Во весь голос

      Дома меня уже ждали.       Нехороший червячок сомнения закрался в тот самый момент, когда я увидел свет, падающий из окон гостиной на подъездную дорогу к дому. Обычно в это время родители уже готовятся ко сну. Вот уже сейчас мне совсем не хочется разговаривать.       По пути я порылся в файлах телефона и нашел парочку самых удачных мелодий, записанных на гитаре. Переслушал их несколько раз и отправил Лили. Грустная волна воспоминаний от звука нот и струн рассеялась напрочь, стоило подойти к воротам дома.        Я задержался на мгновение, отряхивая ноги от пыли у входной двери. Рука нехотя легла на холодную ручку, и, закатывая глаза, я вошел внутрь.       Гостиная была освещена теплым светом торшера в углу комнаты. На стенах висели семейные фотографии в деревянных рамках, такие же, как в кабинете «Гранда». В отблеске мягкого света они показались мне приторно счастливыми.       В центре комнаты стоял удобный, темно-коричневый диван, слегка потертый от времени.       Отец, привычным жестом, держал в руках глянцевый журнал для дизайнеров интерьера, которые ему присылали пачками из разных магазинов. Но сейчас он скорее служил отвлечением, чем настоящим интересом.       Мама сидела рядом, сложив руки на коленях, и лицо ее выражало смесь беспокойства и смятения.       – А вы чего не спите? – стараясь как можно тише проскользнуть к лестнице через коридор, спросил я.       Родители синхронно повернули головы.       – Тебя, вроде как, ждем. – начал папа, потирая лоб. – Переживаем, что будешь шляться неизвестно где и неизвестно с кем. – он отбросил журнал на столик, и тот, с жалобным шелестом, залепетал страничками.       Ох и не нравится мне тон его голоса! Как будто ледяной водой окатили.       – В «Гранде» был. – тихо отвечаю я, внутренне начиная злиться. Чего это они так взъелись? Мама вообще сидит молча, это странно.       – Так долго? Неужто посуду перемывал?       – Нет, полы. – огрызаюсь я и в ту же секунду жалею об опрометчивом решении.       И ведь не вру – полы то мы и правда протерли. На веранде. Моей футболкой и волосами Лилианы.       Папа поднимается с дивана.       – А если без шуток?       – Вы сами купили фортепиано. Сидели и играли с Лилианой. А в честь чего, собственно, допрос?       – Эван. – мама прикусила губу и взяла отца за руку, жестом приглашая обратно на диван. – Ты бы с ней не связывался. Как бы помягче сказать…       Прям не в бровь, а в глаз! Я застыл на месте, нахмурившись, и уже решил, что зря вернулся домой.       – Ты должен прекратить с ней общаться. – сухо произнес отец, впервые за долгое время не давая маме вставить ни словечка.       Я стиснул зубы, пытаясь подавить нарастающую волну гнева. Может, я сплю? Они еще никогда не отчитывали меня вот так, прям с порога. Мама с папой, которые всегда были оплотом здравого смысла и примером справедливости, вели себя так, словно неведомая сила заставила их почерстветь.       – Почему? – с наигранным замешательством спросил я, пытаясь спокойно разговаривать под слоем скрытого раздражения. Я все еще не отошел от событий сегодняшнего вечера и был весь на нервах – флэшбеками вспоминал фортепиано, злился, а потом злость затмевал запах духов на шее Лили. И так по кругу. – Что такого она сделала? Вы же оставили ее на работе.       Мама, выпуская отцовскую руку, поджала губы и сказала тихо, но твердо:       – Она рассказала о прошлом. Уже подробнее.       – Поддельные документы, проблемы с законом. Ты действительно думаешь, что это просто так? Люди не скрывают свое прошлое без причины. – перебил маму отец. – Благодари свою маму, что мы дали девочке второй шанс на нормальной работе.       Мама виновато попятилась на диване, словно это была не мягкая удобная мебель, а старый дырявый матрас. Я посмотрел на нее, она на меня – отводя взгляд.       Я почувствовал, как внутри у меня все переворачивается. Подошел к папе, по-хамски скинул рюкзак со спины на пол. Ее прошлое? Да, она рассказывала страшные вещи, но это не делало ее самым ужасным и отвратительным человеком на планете.       В отличие от них, она смеялась над моими глупыми шутками и не глядела на меня свысока, этим дурацким осуждающим взглядом. И, несмотря на страх быть осужденным, я несколько раз открылся ей – и ни разу она меня не подводила.       – Вы серьезно? Какой второй шанс, пап? – мой голос сорвался на крик. – Она не преступница! Она просто пыталась откреститься от родственников, которые обходились с ней жестоко. Я думал, вы ее поймете!       Отец нахмурился и положил руку мне на плечо, неприятно сжимая его.       – Это не наша обязанность – понимать ее. Наша обязанность – защищать тебя. Мы видим больше, и знаем больше, чем ты. Все-таки постарше будем. А для твоего и так не очень нормального психического состояния такие связи нежелательны.       – Что за бред? – взорвался я и отдернул отцовскую руку. – Вы сами говорите, что доверяете мне, дарите путешествие на день рождения, а теперь запрещаете общаться с человеком, потому что боитесь за мое психическое здоровье?       Мама вскочила с дивана, смахивая подступившие слезы. Я умоляюще повернулся к ней с надеждой, что она охладит отцовский пыл:       – Мама, что за дела? – меня понесло. – Так увольте ее, чтоб не бояться! Что с ней не так?       – Она может втянуть тебя в проблемы, о которых ты даже не догадываешься. Мы просто хотим тебя уберечь - мама продолжала гнать отцовскую линию. – Ты очень быстро поддаешься влиянию, Эван. Вспомни свою подружку Элайну! Нам после нее приходится из тебя клещами слова вытаскивать, мы не хотим проходить через это в очередной раз! – быстро говорила она, запинаясь.       – Причем тут Элайна? Она уже свалила в закат, можете не переживать!       Возникла напряженная пауза. Я медленно отходил от родителей в сторону выхода из дома, уже не сдерживая того, как от нервов трясется все тело.       Отец тяжело вздохнул, словно принял трудное, но неизбежное решение:       – Мы не позволим тебе продолжать с ней встречаться. Болтайте на работе сколько угодно, общаться с ней тебе никто не запрещает. Но никаких отношений. Пока мы несем за тебя ответственность, ты будешь прислушиваться к нашему мнению.       Эти слова ударили под дых. Мирная гостиная милого дома стала невыносимо тесной и враждебной.       – Вы не можете запрещать мне этого. Приведи домой Рене, вы бы тоже ее отбросили, как бракованную? Она ведь тоже не образцовый идеал!       Родители молчат, и с каждым моим шагом назад, над ними сгущаются тучи.       – Так почему вы ее не уволили? – в который раз переспрашиваю я. – У меня как-то в голове не укладывается одна вещь. Вы говорите, что она опасная, но оставляете ее на работе, и даже предлагаете петь песенки на радость толпе по вечерам?       – Спроси у своей мамы. – коротко отвечает отец и устало, словно на его спине тонна груза, опускается на диван и закрывает лицо руками. – Ну не могу я так с ним разговаривать, Оливия! – спустя минуту отчаянно произносит он, чуть ли не срываясь на плач, чем вызывает новую волну шока. Его гнев как ветром сдуло. – Не умею я воспитывать ребенка криками. Расскажи ему, Оливия. Может, он и правда не знает. – совсем тихо говорит он, порывисто наливая стоящий на столике коньяк в стакан. – Извини, сын. Я не думал, что дойдет до такого.       Вот тут мне уже становится реально страшно, потому что я начинаю узнавать своих родителей. Они переглянулись, и напряжение в комнате достигло предела. Мама кивнула отцу, словно решаясь на что-то ужасное. И, наконец, заговорила, своим, маминым теплым голосом, только с огромной тяжестью и сожалением.       – Проблема не только в ее документах, Эван. Она была в реабилитационном центре. Проходила лечение от зависимости. Это уже не просто случайное обстоятельство, понимаешь? Мы оставили ее, потому что она искренне во всем призналась и сказала, что хочет начать все с чистого листа. Она замечательный работник и потрясающая вокалистка, и мы с отцом не можем отнимать у такого человека надежду на будущее. Мы не можем ее судить. Но это не то, что просто исчезает в одно мгновение. Мы просто боимся за тебя, и все. Что кто-то может потянуть тебя за собой, особенно сейчас, когда перед тобой столько возможностей и жизнь впереди. Нам искренне жаль эту девушку, Эван. Слишком жестоко выгонять ее за ошибки прошлого, а ведь она еще такая юная. Пойми нас. Мы не хотим видеть, как ты страдаешь, если с ней что-то случится.       Я не сразу понял смысл услышанного. В голове звенело только одно, перебивающее абсолютно все чувства и эмоции: реабилитация зависимости. Образы девушки, той, которую я целовал, знал как добрую и ранимую, вдруг стали окрашиваться в совсем другие тона.       – Ты видишь, что мы наделали? Оливия, он не знал. – где-то очень далеко я слышу обрывки голоса отца и чувствую его руки, крепко обнимающие оболочку моего пустого тела.       В сознании появился голос Рене и ее недавний совет – подвергать все сомнениям. И вместе с ним росло и сопротивление услышанному.       Я люблю своих родителей и уважаю их мнение. Но сейчас, все, что они на меня вылили, казалось чудовищной несправедливостью и жестоким недоверием к моим чувствам и человеку, который явно боролся, чтобы стать лучше.       Она ведь боялась каждого шороха. Она шарахалась от алкоголя, как от огня. Она беспокойно оглядывалась, когда кто-то рядом говорил слишком громко. Она задергивала шторы у себя дома на ночь. Ее абсолютно выбило из жизни то сообщение про начало расследования.       Лилиана боялась своего прошлого.       Как и я пытался насильно вытолкнуть его из себя.       Почему она ничего мне не сказала? Почему не подала виду, что родители явно настроены против?       Может, той же причине, что и я? Я уже задолбался выслушивать моральные наставления налево и направо.       И сейчас, какой бы горькой не была правда, мне стало до глубины души обидно за Лили. За ту Лили, которая не пыталась исправить меня на «нормального», а просто была рядом и поддерживала.       «Никто не сделал этого со мной, когда я так отчаянно в этом нуждалась» – говорила она.       – Вы даже не называете Лилиану по имени. Ни разу не назвали. – горько протянул я. – Вы говорите со мной о надежде, но где ваша вера в людей? Где ваша вера в меня? Лилиана не опасна, она человек, который заслуживает нормальной жизни, а не вашего осуждения.       С этими словами я развернулся и молча ушел в спальню, оставив родителей наедине с их собственными страхами.       Утро встретило яркими солнечными лучами, буквально выдавливающими остатки сна из сознания. Глаза начали жмуриться, и даже натянутое до самой головы одеяло не спасало от назойливого тепла. Я неохотно взглянул на часы: до будильника оставалось еще больше получаса. Ворочаясь на подушках еще минут десять, я понял, что это бесполезно. Сильный, летний знойный свет не давал ни малейшего шанса снова погрузиться в сон.       Вяло, я отбросил одеяло и уселся на кровати, слушая тишину. Затем, уже окончательно проснувшись, вспомнил, что задумал накануне ночью.       Родители молча пили кофе на кухне. Я отрешенно хмыкнул, что позавтракаю на работе, и не поднимая темы вечернего разговора, пулей вылетел из дома за час до начала рабочей смены.       Тугой узел внутри живота стягивается все сильнее с каждым шагом. Пересыхает рот, становится нечем дышать, будто я иду не по сонным улицам города, а бегу марафон. В голову лезут поспешные мысли: надо срочно увидеть Лилиану, спросить у нее обо всем.       Она ведь расскажет правду, верно?       Горький вкус табака на голодный желудок заставляет психовать еще сильнее. С отвращением выплевываю сигарету изо рта. Какое ужасное утро.       Спустя считанные минуты я оказываюсь на пороге цветочного магазина. Колокольчик на двери звонко приветствует входящих внутрь покупателей.       Вот тут-то я окончательно проснулся! Внутри небольшого магазинчика после жаркой улицы стояла такая холодина, что сознание протрезвело мгновенно.       – У вас тут всегда так холодно? – удивленно спрашиваю я, пока глаза разбегаются по разнообразию ярких цветов, названия которых я даже не знаю.       Красные, розовые, фиолетовые, желтые бутоны были один симпатичнее другого! Растерянный в пестрых красках, я не мог выбрать, что хочу купить.       – Всегда! – добродушно смеется продавщица, складывая в руках зеленые ветки с большими блестящими листьями. – Чтобы цветы оставались свежими и дольше радовали. Я вас слушаю, молодой человек.       – Мне нужен самый красивый букет. – скороговоркой выпалил я, нащупывая в кармане наличные деньги. – Только я ничего в цветах не понимаю.       Продавщица, сложив ветки на прилавок, с лёгкой улыбкой подошла ко мне. Она начала объяснять особенности каждого цветка, на которые указывала, но моё внимание вдруг отвлек звонок дверного колокольчика. Спиной чую подвох – заслышал знакомый смех. Утро обещает стать еще интереснее.       – Здравствуйте! – хором восклицают две девушки, едва переступив порог. – Ой, погоди, это что, Эван? – уже намного тише шепчет одна другой.       Конечно, кто же еще! Подружки Элайны. Дуэт Джулии и Джульетты. Как обычно, всегда вдвоем, как сиамские близнецы. Я даже не утруждаюсь повернуться, чтобы поздороваться.       Продавщица вежливо приветствует девушек и возвращается ко мне. Перед глазами вновь россыпь разноцветных роз, и я ощущаю, как неуверенность берет верх. Видя растерянность на моём лице, женщина мягко спрашивает:       – Кому будете дарить?       Не долго думая, отвечаю:       – Своей девушке.       Слава богу, Лилиана этого не слышит! Я глупо расплываюсь в улыбке, пробуя на вкус это выражение. Лилиана – моя девушка. Внутри становится так тепло и трепетно от одной только гипотетической мысли, что мы могли бы…       – Накосячил? Повод-то какой? – продавщица, тонко уловив мое настроение, продолжает с улыбкой.       – Нет. – мотаю головой, отводя смущенный взгляд. – Просто так.       Но спокойствие нарушается мгновенно. Меня порывисто хватают за рукав, и голос Джулии буквально взрывается над ухом:       – Так ты уже знаешь! Вы снова вместе, да?!       Опять они за свое. Прямо фанатский клуб моей бывшей. У них что, совсем мозгов нет, или они думают, что я собираюсь отправлять букет по почте в другую страну?       Или… что-то здесь не так.       Я резко оборачиваюсь, раздражение вспыхивает быстрее, чем я успеваю подумать.       – Ты дура? – рявкаю я, и с откровенно хамским поведением отбрасываю руку Джулии со своей. Как еще можно реагировать на поведение человека, если он полный идиот? – Мало того, что вы тут шепчетесь, так еще и человеку работать мешаете. Что я знаю?       Продавщица застывает в неловкости. Я тут же смягчаюсь и, с акцентом на последнем слове, пытаюсь вернуть всё на место:       – Извините, пожалуйста.       Я умоляюще смотрю на женщину, пытаясь вложить во взгляд всё своё извинение и скрытую просьбу о терпении. Девушки за моей спиной немного остужают пыл, но явно не намерены прекращать допрос.       – Ваша девушка любит какие-то конкретные цветы? – снова мягко спрашивает продавщица, явно стараясь вернуть разговор в привычное русло.       – Честно говоря, даже не знаю. – признаюсь я, стараясь абстрагироваться от навязчивых подруг Элайны. – Но она сама по себе… очень яркая.       Краем глаза замечаю, как захлопываются рты дуэта «Джу». Они похожи на рыб, которых выплеснуло на берег. Вот и пусть помолчат, может мое невинное вранье о «новой девушке» заставит их наконец отстать от темы прошлых отношений.       Продавщица кивает, оглядывая витрину:       – Что насчет подсолнухов?       Несколько крупных желто-черных головок склонились друг к другу в вазе.       – Тогда целую охапку. – говорю, чувствуя, что это и правда может порадовать Лили. – Можно даже без обертки.       – Несу.       Женщина уходит в подсобку за цветами, а я остаюсь наедине с Джулией и Джульеттой, которые тут же начинают сыпать очередными вопросами.       – Так это цветы не для Элайны? – Джулия поднимает бровь, словно этот факт уже должен был бы быть очевидным.       – Почему вы всегда приплетаете Элайну? – раздражение начинает накатывать новой волной. – Какие же вы…       – Она возвращается, Эван. Мы пришли купить ей букет. – вставляет Джульетта. – И думали, что ты тоже.       – Нет.       – У тебя новая девушка? – не унимаются они.       Я устало выдыхаю, и голос окрашивается язвительными нотками:       – Очень много вопросов, вы так не думаете? Я не повод для сплетен и не газета «Последние известия».       Девушки молчат, но всё ещё явно что-то замышляют. Я отворачиваюсь, стараясь их игнорировать, когда Джулия снова спрашивает:       – Какие цветы любит Элайна?       – Так вы же ее подружки! Не знаете, что ли?       Перед тем, как они успевают ответить, продавщица возвращается с шикарными подсолнухами, настоящими лучезарными звездами цветочного мира. Я тут же протягиваю посчитанные деньги и благодарно киваю:       – Большое спасибо. Они замечательные.       С букетом в руках я направляюсь к выходу, ощущая на себе акульи взгляды Джулии и Джульетты, которые явно так и не получили нужных им ответов.       Я их тоже не получил. Какого черта Элайна решила вернуться?       Не то, чтобы меня это так сильно волновало. Но если она начнет маячить перед глазами, то точно будет меня бесить. И может оттолкнуть Лили. Она ведь, по доброте душевной, может начать отдаляться, помня о моих глубоких страданиях. Еще и родители надавливают своими опасениями. Какое неудачное стечение обстоятельств.       По пути к «Гранду» я встречаю Рене на велосипеде. Она очень неуклюже тормозит на дороге, балансируя на одной ноге, и удивленно раскрывает глаза, будто только что увидела что-то невероятное. Поспешный маневр растрепал ее укладку.       – Эван, это ты кому? – спрашивает она с неподдельной серьёзностью, выглядывая из-за жёлтых лепестков, словно пытаясь заглянуть в самую суть моего намерения. На её лице застыл леденящий ужас.        – Парню твоему. Доставку заказали. – издевательски говорю я, не теряя момента для шутки и поддевая интерес. – Ты чего побледнела?       Она хмурится и направляется ко мне как таран, теперь уже более настойчиво, с решительным видом.       – Кому цветы? – её голос становится твёрже, и она сбрасывает велосипед на землю, делая шаг вперед.       – Да что с вами не так? – взрываюсь я. – Ни «привет», ни «как дела, Эван»! Одни вопросы! Пора нанимать адвоката от вас всех.       Рене смотрит на подсолнухи в моих руках так, будто это не цветы, а клубок шипящих змей, готовых в любой момент ужалить.       – Да Лилиане я купил! Теперь довольна? Ведешь себя как ревнивая мамаша!       Её лицо мгновенно меняется - напряжение улетучивается, и она, как по волшебству, обретает полный дзен.       – Ну вот, так бы сразу и сказал. – произносит она с невозмутимостью, будто мои цветы – теперь не её дело, и все вопросы решены. – Очень красивые.       – И что тебя так выбесило? – уже не сдерживаюсь я, хотя в глубине души начинаю догадываться, к чему всё идёт. Рене трудно вывести из себя не по серьёзным поводам, обычно она спокойна, как океан перед штормом.       – Если бы это была не Лилиана… – начинает объясняться подруга, пытаясь поправить кончиками пальцев волосы, смотря в отражение экрана телефона. Она явно тянет время, но мне уже не до её нервов.       – А кто? – спрашиваю я, поджав губы. Разговор становится всё более неприятным.       Мы молчим, хотя в головах вырисовывается одно и то же имя. Оно нависает над нами грозовой тучей.       Походу, все вокруг знают то, чего не знаю я. Это бесит, и я опять чувствую себя в западне, как будто мне просто не оставляют выбора.       У нас не такой маленький город, чтобы сплетни разлетались со скоростью света. Да и кого вообще это должно так сильно волновать? Одноклассники меняют девчонок каждую неделю, но почему-то именно наши отношения являются предметом самых бурных обсуждений. Вот и новая серия любимого сериала подъехала, мать вашу! Не хватает пива и чипсов!       Ответ прост. Элайна – местная звезда, не иначе.       Сейчас приду на работу, а Лилиана мне скажет с той лёгкой усмешкой на губах: «Прикинь, Эван, твоя бывшая объявилась!». И всё. Я снова окажусь дураком, не знающим самого главного о своей собственной жизни.       – А ты откуда знаешь, Рене? – спрашиваю, сдерживая злость, хотя хочется уже просто послать всё к чёрту.       – А ты? – осторожно интересуется она, не отводя взгляда от экрана телефона.       – Встретил ее тупых подружек. – бурчу я, чувствуя, как внутри всё сжимается от негодования.       Рене сует телефон в карман смотрит на меня с прищуром.       – Если она появится в «Гранде», я ее пристрелю, Эван. Клянусь.       Её слова обжигают, в них вложено настоящее обещание. Она не шутит, и это сразу становится ясно.       Я хохочу до боли в животе, стараясь не повредить цветы.       Смешно мне перестает быть в тот момент, когда, заходя в «Гранд», я вижу её – копна золотистых кудрей, будто светящееся облако, стоит рядом с Лилианой. Всё внутри обрывается. Я не был к этому готов.       Мне везет как утопленнику.       – Давай, Рене. Готовь пистолет. – тихо бросаю, не отрывая взгляда от сцены передо мной.       Следом за нами появляются мои родители, прямо как в лучшей комедии.       Всё ещё надеясь, что это какой-то нелепый сон, я смотрю на маму – улыбаюсь, словно мученик, отпустивший грехи и готовый идти на эшафот. Мама удивленно вскидывает бровь, а затем мертвеет на глазах у изумленной публики.       Прекрасная сцена. Иронии добавляет ярко-желтый, солнечный букет в моих руках.       Лилиана смеётся, что-то отвечает Элайне, но как-то неестественно, устало. Она поднимает руку и машет нам в приветствии.       Она ее не узнала?       У меня больно колет в груди. Слишком резко. Эти глаза - большие, сверкающие зеленые глаза, те, которым я посвящал лучшие песни, самые горькие слезы и самую искреннюю любовь, встречаются с моими.       Элайна. Она приближается, её лёгкая походка плавно раскраивает пространство, как морская волна. Летнее платье колышется от каждого шага, открывая бедро и тонкие щиколотки в золотистых босоножках. Всё такая же красивая и невероятная, как и прежде. Никогда не забуду запах ее духов – манящего жасмина.       Она что-то шепчет Лилиане, та наконец складывает два плюс два. Лили смущённо отворачивается, её улыбка мгновенно гаснет, и она уходит из зала, скользя мимо, как тень. Рене, не задавая лишних вопросов, тут же следует за ней.       Я остаюсь один на один с прошлым.       – Привет, Эван. – мурлыкает Элайна, как ни в чем ни бывало.       Стоило только её увидеть – и все те чувства, будто обесцвеченные временем, превратились в легкий, неосязаемый туман. Я стою и вместо злости ощущаю лишь странную тупую пустоту.       Я ждал, пока она исчезнет – как заря, как молния, как солнечный удар.       Но она была передо мной. Реальная. Живая.