Восход багровой луны

Палящее солнце, отдалённый лязг оружия и в кровь искусанные от волнения губы — следующие четыре дня проходят для меня именно так. Каждое утро с рассветом кандидатов выгоняют на арену, где они доказывают свои силы в отборочных испытаниях. Я ожидала худшего — чуть не поседела, думая, что их сразу заставят драться друг против друга насмерть, однако пока что Всадники ограничились сравнительно нетрудными заданиями. В первые дни они проверяли физическую силу и выносливость своих пленников: на арене установили полосу препятствий, а также несколько рингов для рукопашных боёв. Следом пришёл черёд испытывать скрытые способности кандидатов: одни стреляли по боевым манекенам и мишеням, другим же приходилось взаимодействовать с живыми объектами — они читали мысли, подчиняли чужую волю, насылали иллюзии или галлюцинации. В качестве подопытных Всадники использовали своих же подчинённых, что позволило мне немного отвлечься от тревожных мыслей. Признаться, было даже забавно наблюдать, как один из амбалов-стражников изображал из себя курицу, растопырив локти и горланя нечто похожее на скрип заржавевших дверных петель. Жаль только, что представление остановили до того, как он попытался снести яйцо. В конце каждого дня Всадники отвергают по несколько кандидатов — тех уводят с арены в неизвестном направлении. Я стараюсь не задумываться об их судьбе, ведь сердце и без того болит за знакомые лица. За Мими, которая изо дня в день садится неподалёку в компании своего отца — бледная и напуганная — и неотрывно следит за происходящим на арене, изредка осмеливаясь бросить в мою сторону сочувствующе-виноватый взгляд. За Монику и Энди: они выделяются среди других Непризнанных, вызывая довольные комментарии Всадников, от которых по спине то и дело мурашки бегают. За Мальбонте: он, кажется, напрочь отключил все эмоции и полностью сосредоточился на состязании, быстро и молча выполняя каждое задание. И, конечно же, за Дино. Ангел проходит все испытания со свистом, хотя старается едва ли вполсилы. Вместе с Малем они первыми закончили полосу препятствий, а также победили стражу в каждом поединке, даже когда против них выступала толпа бессмертных. В силе энергии Дино также сомневаться не приходится: одним лучом он уничтожил целый ряд деревянных фигур, стоило Войне напомнить об их уговоре, крайне выразительно позвенев моей цепью. Да-да, я всё ещё пребываю в роли его собачонки. Сижу в пресловутом костюме на подушке в окружении двух больших псов, проклиная краснокрылого Всадника на чём свет стоит. Разумеется, только мысленно: за все эти дни я не сказала ему ни слова. И не потому, что боюсь навлечь на себя или на Дино гнев Войны: теперь, когда ангел хорошо показал себя на испытаниях, ему вряд ли причинят вред, а себя мне никогда не было жалко. Нет, я твёрдо решила игнорировать его и ни единым мускулом не выказывать своих чувств, потому что знаю: ублюдок наслаждается чужими страданиями. А доставлять ему удовольствие — последнее, чего мне бы хотелось. В отличие от тех… легкомысленных девушек, которые вертятся вокруг него сутками напролёт. — У вас такие напряжённые плечи! — восклицает ангелица, восседающая на коленях Войны. Тут же принимается разминать его мышцы сквозь ткань свободной бордовой рубашки, но Всадник не выказывает ни грамма заинтересованности в её действиях: лишь скучающе глядит вперёд, где очередного кандидата выводят в центр арены. Подаётся вперёд, чтобы поставить на приставной столик пустой бокал, а вторая наложница тут же спохватывается и оказывается рядом. — Позвольте, я налью вам ещё, — смиренно сложив за спиной чёрные крылья, лебезит она. — Вас, должно быть, мучает жажда: сегодня ужасно жарко. Война не отвечает, и она забирает бокал, чтобы наполнить его свежей ледяной водой с дольками цитрусов — для этого демонице приходится пройти мимо меня, и на обратном пути она пинает меня в голень. — Подвинься, убогая. Я недовольно шиплю, подгибая под себя ноги, и тут же морщусь от пульсирующей боли в бедре: рана, которую я получила в первое утро, до сих пор не затянулась. Я утаила это от остальных, думая, что всё разрешится само собой, но пока что мои надежды не оправдались. Напротив, рана начала исходить вязким вонючим гноем, а края её потемнели — зрелище малоприятное. Приходится опираться на здоровое бедро и вытягивать ногу, чтобы хоть немного смягчить дискомфорт, а по ночам втайне от всех рвать одежду на лоскуты и менять повязку — причём, крепить её так, чтобы самодельные бинты не выглядывали из этого подобия юбки. Я, разумеется, виню во всём Войну. Во-первых, это он схватил нас, притащил сюда и посадил в эти чёртовы камеры с разбитыми полами. Во-вторых, это его прихвостень толкнул меня, заставив упасть пятой точкой на камни. В-третьих, это он не удосужился приказать, чтобы мне давали помыться и привести себя в порядок: после соревнований кандидатов отводят в отдельное помещение, где располагаются бани, — меня же бросают прямиком в камеру. И пускай мне дали сменную одежду, а ведра воды и тряпок хватает, чтобы вытереть с себя грязь и пот, но после ночей в тюрьме и дней, проведённых в тесном соседстве с собаками, этого недостаточно. Уверена, что именно из-за антисанитарии рана всё никак не проходит. Порыв лёгкого ветра заставляет поёжиться. Я не сразу понимаю, что дрожу: замечаю это, лишь когда один из псов тычется в моё бедро холодным носом, — в ответ полуосознанно провожу рукой по гладкой шерсти и вижу, что пальцы трясутся. Добавить к этому тошноту, слабость и ломоту в костях — похоже, началась лихорадка. Интересно, Непризнанные могут умереть от простой инфекции? Если так, то я обязательно найду способ вернуться из Небытия и стать привидением, только бы всю бесконечность досаждать Войне. Хотя если так подумать, то моя смерть ему совсем не выгодна. Нет, я нужна ему живой, чтобы контролировать Дино: ели его излюбленная уздечка умрёт, у Войны не останется способа влиять на ангела. Помимо меня, тот дорожит разве что отцом, но Фенцио остался в школе, и попасть туда снова будет непросто: бьюсь об заклад, что защиту усилили, когда Всадник забрал нас. Выходит, что своей смертью я хорошенько спутала бы Войне планы — эта мысль заставляет меня злорадно хихикнуть. Я определённо хочу принести ему как можно больше неудобств — ради этой благородной цели даже умереть не жалко. — Что смешного? — Всадник поворачивается ко мне, вопросительно изогнув бровь. Едва сдерживаюсь, чтобы не фыркнуть: забыла совсем, что в его фантазиях я должна быть не более чем предметом интерьера, молчаливо выполняющим свою функцию. Крепче сжимаю челюсти, упорно гляжу вперёд — если раньше у Войны могли быть сомнения в том, что я намеренно его игнорирую, то теперь они рассеялись. Такой расклад ему явно не по душе: краем глаза вижу, как он хмурится. — Ты обязана отвечать, когда с тобой говорит Всадник, смертная, — ледяным тоном напоминает он. Я и ухом не веду — продолжаю сверлить взглядом центр арены, будто бы мне нет никакого дела до Войны с его царскими замашками. На мужских скулах проступают желваки, а губы сжимаются в тонкую полоску — меня так и тянет победно усмехнуться, но я сохраняю каменное лицо. Тогда Всадник натягивает поводок, чтобы заставить меня обернуться, но это тоже не действует — прежде, чем он отдаст очередную команду, сидящая на его коленях ангелица елейно просит: — Не обращайте на неё внимания, Повелитель, — прильнув к груди Войны, она ядовито улыбается. — Эта Непризнанная не стоит вашего времени. — Да-да, — вторит ей демоница, присаживаясь рядом и проводя пальчиками по татуированной шее. — Это ведь всего лишь собачонка. Девицы противно хихикают, словно сказали что-то смешное, а я чувствую, как начинаю закипать. Они ослеплены его статусом, ослеплены неизвестными, но совершенно точно лживыми обещаниями — не стесняются даже пресмыкаться в погоне за снисхождением того, кто должен быть их злейшим врагом. Не осознают, что косвенно помогают ему, подпитывают уверенность Всадника в том, что он поступает правильно, и это злит непомерно. Но ещё сильнее злит то, что они попали в яблочко: как собачонка, я здесь бесправная, слабая, вынужденная потакать чужим желаниям и сидеть в грёбанном ошейнике, пока хозяин не даст команду «домой». И неясно, от чего меня тошнит больше: от поднявшейся температуры или же от собственного бессилия. — Ты ошибаешься, Сана, — прыснув, ехидно замечает белокрылая наложница. — Псы Повелителя умные, красивые и воспитанные. — Точно-точно, — демоница наигранно серьёзно кивает. — Непризнанная мозгами даже до собаки не дотягивает. — А ты недалеко от меня ушла, раз раздвигаешь перед ним ноги, — огрызаюсь я. Наложница оскорблённо втягивает воздух, а затем её лицо искажает злобная угрожающая гримаса. Она встаёт со своего места, без сомнений собираясь вцепиться мне в волосы, однако Всадник останавливает её, одним ледяным взглядом умерив возмущённый пыл. А затем разворачивается ко мне. — В этом всё дело, смертная? — насмешливо уточняет он. — Тоже хочешь моего внимания? — Компания собак мне нравится больше, — насупившись, фыркаю я. — Ну-ну, не расстраивайся, — уголки его губ дёргаются в горделивой ухмылке, обнажая края слегка заострённых клыков. — Я ведь сказал, что более близкое знакомство со мной нужно заслужить. Девицы заискивающе смеются, подпитывая мой гнев, а Война глядит так нагло и снисходительно, что зубы сводит. Он бросает мне вызов: считает, что побоюсь ответить ему что-то в равной мере колкое; думает, что победил и снова опозорил меня, но я не готова сдаться так просто. — Я надеюсь, что более близкое знакомство с тобой мне не грозит, — вкладываю в эти слова весь яд, на который способна, и с приторной улыбочкой поясняю: — Не люблю тратить время впустую: вряд ли ты способен доставить удовольствие кому-то кроме себя. Сзади доносится смешок. Я оглядываюсь на Смерть — тот с весёлым интересом наблюдает за нашей перепалкой, потягивая глифт. Поймав моё внимание, салютует бокалом и подмигивает — на мгновение кажется, что он на моей стороне. — Тебе следует быть осторожнее со словами, смертная, — Война поднимается, скинув со своих колен ангелицу, и неторопливо, опасно подходит ближе, нависая надо мной. — Не то я решу, что ты и впрямь хочешь проверить. — Это было бы глупо: я прямым текстом говорю, что ты мне противен, — цежу, собираясь уже подняться и хоть немного компенсировать разницу в положении, но нахожу другой способ, более действенный: — Впрочем, если ты настолько невнимателен к желаниям женщин, это лишь подтверджает мою теорию. Смерть посмеивается, очевидно, оценив постельный юмор — Война же от его реакции только сильнее бесится: вперивается в меня взором, и я замечаю пляшущие в алых радужках сердитые огоньки. Смело встречаю их, не отвожу глаза и не отворачиваюсь, лишь челюсти напряжённо сцепляю, ощущая, как клокочущая внутри злость стремится наружу. Слабоумие это или отвага — не знаю, но унижать себя ещё сильнее позволить не могу, и Война улавливает мою решимость. Усмехается нахально, хищно, предвещая очередную издёвку, но потом одёргивает себя, возвращая на лицо безразличное выражение. — Надо бы отправить тебя ночевать на псарню, а то ты слишком много лаешь, — холодно замечает он и, вновь опустившись на своё место, добавляет: — А ещё от тебя воняет. Теперь моя очередь задыхаться от возмущения. Я подскакиваю, крепко стиснув кулаки, и перешагиваю через добермана, чтобы очутиться прямо напротив Войны. В голове вертится поток оскорблений и ругательств — из-за него ни одной разумной мысли не остаётся, ни одного сомнения в том, что стоит озвучивать все свои претензии Всаднику. Он ведь способен меня в порошок стереть одним щелчком пальцев, но мне уже всё равно — шумно дыша через раздутые ноздри, я выплёвываю прямо в наглое лицо: — Ох, простите, Ваше Злопыхательство, за то, что моё присутствие доставляет вам неудобства! — отвешиваю фальшивый поклон, но затыкаться отказываюсь, даже когда брови Войны изумлённо приподнимаются. — Вообще-то, это ты запер меня в грязной клетке, где даже раковины и туалета нет! Из-за тебя меня ни разу в бани не отвели, из-за тебя я сижу целыми днями на жаре — как же жаль, что после всего этого я благоухаю отнюдь не розами! И если ты думаешь, что тебе удалось меня хоть немного задеть, то спешу разочаровать: мне совершенно начхать на тебя и на твои издевательства! Ненадолго прерываюсь, чтобы перевести дух: намерена высказать ему ещё очень и очень много, ведь за последние дни у меня накопилось текста на целую книгу жалоб и предложений. Собираюсь упомянуть каждый пункт, вылить, наконец, всю лаву своей злости на главного виновника — однако он сбивает весь мой пыл, потому что вдруг смеётся. Череда глухих бархатистых звуков разрезают напряжённую тишину в ложе — смех этот короткий, но вполне искренний, ясно дающий понять, что моя дерзость Всадника ничуть не разозлила. И прежде, чем я успеваю этому удивиться, он вновь расплывается в довольной ухмылке. — Вообще-то, я имел в виду, что из-за верных соседей от тебя попахивает псиной, — поясняет, выразительно покосившись на собак. — Но мне отрадно видеть, что ты стремишься опозориться и без моей помощи. По ложе прокатывается волна язвительных смешков и улыбок, и жар на моих щеках становится нестерпимым. Я поджимаю губы, не найдя новых колкостей, и побеждённо возвращаюсь на место, еле слышно звеня своей цепью. По дороге замечаю сочувствующий взгляд серых глаз — Мими кивает мне, и от её негласной поддержки становится немного легче. — Подумай над моим предложением, — бросает Война мне вслед. — Если решишь переселиться на псарню, я обеспечу тебе отдельную лежанку. — Мудак, — едва слышно рычу я. И, кое-как водрузившись обратно на подушку, возвожу взор к облакам, умоляя Небеса авансом выделить мне хоть немного хвалёного ангельского терпения.

***

Удивительно, но моя дневная тирада подействовала на Всадников благоприятным образом и кто-то из них наказал отвести меня помыться. Убеждена, что это был не Война: он слишком упёртый, чтобы давать заднюю даже в таких мелочах. Чума тоже не кажется подходящим кандидатом на роль тайной добродетельницы — остаются Голод и Смерть. От первого я ни единого звука не услышала за прошедшие дни: он не проявляет внимания ни к чему и даже за соревнованиями наблюдает крайне отстранённо. А вот Смерть явно находит меня интересной — и даже если его просто-напросто забавляют мои препирательства с Войной, поблагодарить четвёртого Всадника за оказанную услугу стоит. Я узнаю о своей удаче поздно вечером: после на редкость плотного ужина сразу трое стражников подходят к моей клетке и отворяют её. Среди них два ангела и демон — последний глядит на меня так хищно, что я поначалу пугаюсь, не собираются ли меня казнить в наказание за непокорность. Но один из ангелов уверяет меня, а также забеспокоившегося Дино, что им приказали проводить меня в бани. Ради такого дела я кое-как поднимаюсь на ноги: лихорадка за последние часы стала сильнее, и скованное слабостью тело всё дрожит, но я благодарно принимаю нехитрый набор из махровой простыни, мочалки и мыла, и иду следом за стражниками. На меня даже кандалы не надели — из-за этого в голове тотчас всплывают мысли о том, чтобы попытаться сбежать. Я могла бы передать маме полученную за последние дни информацию и попросить её вызволить остальных — если, конечно, мне удастся вылететь хотя бы за пределы города. Однако я сейчас слаба и против стражников ничего поделать не смогу — значит, нужно найти способ улизнуть незаметно. План складывается в затуманенном разуме, придавая мне сил, но я стараюсь не выдать своего воодушевления, чтобы не насторожить своих надзирателей. Они ведут меня мимо арены в соседнее здание: перед главным входом раскинулся огромный открытый бассейн, обрамлённый колоннами и заслонённый от дождя и солнца навесом. Внутри нас встречает холл — из него ведут два коридора, а также лестница вниз, за которой в круглом зале угадывается бассейн поменьше. Мы поворачиваем в правое крыло и доходим до второй двери — ангел приглашающе отворяет её, позволяя зайти. В самом начале расположилась душевая, за ней — просторное помещение с глубокой ванной, от которой в воздух поднимается слабый ароматный пар. Он пахнет тёплым деревом и травами, приятно ласкает разгорячённую кожу, отчего я даже даже прикрываю глаза в удовольствии, но тут же распахиваю их, когда злобный демон пытается зайти вслед за мной. — Я справлюсь одна, спасибо! — тороплюсь заверить я, ведь его присутствие в мой план совершенно не вписывается. — Не сомневаюсь, крошка, — стражник скалится в ответ. — Но нам приказано за тобой присмотреть, а я очень не хочу разочаровывать начальство. От его зловещего тона и хитрого блеска тёмных глаз мне становится не по себе — и волнуюсь я уже не только за свой побег. — Обещаю вам, что никуда не денусь, — уверенно киваю, подтверждая чистоту своих намерений. — Мне бы только сполоснуться, и всё! — Значит, ты не будешь против, если я побуду рядом, пока мои друзья постерегут дверь снаружи, — стражник оттесняет меня вглубь, а затем наклоняется, обдавая дыханием с тошнотворным запахом перегара, и обещает совсем тихо: — Поверь, ты не пожалеешь. От страха сердце часто-часто стучит — я крепче прижимаю к груди свои вещи и закрываюсь крыльями, как будто они могут послужить щитом от его похабного липкого взгляда, а следом беспомощно оборачиваюсь на остальных. — Я не останусь с ним наедине! Прошу вас, уберите его отсюда! — Зачем же им это делать, крошка? — не унимается демон. — Их задача — проследить, чтобы ты не убежала. Я же совершенно точно не дам тебе этого сделать. Он касается мозолистыми пальцами моей щеки, но я уворачиваюсь — тогда стражник хватает меня за плечо и дёргает на себя, второй рукой скользя от талии вниз, к ягодице. — Не трогай меня! — рычу я, вырываясь из его лап. — Помогите, пожалуйста! Паника разрастается внутри: раз за разом пытаюсь оттолкнуть демона и ударить, но я обессилена из-за болезни, и он оказывается проворнее. Даже если другие стражники как-то реагируют на происходящее, я не слышу их слов за оглушающим ритмом собственного пульса. Мозг твердит, что можно перестать бороться, сделать вид, что покорилась, а потом неожиданно напасть, но я не могу так просто смириться. Не могу вытерпеть эти отвратительные касания, близость зловонного рта и не менее вонючего потного тела — извернувшись, всё-таки пинаю демона в пах, заставляя его отшатнуться. Кажется, делаю только хуже: он поднимает покрасневшие от злости глаза на меня и надвигается снова, но на сей раз вместо похоти его лицо искажено неприкрытой ненавистью. — Что здесь творится? Не думала, что когда-нибудь обрадуюсь этому голосу, но по телу сразу прокатывается волна облегчения. Стражник замирает, испуганно и напряжённо, а потом обращается к Войне. — Повелитель, я… Я ничего такого не сделал! Это всё девчонка: она хотела сбежать, — раболепно оправдывается он, поклонившись. — Нам приказали следить за ней, но она почему-то пыталась меня выгнать и… Война жестом прерывает его и проходится по мне придирчивым внимательным взглядом. Я молчу, ведь гордость не позволит обратиться к нему за помощью, но моих слов ему не требуется: синяки на плечах и запястьях оказываются красноречивее. — Возможно, она пыталась тебя выгнать, потому что ты хотел её изнасиловать? — сардонически предполагает Всадник, а стражник только головой мотает. — Пошёл вон отсюда. И дружков своих забери — я разберусь с вами потом. Демон послушно исчезает: слышу удаляющийся звук трёх пар шагов и только теперь позволяю себе немного расслабиться. Немного — потому что Война по-прежнему стоит прямо передо мной. Его волосы и крылья влажные, а одежда потемнела от падающих капель воды: очевидно, из-за меня ему пришлось закончить своё купание. Он одет в свой обычный наряд из чёрных брюк и просторной льняной рубашки, похожей на те, что в старые времена надевали под доспехи. На этот раз её рукава закатаны, позволяя разглядывать замысловатые узоры татуировок на сильных руках, — но я, конечно же, этого делать не стану. Вместо этого встречаюсь с алыми глазами и вопросительно выгибаю брови. — Бежать собралась? — уточняет Война. — Нет. Я не вру, но умалчиваю о том, что поменяла решение буквально минуту назад: провести Всадника куда сложнее, чем кучку подчинённых ему остолопов. К тому же, вполне вероятно, что выход здесь один: судя по запаху тёплого дерева, за дверями в дальнем конце помещения находятся сауны. — Ну, тогда прошу, — он галантно указывает вперёд, в сторону арочного прохода, за которым находится зал с ванной. Прохожу в заданном направлении, полностью уверенная, что Война будет ждать меня в коридоре. Опускаю банные принадлежности на широкий бортик и выпрямляюсь, захватывая пальцами края футболки — и тут же застываю, услышав сзади шаги. Всадник остановился в проходе, плечом облокотившись на арку и скрестив на груди руки. — Ты не собираешься выйти? — раздражённо спрашиваю я, оглянувшись через плечо. — Не стала терпеть присутствие стражника — значит, придётся потерпеть моё, — Война как ни в чём не бывало пожимает плечами. — Он пытался меня… — Знаю. Но ещё я знаю, что ты попыталась бы сбежать, останься он снаружи, — насмешливо отвечает Всадник. Его наглость и проницательность бесят неимоверно, но я стараюсь не поддаваться эмоциям, ведь спровадить Войну гораздо важнее. Мне не представилась возможность сбежать, и я всё ещё чувствую на коже следы жирных пальцев демона — принять ванну в спокойном одиночестве и как следует отмыться сейчас кажется слишком заманчивой перспективой. Тем более что слабость возвращается, и если я не приму сидячее положение в ближайшие минуты, то точно грохнусь в обморок. — Я не настолько глупая, чтобы убегать, когда за дверью ждёшь ты. — Ну, это заявление спорно, — ухмыляется Война. — Пока что твоё поведение не свидетельствует о большом уме, смертная. Выдохнув рассерженный воздух из ноздрей, я разворачиваюсь и упрямо упираю кулаки в бока. — Я не буду раздеваться перед тобой! — Твоё голое тело меня не интересует, — скучающе уверяет он. — Можешь отказаться от долгожданной ванны, но тогда будет сложно снова обвинить меня в плохом обращении с пленниками. Невзирая на безразличный тон, я вновь замечаю мерцающие в необычных красных глазах искры. Война бросает мне вызов, но он заранее засчитал себе победу: убеждён, что я вот-вот стушуюсь, откажусь служить его развлечением на вечер, но своей уверенностью лишь подпитывает во мне упрямство. Что ж, пусть разглядывает, раз уж так хочется. Презрительно фыркаю, рывком стягивая с себя футболку, и кидаю её на влажный пол. Следом летят джинсы, кроссовки и бельё — оставшись обнажённой, я выпрямляюсь и дерзко гляжу на Войну. Знаю, что моя решимость стала для него сюрпризом, но Всадник не показывает своего удивления. Алый взгляд отстранённо скользит по голой коже, заставляя собрать в кулак всю волю, чтобы не прикрыться крыльями. Но вопреки моим мыслям Война задерживается не на груди или более интересных местах, а на левом бедре — хмурится, заметив окрашенную сукровицей и гноем повязку. — Что это? — Какая тебе разница? — резким движением отнимаю присохшую тряпку от кожи и закусываю губу, чтобы не взвыть от боли. Всадник не отстаёт: становится серьёзным и грозным, стоит ему увидеть рану. Отталкивается от арки и в пару шагов оказывается рядом, в то время как я, шатаясь от головокружения, подбираюсь к краю ванны. — Откуда у тебя эта рана? — Не твоё дело, — шиплю вместо ответа, но он вцепляется в моё предплечье, заставляя развернуться. — Отвали от меня! Война не слушает — напористо удерживает меня на месте, пытаясь поближе разглядеть порез, а я дёргаю локтем, силясь вывернуться из крепкой хватки. По-видимому, трачу на это движение свои последние силы: поскользнувшись на мокрой плитке, уже не могу выровняться и остановить падение. Не успеваю даже задуматься о том, чтобы раскрыть крылья: зрение размывается, тело становится ватным, а потом я и вовсе погружаюсь в тёмное пустое ничто. И лишь за долю секунды до этого чувствую, как горячие руки смыкаются на моей талии.