет он мне прямо в ухо.       Я ахаю.       – Зато честно. И искренне.       Откуда взялись чувства к человеку, которого я встретила совсем недавно? Пытаюсь понять его, а сама не лучше. С ним просто хорошо, и я никак не могу отделаться от желания находиться рядом с Эваном. Совсем не из-за того, что мне захотелось поиграть в спасателя – я увидела не грустного парня, озлобленного на всю вселенную, а чуткого и доброго мальчишку, пусть и меланхолика.       Еще несколько секунд мы стоим молча, а потом Эван резко берет меня в охапку и сажает на каменный край парапета. Я обнимаю Эвана за шею, опасливо поглядывая вокруг. Может, хотя бы прохлада бортика ограждения сможет понизить цифру градусов температуры тела.       Лица оказываются на одном уровне. В какой раз за сегодняшний вечер штормит голова. Легкое мерцание ночного света отражает выступивший румянец на щеках парня, и лучше бы ему не знать, как невинное волнение распыляет настоящее пламя. С радостью бы сфотографировала этот момент, хочу запечатлеть его в памяти навечно.       Эван провел пальцем по моей нижней губе, томно и с огоньком разглядывая меня.       – Ты знаешь, я еще не чувствовал ничего подобного. – задумчиво говорит он, подбирая слова, накручивая розовую прядь на свои пальцы. – Мне хочется не просто сидеть и болтать с тобой, или просто тебя касаться. Мне хочется целовать тебя с уважением, если так вообще можно выразиться.       – Зря ты это сказал. Я не буду тебе мешать. Я слишком долго мешала себе жить. – ошалело заходится сердце, и, по закону подлости, позже придется за все расплачиваться.       Отказываясь от своих чувств, влюбленности… мы отказываемся от самой жизни. И после этого изнутри начинаем гнить заживо. Если судьба распорядилась так, что при виде темных завитков, спадающих на ресницы, трепет пронизывает до кончиков пальцев, а невзначай пойманные взгляды задерживаются намного дольше обычных, то я и дальше буду погружаться в это чувство.       Я ощущала влечение так – как будто ставишь виниловую пластинку в проигрыватель, задерживаешь дыхание от хрупкости момента, пока игла касается дорожки и тихое шуршание наполняет комнату. Музыка медленно набирает силу, каждая клеточка тела наслаждается любимой мелодией, руки и ноги пускаются в пляс, покачиваешь головой в такт песне, невольно напеваешь, а потом уже голосишь вместе с исполнителем вовсю – хватаешь ртом воздух, прямо проживаешь этот момент, не в силах оторваться. Музыка обволакивает, заставляя позабыть обо всем вокруг – и Эван действовал на меня точно так же: полностью захватывал в состояние, где каждая мысль была сосредоточена только на нем.       Манит, как свет маяка в ужасную бурю. Я обхватываю Эвана руками, крепко, сжимая плотную ткань футболки, стараясь удержать то тепло, которого всегда так не хватало.       И по принципу «когда идет дождь, он льет как из ведра», говорю:       – Ты мне тоже очень нравишься.       Я не помню, как мы оказались на полу, как его руки запутались в моих волосах, как порывисто он оставлял поцелуи на моей шее. Как мои руки оказались под его футболкой. Как я старалась приглушать дыхание, каждый раз, когда его губы касались моих.       Он сказал, что я самый лучший музыкальный инструмент, который ему доводилось держать в руках.       А Оливия и Мартин разрешили мне остаться здесь при условии, что я не буду сближаться с их сыном. Они все понимают, но в любой момент позвонят в полицию. Пока ты не будешь высовываться, Лилиана, твоя жизнь будет спокойна, как сон мертвеца, и холодна, как лед в коктейлях. Ты как раковая опухоль. Пока что, тебя сдерживают, пытаясь отчаянно вылечить, залить химией и рассчитывать на положительный исход. Ты опасна, ты несешь за собой смерть.       Кажется, если единственным решением остановить этот поезд – лечь под него, то я уже добровольно расположилась на рельсах.       Эван крепко обнимает меня и целует в макушку на прощание. Мы и так сильно задержались. Он просит прощения за агрессию.       – Может, в следующий раз, сыграем что-нибудь… повеселее? – спрашиваю я, оборачиваясь в сторону пути к дому. – Не только же грустную музыку играть.       Эван улыбается, смущаясь.       – Может. Напиши, как дотопаешь до дома.       Почти бегом, он исчезает в ночной дымке. А я так и стою вполоборота, наблюдая, как высокий силуэт растворяется в воздухе. От его слов я согреваюсь, тепло разливается в груди и наполняет ее приятным блаженством, словно золотистый чай с медом в непогоду.       Дома я окончательно расплавилась от эмоций. Переоделась в самую удобную мягкую пижаму, поставила чайник и парочку раз задержалась у зеркала, рассматривая себя со стороны. Расчесала длинные волосы, стерла остатки макияжа с губ и глаз. Прикоснулась к губам пальцами, мимолетно прокручивая в голове, с каким волнительным трепетом их целовал Эван.       На пороге спальни, с кружкой в руках, я останавливаюсь. Звонит телефон, который я бросила на кровати. Ритмичная вибрация, подсвечивающийся экран с буквами «Софи».       В комнате царила мягкая, приглушенная темнота. Лишь слабый свет уличных фонарей и редко проезжающих фар машин пробивался сквозь полуоткрытые шторы, оставляя на стенках острые отблески.       – Дьявольщина. – сухо ругаюсь в пустоту.       Ну уж нет, думаю я. Не сегодня. Я не позволю им испортить мой волшебный вечер.       Рингтон повторяется раз, второй, третий. А я так и застыла в проходе, умоляюще смотря на телефон, как завороженная.       – Нет. – говорю себе вслух. – Не бери, Лили. Спи сегодня спокойно.       А вдруг Софи узнала что-то о брате?       Нет, не узнала. Роберт давно исчез, и пусть его больше ничего не тревожит.       А если папе стало плохо? Или еще чего хуже?       Нет, не должно. Он под присмотром лучших специалистов.       А если?       – Хватит. – эгоистично останавливаю себя, надавливая на кнопку выключения. – Напишет, если важно.       Веки тяжело опускались, и я уже практически провалилась в приятную дремоту, когда тишину внезапно нарушило несколько уведомлений в телефоне. Я вздрогнула на подушке от неожиданности, а сон, который почти принял в объятия, стремительно отступил.       Интуитивно потянувшись за телефоном к прикроватной тумбочке, я даже не разомкнула глаз. Если это опять Софи…       Сонная, я пощурилась от яркого экрана, пытаясь разглядеть, в чем же дело.       Эван прислал мне несколько аудиозаписей с короткой подписью: «Это мои. С репетиций».       Не тратя времени, быстро нащупываю под подушкой наушники, подключаю их к телефону, и, устроившись поудобнее, запускаю музыку и закрываю глаза в предвкушении.       Я ожидала чего угодно – дерзких рок-песен, бас-гитары, той же кантри-акустики… Но нет, это были спокойные, красивые гитарные мелодии. Перебор струн был мягким и плавным, как звук капель дождя, падающих на оконное стекло. Красивый, уютный и одновременно немного тоскливый. Как и сам Эван.       Мелодия медленно окутала меня, и, засыпая под минорные аккорды, я почувствовала, будто между нами возникла новая, особая связь. Этой ночью, укрываясь от забот мира музыкой, я представляла, как он сидит с гитарой в руках, курит, чертыхается, но с упорством продолжает играть и играть. Аудио звучат на повторе, пока я окончательно не забываюсь во сне.       Утром, маясь от чувства вины, я пытаюсь несколько раз дозвониться до Софи, занятая готовкой завтрака. В воздухе витает аромат поджаренного хлеба и клубничного джема.       Телефон молчал. Сначала я успокаивала себя мыслью, что она, возможно, занята. Однако время шло.       Я размешивала тесто в миске, машинально повторяя движения, но мыслями была далеко отсюда. Тревога постепенно переросла в беспокойство.       Мысли о том, что могло случиться, вихрем проносились мимо. Подруга моей мамы работает в теневом правительстве. С ней может произойти все, что угодно.       Я снова и снова набираю наизусть заученный номер, но каждый раз звонок просто сбрасывается. Руки чуть дрожат.       Когда я попыталась позвонить Софи в десятый раз, то обрадовалась, услышав долгожданный гудок. Только вот последующие гудки показались какими-то странными. Слишком короткими. А затем и вовсе пропали. Скорее всего, оператор, обслуживающий номер Софи, заблокировал мой. И неожиданное, леденящее чувство в груди на мгновение парализовало меня. Все вокруг, включая звуки и запахи, ушло на второй план, уступив место лишь одному вопросу: что с ней?       Сковорода на плите тихо зашипела, когда масло начало дымиться. Но я этого не заметила. Стояла с телефоном в руке, неотрывно прислоняя его к уху.       Я чувствую внезапный запах гари. Поворачиваюсь к плите, но уже поздно – панкейк, вылитый на сковородку, превратился в черный комок, дым поднимался к белому потолку, распространяя по кухне горький запах сгоревшей пищи.       – Прости, прости, прости, – сдавленно хриплю я в телефонное ничто, спускаясь по стенке. – Я просто хотела на один вечер… побыть просто обычной влюбленной девушкой… а не собой. Не Лу… – шепчу в надежде, что последнее хоть когда-нибудь станет неправдой.       Ощущение того, что я потеряла нечто более важное, чем простую утреннюю еду, накрыло с головой.