Во весь голос

I stretched myself across four states

New lands, west coast, where my dreams lay

I trade amber clay roads for the

Sea foam and the endless sun rays

Chappell Roan ­– California

      Рене вообще не пришлось ничего объяснять.       Сестринство, девичество – можно назвать это как угодно, но только другая девушка может безошибочно понять твои чувства и прочитать эмоции во взгляде. И дать пинка, чтобы окончательно не превратиться в лужу, если нужно.       Рене, с её привычной невозмутимостью, достаёт из кармана сигарету и подносит её мне под нос, как будто этот жест – всего лишь часть будничного ритуала.       – На, покури, расслабься, – говорит она, точно так же, как и Эван, только с лёгкой насмешкой в голосе. – Клянусь, с такой жизнью я к сорока точно стану пеплом.       Мы в подсобке, окружённые запахом чуть влажных тряпок и пыли, прячущейся в углах. Скрипучий диван с облупившейся обивкой, одна простецкая лампочка под потолком. Я уже бывала здесь - серым стенам неприметной комнаты не в первый раз видеть мое подавленное состояние.       Рене, как заботливая родительница, направила меня на «пятиминутный перекур» и поручила другой работнице пару моих гостей. Пристыженно прижимая колени к груди, я практически сложилась в крохотную фигуру, желая лишь раствориться и исчезнуть, как облако дыма в воздухе. Несколько прядей выбились из пучка и касались щек, давая малейшее ощущение реальности происходящего.       – Ты с ума сошла? – поднимаю я на неё взгляд, полный недоумения. – Я же не курю, ты это прекрасно знаешь.       Рене не обращает никакого внимания на отказ. Она наклоняется ближе, карие глаза искрятся озорным блеском. И тут она начинает смеяться – так громко и заразительно, что я не могу не рассмеяться вместе с ней.       – Да, я в курсе, – оправдывается она, еле сдерживая хохот, и в её голосе звучит что-то между беззаботностью и тревогой, что ли. – Просто нужно как-то разрядить атмосферу, а то тут скоро все сойдут с ума от количества внезапной драмы.       Я смещаюсь на подлокотник дивана, кривясь от спазмов в животе и начинаю смеяться, ловя её настрой, который, оказывается, был именно тем, что нужно.       – Жесть, – выдавливаю из себя я, борясь с отдышкой. – Я взрослый человек, и расстраиваюсь из-за девочки-подростка.       – Забей, подруга. Все мы там плавали.       Рене плюхается на потрепанную от времени подушку рядом и вальяжно закидывает ногу на ногу, затем обнимает меня, слегка потряхивая за плечи. От нее пахнет горьким кофе и ментоловой жвачкой. Я поддаюсь и размякаю в её руках, как половая тряпочка, лишенная уверенности и внутреннего стержня.       Я даже и не подозревала, что мое тело, после всего, что я пережила, может настолько глупо реагировать. Сердце предательски сжалось. Та девушка, безумной, чистой ангельской красоты, сразила меня наповал. На самом деле, Элайна потрясла меня гораздо больше, чем я готова признать, и я почти жалею себя за это.       Бестолковая, почти детская обида подтачивала изнутри, как неприметный, но острый осколок: «Сейчас у тебя опять отберут то, что тебе дорого».       Когда Элайна повернулась к двери, её длинные светлые волосы плавно качнулись, задевая кайму платья. Солнечный свет, льющийся из окна, играл с локонами, заставляя их светиться золотом. Я забыла, как дышать, когда её губы, аккуратные, чуть шевельнулись, произнося всего одно имя.       И тут я всё поняла. Я вмиг поняла, почему он влюбился в неё. Почему он так страдал по ней.       По таким, как она – невозможно не страдать. Она была совершенством. Словно фарфоровая кукла, каждая деталь которой вылеплена с любовью и мастерством. Её черты – идеальные, утончённые, почти болезненно правильные.       Я, двадцатиоднолетняя дура, смотрела на неё, как зачарованная.       – Вот же гадина. – выплевывает слова Рене, словно жгучую кислую конфету. – Вот ведь нашла, когда появиться.       – Честно говоря, теперь я понимаю, почему он был таким… одержимым.       – И ты туда же? – с долей скепсиса спрашивает Рене, разглядывая меня сверху вниз. – Уже и тебе про нее все растрепал, ну и… дурак.        – Да не в этом дело, – озадаченно качаю головой. – Просто становится ясно, почему он так убивался. Это та категория людей, на кого все смотрят и думают: «Вот это идеал».        – Ты серьёзно? – Рене поднимается и достает из шкафчика рабочий фартук. – Идеал? Это ты так называешь эту хитрую лису? Я бы выбрала другие слова, но тут тонкие стены, а я на работе обещала вести себя прилично.       Рене раздраженно захлопывает металлическую дверцу и переодевается в форму. Образцово выглаженная белая рубашка контрастирует с непослушными голубыми прядями коротких волос и смелым ярким макияжем.       – Ладно, надо работать. – я неохотно зеваю и поднимаюсь, наконец чувствуя, как напряжение в груди понемногу отпускает. Спасибо Элайне, что переключила внимание с одного кошмара на другой, да так славно, что я чуть не позабыла об утреннем запахе гари на кухне. – Я просто...              – Что «просто»? – перебивает Рене, скрещивая руки на груди. Её голос резкий, почти пронзительный, и в нём звучит вызов, как будто она готова бороться за меня, даже если я сама не уверена, что хочу.       – Вряд ли я смогу соревноваться с их прошлым. Да и Гранды… против. – открыто признаюсь я, уставшая держать все в себе. Слабая улыбка едва трогает губы, больше для Рене, чем для меня. Я приоткрываю дверь.       – Соревноваться? Лили, милая, ты даже не в той лиге, чтобы соревноваться с этим. У неё был шанс. Она его просрала. И я лично прослежу, чтобы она не получила второй. А с родителями разберетесь. – уверенно говорит она, словно всё уже давно решено, и я просто не понимаю этого. – Пойдём. Он тебе цветов притащил. Всю ночь на поле горбатился, походу. Пожалей парня.       – Рене… – я пытаюсь возразить, но она уже ведет нас по направлению к бару, равнодушно проходя мимо столика, за которым расположилась белокурая красавица.       – Нет, дорогая. Ты не видела, как она его бросила. Я видела. Она просто взяла и ушла, как будто он – никто. Как будто его чувства ничего не значат. И что, ты хочешь сказать, что она снова войдёт в его жизнь? – рассуждает Рене, как будто мы одни в этом мире, и никто не может нас услышать.       Я молчу. Не потому, что она не права, а потому что её слова слишком точно бьют в те самые страхи, которые я старательно прячу.       – Послушай. Если он настолько глуп, чтобы подумать о ней после всего, что произошло, я его тоже придушу. – она хлопает меня по спине, как бы «отпуская» в свободный полет.       – Ты такая… прямая. – замечаю я, задумываясь, всегда ли Рене была такой напористой.              Я знаю, что сделана из стали - меня все еще можно ранить, но никогда не разрушить. Кто превратил тебя в сталь, Рене?       – А ты такая милая. Сидела бы с тобой вечно, однако мы на работе. – она разводит руками, энергично обходя барную стойку. Деним облегающих джинс сидит на фигуре Рене, как вторая кожа.       – Ты свободна после смены? – украдкой спрашиваю ее, направляясь в свою рабочую зону.       – Если только Эван тебя не украдет.       – Спасибо тебе, Рене.       – Лети уже, птичка.       Хорошо, что никто не видит, как стремительно начинает щипать в глазах.       Пустые столики стоят выстроенными рядами и ждут первых гостей. Массивные деревянные стулья ещё хранят прохладу ночи. Я, отчаянно стараясь выбросить мысли из головы, расставляла посуду с особой осторожностью и аккуратностью, гипнотизировала мозги узорами на тарелках и еле-заметными царапинами на столовых приборах.       На кухне, за полуоткрытой дверью, кипит другая жизнь. Слышны лязги ножей по разделочным доскам, шипение масла на сковороде и приглушённые голоса поваров, обсуждающих свои утренние задачи. Время от времени оттуда доносится аромат свежих круассанов или обжариваемого бекона.       Надо было устраиваться работать на кухню, чтобы вообще не выходить оттуда до конца смены.       Элайна сидела у окна в дальнем углу, кажется, стараясь спрятаться от посторонних. Лёгкий ветерок из открытой форточки шевелил несколько выбившихся прядей, которые она машинально заправляла за ухо. Девушка выглядела невесомой, почти эфемерной. Её взгляд был устремлён в одну точку куда-то за окном. Она сделала маленький глоток из чашки, и в этот момент её ресницы чуть вздрогнули: напиток обжёг губы. Она поставила чашку обратно на блюдце, и звук, хоть и едва слышный, эхом разнёсся по залу.       – Прости, что задержался. Это тебе. – я и не заметила, когда привыкла к касанию худых пальцев Эвана. Он приподнял мой подбородок, пока я прилежно складывала пачку новых салфеток в салфетницу.       Эван, с закатанными рукавами черной рубашки и с растрепанными волосами, которые так и просились под мои пальцы. Цветы, – яркие, солнечные, нелепо смотрелись на фоне его строгой униформы. Так по-домашнему тепло.       Он как кадр из фильма, такой нереальный, что в груди что-то щемило, когда я снова подумала, что…       Что могу его потерять?       Разве он был моим, чтобы я могла его потерять?       – Боже мой, какая прелесть. – я обняла подсолнухи и прильнула щеками к нежным лепесткам. – Спасибо. Очень неожиданно. Надо бы поставить их в воду, а то они быстро завянут от жары.       – Ты чего такая хмурая? Из-за нее? – Эван приобнял меня так, что всем остальным была видна только его спина и желтые бутоны. Я с благодарностью спряталась за ним.       – Утром… кое-что произошло. Я не смогла связаться с человеком, который помог мне. Помнишь, я рассказывала тебе про него?       – Плохо дело, да? – обреченно спросил Эван, в силу незнания даже не подозревая, какими последствиями может обернуться потеря контакта с Софи.       – Не знаю. Это не совсем рабочий разговор. – сдержанно отвечаю я и делаю шаг назад.       – А я с тобой не о работе пришел разговаривать.       – На нас смотрят? – виновато интересуюсь я, потому что разговор с Грандами остается горьким напоминанием, что ничего хорошего не получится. Нет никакого права осуждать безутешных родителей, желающим ребенку только самого лучшего. Но сейчас это злит.       Злит собственное бессилие.       – Наплевать, Лили. Хоть весь штат Алабама припрется сюда, мне будет все равно.       И потом – так осторожно, словно я была хрупкой , как стекло, – он наклонился и едва заметно коснулся губами моего лба. Его поцелуй был таким легким, что я почувствовала больше тепло, чем само прикосновение.       – Пойдем, поможешь мне передвинуть столы. Не могу смотреть, как ты ходишь тут кругами, как потерянная.       Эван ухватил со стойки кувшин с водой, перелил её в первую попавшуюся на подоконнике вазу, которая служила декором, и без зазрения совести опустил туда подсолнухи.       – Бандит. – смеюсь я, любуясь нахальным натюрмортом.       – Потомкам начальства полагаются определенные привилегии.       Влажные волосы липнут к лицу, зной разогревает ткань темного платья, как обжигающе горячий душ. Эван бесится от жары, я орудую тряпкой, практически высохшей, по поверхности плетенной мебели. Живые изгороди не спасают уличные столики от дорожной пыли и белого невесомого пуха.       Он тащит стол, а я следом волочу стул, пытаясь не думать о том, как пот стекает по спине.       – Осторожнее, у него ножка качается. – предупреждает Эван, чертыхаясь.       – Качается, потому что он старый. – фыркнула я, стараясь не выдавать, как тяжело мне дышать.       Мы оба засмеялись, несмотря на жару и усталость. Я не знала, что в этот момент мне больше хочется: бросить все и убежать под кондиционер или продолжать наблюдать за тем, как Эван уверенно поднимает мебель.       – Я не знаю, что делать. – останавливается Эван, вытянув вперед руку, чтобы стереть пот со лба. На минуту он всматривается в окно, туда, где сидит Элайна с подругами, затем резко разворачивается, внимательно изучая мою реакцию.       – Из-за Элайны?       – В том числе.       – Поговорите с ней. Выскажи, что накопилось. Тебе станет легче, правда. – я опустилась на один из стульев, пытаясь перевести дух. Одежду уже можно выжимать.       – Она действует мне на нервы! Что там тебе наговорила Рене? – шипит Эван.       – Это же девчачьи разговоры.       – Зачем она пришла сюда? Специально маячить перед глазами? У нас что, последнее кафе в городе?       – Ты же понимаешь, что не можешь так продолжать. – я аккуратно стряхивала грязь с фартука Эвана. – Нужно разобраться с этим. Если не сейчас, то когда? Даже не обязательно получать от Элайны обратную связь, раз на то пошло.       – Я не знаю, что мне вообще сейчас чувствовать.       – Будь честным с собой.       – А ты была со мной честной? – вдруг подрывается он, выхватывает из моих рук тряпку и бросает на стоящий рядом стол. Пыль от удара ткани о поверхность разлетается мутным вихрем, как символ грязного прошлого, которое снова всплыло. – Почему ты не рассказала о рехабе? Неужели и ты будешь меня обманывать? – добавляет он уже тише, с тяжелым голосом и ноткой колючей обиды.       – Потому что не хотела. – спокойно отвечаю я, хотя внутренний протест начинает проскальзывать наружу. – На человека очень просто навесить ярлыки, а я не хочу разбираться с последствиями того, в чем не виновата.       Родители уже рассказали ему. В их глазах – я милая девушка, хорошая работница, но все-таки наркоманка, пусть и бывшая. Хотя, бывших наркоманов не существует, так ведь говорят?       – Тебя принуждали? – гневно взрывается он, руки начинают искать сигарету в кармане.       – Не кури, и так дышать нечем. – резко кручу головой, останавливая его.       Эван с вызовом достаёт сигарету, но не зажигает.       – Ответь мне, пожалуйста.       – Можно и так сказать. Я не знала, что меня травят веществами. Я думала, это просто успокоительные. – голос срывается на хрип, и я обхватываю себя руками в мнимой попытке защититься.       Эван замолкает на секунду, затем отвечает почти шёпотом, словно ошарашенный:       – Охренеть.        – Я злюсь, потому что ты мне не доверяешь. – погодя продолжает он. – Ты просто… просто решила молчать. Как эта. – пренебрежительно заканчивает Эван.              В венах вспыхивает ярость, я поднимаюсь и подхожу к нему почти вплотную. Неужели мне постоянно придется таскать за собой внезапно материализующийся черный ящик самолета, потерпевшего катастрофу пять лет назад?       – Ты думаешь, я не хотела бы тебе рассказать? Никто понятия не имеет, как это – жить с клеймом. Каково это – смотреть людям в глаза и видеть, что они больше никогда не поверят в тебя.       Эван делает шаг назад и упирается в живую изгородь, его лицо меняется, становится мягче:       – Я не смотрю на тебя так. Извини, если родители обидели тебя.       – А если посмотришь? Если в какой-то момент я стану «той самой из рехаба»? Что тогда? – эмоции прямо плещут, из спокойных волн становятся ураганом. Мне стыдно, что громоотводом становится Эван, но он сам вырулил на адскую дорожку.       – Успокойся. Я смотрю на тебя и вижу тебя, Лили.       Боюсь упасть, так дрожат ноги. Хочется сбежать, хочется обнять его так крепко, чтобы хрустнули кости. Спрятаться. Взять лицо в ладони, прикоснуться губами. Вдохнуть запах кожи. Погладить по волосам.       Лёгкий ветерок появился внезапно. Он ласково растрепал волосы, мягкими пальцами пробежался по телу, слегка охладив кожу, словно игривый друг. Воздух наполнился ароматами свежескошенной травы и далекой морской пены, перемешанных с еле уловимой ноткой выпечки, доносящейся из «Гранда».       – Луиза. – шепчу я, и дуновение ветра подхватывает имя, словно стараясь унести его куда-то вдаль, в прошлое, откуда оно пришло.       – Что? – тихо спрашивает Эван, заправляя прядь моих волос за ухо.       – Мое настоящее имя.       – Но это же все равно ты, – сказал он серьезно и просто, так, что очередной камень с души упал и разбился, позволяя расправить невидимые крылья.       Я шагнула к нему, и порыв ветра привёл меня обратно туда, где я должна была быть – в его объятиях.       – Ладно, надо закончить дела. Мы слишком бодрые для такого пекла. – говорю я, резко разрывая повисшую тишину. – Уборка-то сама себя не сделает.       Каждое движение теперь давалось легче, чем раньше. Эван дернулся, когда я ткнула его в бок тряпкой, одиноко брошенной на столе.       – Уборка, – эхом повторил Эван, закатывая рукава.       – Ну да, – отвечаю с напускной строгостью, не глядя на него. – Мы же не хотим, чтобы твоя мама решила, что я ленивая.       Он смеется с едва заметной тенью смущения.       – Мало ли, что она там решила. Мне по душе бардак.       – Хватит болтать, – заявила я, раскладывая подушки на стулья. – Бери веник и займись полом.       Он устало вздохнул, как будто я попросила его построить дом, и послушно отправился за веником.       Балансируя на стуле, я протирала окна. Эван так и не смог удержаться – закурил, и, держа сигарету зубами, мёл у входа. Дверь ресторана распахивается, и на пороге появляется Элайна с подругами. Она нервно оглядывает Эвана, покусывая губы, затем задерживает взгляд на мне, непонимающе хлопая ресницами. Она слегка улыбается подругам, но они, кажется, уже нацелены на мишень.        – Ну надо же, какая идиллия. – подает голос одна из них, слегка покачивая сумочку на запястье. – Я смотрю, у вас здесь семейный подряд.       Одна шепчет что-то на ухо другой, вызывая тихий смешок. Элайна стоит, как онемевшая.       – А вы вовремя. Мы как раз думали, куда деть весь мусор. – Эван поднимает голову, не выпуская веник из рук.       – О, это точно она. Видимо, конкуренция стала совсем слабой после твоего отъезда. – подхватывает другая, прикрывая рот рукой.       Ох, и не собиралась я вляпываться в эти глупые драмы. Но что поделать, если ты уже по уши влип? Стой и наслаждайся.       – Девочки, пожалуйста, хватит. Мы здесь не за этим. – строго говорит Элайна, оборачиваясь к подругам. Ее губы становятся тонкими, как ниточка, от раздражения.       – Да ладно, Элайна, мы просто… наблюдаем. Это что-то вроде любительского театра.       – Вам помочь купить билеты? Могу даже подушечки раздать для удобства. – парирует Эван, показывая пальцем на гору пыльных подушек в мешке для стирки.       – Эван, я хотела с тобой поговорить. Давай отойдем? – взмолившись, спрашивает девушка. Я снова засматриваюсь на нее, на блестящие туфли, ремешки которых аккуратно сжимают тонкие загоревшие щиколотки. Она раскраснелась, и румянец придал ей еще больше очаровательного шарма.       – Ты слепая? Я на работе, мне некогда с тобой трепаться. – сердито бросает Эван, демонстрируя веник прямо перед ней.       – А у вас на работе можно курить и обжиматься с официантками? – бесцеремонно спрашивает одна из подруг.       Они снова смеются, и на этот раз Элайна подхватывает их настроение.       – Мы должны поговорить. Можешь хотя бы выслушать меня? – в приказном тоне, она медленно подходит к Эвану, мнет складки своего платья, видимо с попыткой скрыть переживания. – Ты не отвечаешь на мои сообщения.       – И что? Начни с себя. Приперлась сюда со своими тупыми подружками, чтобы устраивать шоу? Возвращайтесь домой.       – Я просто хочу поговорить! Почему ты вечно строишь из себя обиженного? Почему мы не можем закончить, как взрослые люди? – её взгляд колючий, но голос искрит от напряжения.       – Ты поступила со мной, как очень взрослый человек. Что, выгнали с Олимпа? Решила спуститься к простым смертным? Потешить совесть? – не отрываясь от работы, нахмурившись, спрашивает Эван.       – Нет, просто проходила мимо. Увидела знакомые лица. Видимо, ничего не изменилось. Ты такой же упертый эгоист. – ядовитые нотки начали отравлять пространство вокруг.       Медленно, но верно, ангел начал путешествие с небес на землю. Я ощущала себя максимально неловко, стараясь концентрироваться на мытье окон. Люди внутри приглушили разговоры и беззастенчиво косились в нашу сторону.       – Очевидно. Ты всегда любила блеснуть остроумием… когда больше нечем. – у Эвана уже выступили вены на лбу, я опасалась, что веник испепелится и распадется трухой.       – Забавно слышать это от человека, который годами пел песни, вдохновляясь «ничем». – после недолгой паузы, поставив руки в боки, процедила Элайна.       Эван резко бросает веник к стене. Она перегнула палку.       – Я еще раз повторяю. Я на работе, слабоумная ты моя!       – Быстро же ты нашел замену. Двух месяцев не прошло, времени зря не терял. А мне в вечной любви клялся. – с презрением и лёгким насмешливым тоном подмечает Элайна.       – Да класть я хотел на эту любовь! – взрывается Эван. – Кто дезертировал? Кто меня бросил? Ты так просто все забыла, а теперь стоишь тут, устраиваешь скандал и думаешь, что я брошусь выслушивать оправдания?       – Ты придурок!       – Сама ты идиотка!       – Девочки, идите в машину. – прикрикивает кукла с розовым личиком. Бледные зеленые глаза блестят от сдерживаемых слёз.       – И что ты хочешь от меня, Элайна? – Эван саркастично усмехается.       – Ты ничего не понял, да? Ты настолько обижен, что забываешь, что виновата не только я. Ты довел меня до того, что произошло. И теперь ты будешь прятаться за своей новой подружкой или, может, ты наконец-то начнёшь думать головой?       – На что это ты намекаешь? Объяснись.       – Ты всё знал! Ты знал, как мне тяжело гнить в этой дыре, знал, что я тону, что я хочу уехать. Я не дезертировала, я спасала себя.       – Спасала? Знаешь, как это выглядело со стороны? Как предательство. Как будто я настолько недостойный человек, что даже не заслуживаю нормальных объяснений.       – Я пытаюсь объясниться! Если бы осталась, я бы просто исчезла!       – Ну и на кой ты сюда вернулась?       Подруги начинают тревожно переглядываться. Понимая, что разговор уже вышел за грань простой ссоры, я решаю вмешаться, когда до этого молчала.       – Может, это разговор, который стоит продолжить без свидетелей? – слезая со стула, говорю ровным и твердым голосом. Эвана потряхивает, он подходит ближе ко мне, занимая оборонительную позицию.       – Молчи, я не с тобой разговариваю. Он всегда был тряпкой. Не знала, что у него теперь есть пресс-секретарь. Как мило. – девушка поворачивается ко мне и нарочито разглядывает с головы до ног.       – Нет, я просто пытаюсь понять, зачем устраивать сцену, если тебе действительно важно поговорить.       – Забавно, что ты в этом участвуешь. Ты же вроде просто уборщица, да? Или у вас тут теперь всё включено?       – Хватит! – срывается Эван, его голос гремит. – Ты не в праве так говорить. Лилиана вообще не должна это слушать!       – Ты защищаешь её? – усмехается Элайна.       – Ты хочешь извинений? Хорошо. Прости. Прости за то, что я тебя любил. Прости за то, что я надеялся, что мы справимся. А в итоге ты оставила меня разбираться с этим дерьмом одному!       – Вот как! Решил, что теперь это не твоё дело? – она кричит в ответ, лицо пылает от гнева.       – Ты сама сделала это не моим делом. – горько говорит Эван, сжимая кулаки.       – Ты ничего не сказал, кроме обвинений. Ты как всегда... просто молчишь. Если тебе плевать, скажи это прямо, Эван.       – Если бы мне было плевать, ты думаешь, я бы стоял здесь, слушал всю эту чушь?       – Тогда скажи что-нибудь, сделай что-нибудь! Хватит скрываться за своим чёртовым веником!       Эван резко подходит ближе к Элайне. Их разделяют пару сантиметров. Его грудь судорожно поднимается и опускается, тон становится жёстче, но в нём слышна усталость. Элайна замолкает, её глаза расширяются – и вся она вытягивается, гордо запрокинув голову и расправив плечи.       – Ты хочешь, чтобы я что-то сделал? Хорошо. Я скажу тебе то, чего ты ждёшь. Вечером после работы. В парке, где мы всегда сидели. Одна. Будешь там – поговорим. Не придёшь – катись туда, откуда явилась.       Подруги позади неё переглядываются, явно не ожидая такого поворота. Внутренне я радуюсь, что они наконец смогут выяснить отношения. Без посторонних. Сердце колет и за него, и за нее – у девчонки страшный надрыв, она всеми способами пытается не дать залезть ей в душу.       Девушки перешептываются:       – Ну, теперь уже без театра точно не обойдётся.       – Думаешь, она пойдёт?       – Замолчите! – оборачивается Элайна. Во взгляде – смесь обиды, надежды и неуверенности. – Хорошо. Я приду.       

***

      Вода на озере в вечерний час напоминала зеркальную поверхность, отражающую густые оттенки закатного неба – от нежно-розового до глубокого пурпура. Лодка мягко скользила по глади, оставляя за собой лёгкие круги, которые тут же растворялись в волнах. Тёмные силуэты деревьев по берегам обнимали озеро со всех сторон объёмными тенями.       Я балансировала на носу лодки, прижимая к груди плюшевый плед. Ветер, хоть и тёплый, заставлял ежиться, а брызги от воды порой приятно охлаждали кожу.       – Рене?       – Да, птичка?       Рене, сидя на противоположном конце, вытянула ноги и лениво водила пальцами по поверхности воды, нарушая её идеальную гладь.       – У тебя странное хобби – шпионить за Эваном.       С легкой хрипотцой в голосе, пожимая плечами, она смеется:       – А что мне ещё делать? Я же должна понимать, в какое де… драму он вписывается на этот раз. Ну, ты и наблюдательная, подруга.       – Жизнь научила. С веранды, наверное, хорошо было видно. – поддеваю я, разглядывая тусклое мерцание звезд в воде.       – О, поверь, мне досталось лучшее место. Хотя вас было слышно за милю.       – Я же практически молчала!       – У тебя на лице все было написано. – Рене улыбнулась, и ее темные глаза блестели в полумраке.        Мы молчали. Лодка мягко покачивалась, звуки ночных насекомых начинали смешиваться с шёпотом воды. На горизонте зажигались первые фонари, а воздух наполнялся запахом летней полуночи.       Я подняла руку и указала на одинокую яркую звезду на небе:       – Видишь? Она как маяк.       – И что она показывает? – спросила Рене, протягивая мне термос с ароматным кофе.       – Правильное направление.