Восход багровой луны

Шепфа, какая же удобная у меня кровать! Ещё даже не открыв глаза, я сладко потягиваюсь, наслаждаясь ощущением сатиновой гладкости на коже. Матрас подо мной толстый, но мягкий, повторяет каждое движение тела и обволакивает, словно я лежу на большом облачке где-то далеко в небесах. Пушистое одеяло обнимает и греет — даже слегка жарко, но я закутываюсь только сильнее, желая спрятаться от назойливых солнечных лучей. Очевидно, Мими опять забыла задёрнуть шторы, вернувшись с вечеринки в вагоне через окно. Обязательно выскажу ей свои претензии потом, а пока просто накроюсь с головой и понежусь ещё немного. Слишком уж соскучилась по комфорту, пока спала на грязной дырявой подстилке в камере. Стоп. В камере? Подскакиваю на постели, когда воспоминания о прошедших днях лавиной обрушиваются, равняя с землёй всю мою радость и спокойствие. Действительно, я больше не в камере — в большой светлой спальне, в кровати со белоснежным постельным бельём, чистая и, судя по всему, совершенно здоровая. С подозрением заглядываю под одеяло, чтобы убедиться: повязка на бедре свежая и аккуратная, рана под ней почти не чувствуется, и даже синяки на руках прошли бесследно. Однако изысканная комната и зажившие повреждения меня отнюдь не приводят в восторг — напротив, тревога сжимается внутри, ведь я не знаю даже, где нахожусь. Последнее, что помню: Война вынудил раздеться перед ним в бане, а потом начал спрашивать о ране и… Шепфа, неужели я в его покоях? Желание как следует насладиться мягкой кроватью как рукой снимает — я чуть ли не кубарем вываливаюсь из постели врага и поднимаюсь, чтобы осмотреться. Из одежды на мне только просторная рубашка из муслина. Она велика мне как минимум на пять размеров — рукава приходится подвернуть, но зато подол доходит почти до колен, и не приходится думать о поисках более приличного наряда. Впрочем, если это рубашка Войны, я лучше буду ходить голой. Отметаю эту мысль сразу, ведь сейчас не время думать о таких мелочах: куда важнее найти способ выбраться, а потому я бросаюсь к двери. Конечно, она заперта — для верности поворачиваю круглую ручку в одну и в другую сторону, тяну и толкаю, но без толку: тяжёлая резная дверь даже не скрипит в ответ, продолжая безмолвно топтать мою надежду на спасение. Следующей моей целью становится высокое стрельчатое окно: в нём нет стёкол, но от свободы меня отделяет ряд толстых железных прутьев. Они совсем новые — чистая матовая поверхность слегка поблёскивает на солнце — однако припаяны достаточно крепко, чтобы не поддаться на мои попытки. Что ж, Война явно постарался сделать из своих покоев надёжную клетку, и всё же так просто я не сдамся. Нужно найти что-то, чем можно пропилить решётку или вскрыть замок… Перевернув всю комнату вверх дном, я за каких-то десять минут прихожу к неутешительным выводам. Во-первых, Всадник предусмотрительно избавился от всего, что могло бы мне пригодиться: нет ни одного острого предмета, ни единого шатающегося гвоздика или булавки. Во-вторых, узнать больше о Войне из его комнаты тоже невозможно: смирившись с тем, что сбежать пока не получится, я перерыла все ящики, шкафы и полки в покоях, надеясь получше изучить врага, но обнаружила лишь несколько простых нарядов и пустой блокнот для записей. Ну, и одинокий бутылёк в ванной комнате — информация о том, каким шампунем моется Всадник, мне точно не пригодится, но я всё же запомнила: шампунь для объёма волос с запахом яблока и корицы. Обязательно куплю, если решу сменить имидж и обратиться в напыщенного болвана. С чувством выполненного долга оглядываю устроенный бедлам: вряд ли Войне понравится то, как я похозяйничала в его покоях, а значит, отомстить за причинённые неудобства хотя бы частично у меня получилось. Пока что придётся довольствоваться таким результатом — усмехнувшись, я падаю обратно на кровать, однако воодушевление моё длится недолго. Уставившись на украшенный лепниной потолок, пытаюсь понять, сколько времени я была без сознания и что могла пропустить — и с каждой медленной секундой предположения становятся всё мрачнее. Может, первый этап турнира уже начался, или того хуже — закончился? Может, мама и её союзники нашли способ освободить остальных, и я осталась в столице одна? Может, Дино пострадал, или с Мими случилось неладное? Может, Всадники уже нашли тех, кто снимет печати Матери, и вскоре я пожалею, что вообще проснулась? Снаружи доносятся приглушённые голоса, а затем ключ с щелчком проворачивается в замке — вздрогнув от неожиданного звука, я спрыгиваю с постели и на всякий случай хватаю с тумбочки тяжёлый подсвечник. В последний раз, когда я осталась наедине с прихвостнем Всадников, меня спасла удача, но больше полагаться на неё я не собираюсь. Оружие будет не лишним: навряд ли я могла бы причинить обученному солдату серьёзный урон, но так хотя бы в долгу не останусь. А если хорошенько прицелюсь и попаду в висок или в глаз, то могу и… — Вики! Пару раз моргнув, я отвлекаюсь от своих кровожадных планов — откладываю их до худших времён, ведь вместо злобного предателя на пороге стоит Мими. Замирает, держа в руках поднос с мисками, склянками и стопкой чистых бинтов: явно не ожидала увидеть меня в сознании — и спустя мгновение бросается навстречу, на ходу грохотнув свою ношу прямо об паркетный пол. — Шепфа, как же я рада, что ты в порядке! — стискивает меня в объятиях, неожиданно сильных для её миниатюрной фигуры, и неразборчиво лепечет куда-то в плечо: — Когда папа всё рассказал, я думала… А потом Война… И никого не пускали… Я чуть не поседела — ты хоть представляешь, как мы волновались?! Последний вопрос пронизан острым укором: возмущенно насупившись, демоница отстраняет меня, схватив за плечи. Глядит строго-строго и даже губы поджимает для убедительности, но долго злиться не может: всхлипнув, вновь утыкается мне в шею. А я только теперь оттаиваю, задвинув весь безумный список вопросов подальше: пусть и не понимаю ни капли из сказанного, сейчас куда важнее, что мы обе живы и целы. — Прости, что снова напугала, — негромко говорю, крепче прижимая к себе подругу. — Как остальные? — Всё нормально — ну, насколько возможно, — отвечает и сразу поправляется она. — Отборочный тур закончился, Дино и Маль его прошли. Сейчас они тренируются: до первого испытания осталась всего пара дней. Дино пытался пройти к тебе, но никого не пускали. — А как ты… Мими выпрямляется и небрежным движением смахивает с густых ресниц влагу. Улыбается неловко и отворачивается, принимаясь собирать с пола принадлежности для перевязки, скрывая за нехитрым занятием своё напряжение. — Папа поручился. Я ведь училась целительству у тётки — он убедил Войну, что я подойду лучше, чем столичные врачи, которых Чума могла запугать, вот и… — Чума? — переспрашиваю, нахмурившись. Демоница опасливо косится на дверь, а затем садится в изножье кровати, расположив поднос рядом на тумбочке. Взор её сразу становится серьёзным — серые глаза цепляются за повязку на моём бедре, и наманикюренная ручка нетерпеливо хлопает по покрывалу. Я послушно приземляюсь на бок и приподнимаю рубашку, но полностью не ложусь — опираюсь на правый локоть и разворачиваюсь к Мими, чтобы следить за происходящим. — Твоя рана воспалилась не просто так — это всё проделки Чумы, — совсем тихо поясняет она, принимаясь за работу. — Ей не понравилось, что Война не позволил забрать тебя — вот она и попыталась отомстить, — промакивает совсем уже неглубокий порез обеззараживающим раствором, а когда я шиплю, вновь одаривает укоризненным выражением лица. — Надо было сразу всё рассказать. Ещё день, и ты бы здесь не сидела. — Я не знала, что это — ай! — прерываюсь на очередную неприятную манипуляцию, но строгий вид демоницы заставляет молча стерпеть. — … смертельно. Да и вообще, как Чума могла заразить рану, если она к ней не прикасалась? — Дьявол её знает, — пожимает плечами Мими. — Видимо, оставила на тебе заразу, а та сама нашла лёгкий путь в организм. Ну, или её способности работают на расстоянии. От последнего предположения меня так и тянет поёжиться, да и Мими некомфортно об этом думать. Она уплывает в свои мысли, явно невесёлые, отстранёнными движениями закупоривая склянку с раствором. Я честно пытаюсь придумать нейтральную тему разговора, но положение наше этому совершенно не способствует. В конце концов, мы теперь под каблуками — копытами? — Всадников, наблюдаем за турниром, каждый день которого приближает апокалипсис, и наш шанс на спасение не толще слоя красного лака на коготках демоницы — всё это вовсе не располагает говорить о чудесной погоде за окошком. Поэтому я отодвигаю в сторону чувство вины, заранее зная, что подниму больную тему, и спрашиваю: — Как у тебя с отцом? Мими неестественно выпрямляется, вгоняя пробку в горлышко так, что тонкое стекло трескается, а лицо подруги, напротив, будто деревенеет. Привычно подвижная, её мимика вдруг замирает, становясь непроницаемой — настолько, что я даже не распознаю, какие эмоции на самом деле скрываются за туманным: — Всё сложно. Сходу могу придумать миллион разных трактовок, от «всё сложно: я обижена на папу, потому что он не писал мне последний год» до «всё сложно: я дочь предателя и буду ненавидеть отца до конца жизни». И часть меня даже радуется небывалой скрытности Мими, ведь разбираться в запутанных семейных отношениях сейчас совершенно не хочется — и всё же я обязана узнать: — Он на стороне Всадников? Мими вздрагивает, будто получила крепкую затрещину. Сжимает пальцы до белых костяшек, губы стискивает в тонкую полоску — так старается ни слова не проронить, что не замечает, как неосознанно качает головой. Не уверена, можно ли это считать за ответ, или демоница просто выказывает неодобрение, но нагло делаю ставку на первый вариант: — Он знает, как связаться с кем-то из школы? — Вики! Вспыхнув, Мими подскакивает и вперивается таким сердитым взглядом, что мне могло бы стать не по себе. Могло бы — но не становится, ведь гнев демоницы отвечает на прежний вопрос: она переживает, что нас услышат, а значит, Мамону есть, что скрывать. И если так, то наш призрачный шанс только что обрёл вполне осязаемые контуры. — Прости, я не так поняла, — решив подыграть, виновато пожимаю плечами. — Просто не верится, что мы и впрямь здесь застряли. Сомневаюсь, что Война установил прослушку в собственных покоях, а стены и двери здесь такие толстые, что даже крики не услышишь снаружи — и всё же Мими успокаивается, стоит закончить расспрос. Расслабляет плечи и выдыхает, шумно и немного рвано, а затем берет с подноса банку из тёмного стекла — открутив крышку, насыпает внутрь какой-то порошок и принимается замешивать белёсую массу. — Ну, на деле всё не так уж и плохо, — деловито рассуждает она, позвякивая металлической лопаткой по краям. — Ты теперь не в тюрьме — если повезёт, сможешь свободно передвигаться по замку. Мне вот обязательно только на турнире присутствовать, в остальное время могу делать, что хочу. Мими как будто повторяет заученный текст: в моих нарочито вдумчивых кивках и то больше искренности, чем в её словах. И дело не в том, что демоница лукавит — скорее, щедро брошенный хозяевами кусок свободы стоит ей поперёк горла: слишком сильно волнение за тех, кому повезло меньше. — Ты говорила с Мальбонте? Удары лопатки ускоряются, вынуждая поморщиться от неприятного звука — и сразу пожалеть, что спросила. — С чего мне с ним говорить? — как ни в чём не бывало отзывается Мими, а я знающе усмехаюсь, приподнявшись. — Ну, хотя бы с того, что вы оба демоны… Звон становится нестерпимым, но я только зубы сцепляю и продолжаю вкрадчиво гнуть свою линию: — Оказались здесь вместе… Жижа в банке вот-вот обзаведётся устойчивыми пиками — иначе никак, ведь рука демоницы по скорости уподобляется хорошему планетарному миксеру. — А ещё вы… — Так, всё! — строго перебивает Мими, вмиг закончив свои манипуляции. — Я пришла тебя лечить, а не слушать глупые вопросы. Наклоняется ко мне, и резкий, оглушительно-горький запах трав бьёт прямо в ноздри — я морщусь и нос ворочу, а демоница только фыркает. Насухо промокнув кожу, роняет щедрый шлепок мази прямо на порез, после чего выпрямляется с победной улыбкой, будто бы простым действием поставила жирнющую точку в диалоге. И спустя пару мгновений поясняет, заметив мой скептический настрой: — Может немного… — Твою же мать! — выкрикиваю, не скупясь на децибелы, подлетев над матрасом. Если ваши филейные части никогда не кусало стадо муравьёв, то вы вряд ли поймёте мои чувства. Вряд ли поймёте, почему я принимаюсь шипеть, прыгать на одной ноге и хаотично вертеться, пытаясь задуть распалённые нервы — а вот Мими понимает. Уж не знаю, когда ей повезло так близко познакомиться с муравьями, осами или любыми другими жалящими насекомыми, однако по глазам вижу, что прекрасно осведомлена о муке, которую на меня навлекла. А ещё вижу, что не жалеет совсем, и виноватая мина, которую демоница состроить пытается — не более, чем притворство. Причём, притворство самое ленивое, исполненное с одной целью — оказаться раскрытым. Ведь только дурак не заметил бы, как злорадные чертята веселятся в серых глазах, и только полудурок не связал бы это с неудобными вопросами о Мале. Вернее, как именует Мими: о её «недобывшем». «Недо» — потому что они толком и не встречались даже: разбежались спустя неделю после того, как демоница торжественно объявила о покорении вершины под названием Мальбонте, которой она грезила месяцев пять, не меньше. О расставании демоница, к слову, сообщила почти так же гордо — вот только причину так и не раскрыла: до сих пор держит рот на замке, хотя молчание отродясь как концепцию не принимала. Мы с Ади и Сэми сразу просекли: раз не говорит, значит, виноват не Маль — или не только он. Естественно, такая догадка лишь подогрела наш интерес и заставила идти на бессовестные меры: мы пробовали и мольбы, и шантаж, даже двухсотлетний глифт из запасов Геральда спёрли. Но всё без толку: демоница от каждой хитрости увиливала, как я от маминых лекций про школьные оценки. А теперь и вовсе решила наказывать за безобидное упоминание черноглазого демона. — Знаешь, Мими, — обиженно цежу, промокая излишки жгучей мази бинтом, и чуть не вою, когда становится хуже, — иногда ты такая су… — Вижу, тебе уже лучше, смертная. Голос вторгается со стороны двери — она отворена, так что причина всех моих бед беспрепятственно проходит в комнату и деловито оглядывает пространство. А я многозадачна, так что одним словом и прерванное предложение заканчиваю, и приветствую отнюдь не дорогого гостя: — … сука. Столь тёплый приём для Войны — не сюрприз вовсе, а вот на то, что я столь быстро превращу его покои в обитель хаоса, он явно не рассчитывал: скрещивает руки на груди и уголком губ дёргает от недовольства. И я бы обрадовалась, что снова доставила ему неудобства, вот только бедро всё ещё нестепримо жжёт, заставляя сдерживать трёхэтажный поток ругательств за плотно сомкнутыми челюстями. — Очевидно, ты достаточно отдохнула, — комментирует Всадник, взглядом окинув выпотрошенные полки и сломанные ящики комода. — И что же, нашла отмычку? Не могу решить, что задевает меня больше: его быстрая соображалка или снисходительный тон, а потому бешусь и на то, и на другое, закипая с двойной скоростью. Война же, наоборот, сверкает отголосками веселья, остановившись у груды вываленных из шкафа вещей. — Наряды не угодили твоему изысканному вкусу? Недостаточно открытые? — протягивает издевательски, намекая на ненавистное золотое бикини. Жжение усиливается, подкреплённое бушующей внутри злостью, но я только кулаки сжимаю и впиваюсь ногтями в кожу ладоней, стараясь игнорировать желание въехать этими самыми кулаками по самодовольной морде. Мими уже давно слилась со стеной, избегая даже смотреть на Всадника, а потому всё его внимание сконцентрировано на мне, и очередной выпад не заставляет себя ждать: — Хорошо, что слуги не подавали тебе еду, — насмешливо заявляет Война, носком ботинка подцепив отодранный ковёр. — С таким упорством ты бы вилкой прокопала тоннель до самой школы. — Я бы лучше всадила её тебе в горло, — отвечаю едко и тут же кривлю губы, ругая себя за несдержанность. — Неужели? Он останавливается на расстоянии пары метров, наиграно вскинув брови. И я уже собираюсь вернуться к упрямому молчанию — и постараться получше, чтобы оно оказалось долгим — но Война усмехается: — В последний раз, когда мы встречались, ты не смогла справиться даже с тупым запивохой, — услужливо напоминает он. — Только орала и звала на помощь. — Он был в два раза больше меня! — ненавижу, что приходится оправдываться, поэтому добавляю: — И если бы я знала, что придёшь ты, разобралась бы сама. — Ну разумеется. И с раной ты бы тоже сама разобралась, — сходу парирует Всадник, кивая для убедительности. — Сдохла бы в процессе, но зато как самостоятельно! Дохожу до точки кипения, ведь он не просто винит меня в неосмотрительности — нет, он благодарности хочет! В его мыслях картинка наверняка так и пышет благородством: защитил девицу от насильника, обеспокоился её здоровьем, на ручках отнёс в свою постель, переодел и врача позвал — а она его комнату в ответ разнесла и возмущается ещё, глупая. — Думаешь, спас свою уздечку — и всё, я теперь кланяться начну? — шиплю так злобно, что аж искры из глаз сыплются. — Да лучше сдохнуть, чем принять твою помощь! Лучше сдохнуть, чем спать в твоих покоях и носить… В перерывах между словами цепляю подол и тяну одежду вверх, неосторожно зацепив рану — та загорается с новой силой, и зрение окончательно заволакивает алым. — … твою… Мими подскакивает ко мне и пытается остановить, но уже поздно: я слишком занята всплеском ненависти к напыщенному индюку напротив — всплеском таким праведным и обоснованным, что не сомневаюсь в своих действиях ни на йоту, даже когда кожу холодом обдаёт. Даже когда путаюсь в шнуровке у горловины, я не думаю дважды — с рыком и треском стягиваю ткань и комкаю в руках, оставшись бесповоротно голой. — … рубашку! Кидаю её Войне в морду, а он ловит предмет на подлёте, даже не взглянув. Продолжает смотреть, но я запрещаю себе смущаться, сохраняя как можно более надменный и уверенный вид. Он уже видел меня без одежды — разумеется, то была крайняя мера, но и сейчас мне крайне необходимо защитить свою гордость. И Война рассматривает эту самую гордость, не стесняясь: глядит поначалу холодно и бесстрастно, но потом всё же проскальзывает глазами к вздымающейся груди и ниже, вплоть до злобно стучащих коленок. Стеснение в данной ситуации испытывает только Мими: видимо, единственная модель стыда, которая ей близка — испанская. Бормоча под нос что-то про слабоумие и отвагу, демоница сгребает с кровати одеяло и пытается загородить меня им. А когда я отпихиваю неугодную ширму прочь, настаивает: — Это не его покои, — быстро, невесомо шепчет, взывая к скудным остаткам разума. — И не его рубашка. Мими до самых ушей покрылась румянцем — я же, напротив, теряю всякие краски и истуканом замираю, округлив глаза. Всё ведь было донельзя очевидно. В шкафу нет ни грозных доспехов Всадника, ни его излюбленных чёрных и бордовых нарядов, в ящиках — ни единой личной вещицы, кольца или книжки. В ванной даже зубной щётки нет, а шампунь, сдаётся мне, всё-таки был женский: ну не станет Война мыть свою шевелюру пеной с ароматом яблочного пирога. Ему куда больше подойдет запах крови или отточенных ножей — ну, или запах псины, в конце концов! Он ведь так обожает своих собак… Гнев вмиг исчезает где-то за мутной поверхностью ущемлённой чести, мазь оказывается не такой жгучей, как обволакивающий нутро позор, а бравая осанка покрывается услужливо подоткнутым Мими одеялом. Хочется с головой под него залезть: предвижу новый поток издёвок, на сей раз вполне заслуженных, но заставляю себя смотреть прямо в ехидное лицо, даже когда Всадник прерывает настоявшуюся паузу. — Твоё самомнение просто поразительно, — качнув головой, он посмеивается, и смех его сквозит пренебрежением. — Раз уж ты закончила с поспешными выводами, я, пожалуй, поясню пару вещей. Делает шаг вперёд — мы с Мими синхронно капитулируем назад. Война не выглядит злым — напротив, в багровых радужках полыхает веселье, но от него только страшнее становится. Это ведь недоброе веселье, грозное, почти маньячное, когда и не знаешь толком: засмеют тебя или пырнут между рёбер. — В моих покоях, глупая смертная, ты не окажешься никогда, — тихо, опасно отчеканивает Всадник. Ещё шаг — и такое же позорное отступление. Демоница крепко вцепляется в моё предплечье, стискивает до синяков, но мимолётный дискомфорт — ничто в сравнении с надвигающимся на нас личным апокалипсисом. — Но ты будешь жить в моём крыле замка, — продолжает Война, упиваясь устремляющейся по венам паникой, — под присмотром моей личной стражи, которой даже говорить с тобой запрещено. Собираюсь шагнуть назад, но понимаю вдруг, что действую по инерции, ведомая каким-то первобытным инстинктом. Это всё тяжелая аура Войны: она заполняет помещение, подбирается к горлу удушающими объятиями и сжимает поджилки испугом — лишь на толику искренним. Всадник играет нечестно, и осознание, что моя храбрость сбоит по чужой воле, даёт силы воспротивиться. В следующий раз, когда он становится ближе, я наступаю на холодные щупальца страха и выпрямляюсь. — Без моего разрешения ты не покинешь пределы этой комнаты, — он прищуривается, считывая зарождающееся внутри несогласие, и добавляет с ухмылкой: — Узнаю, что ты просила кого-то помочь тебе сбежать — убью этого счастливчика и всю его семью. Мими тянет назад, умоляюще дёргая за запястье, но упёртость моя сильнее рассудка — в который раз доказываю это, оставаясь на месте и встречая смертельно серьёзный взгляд. Война кривится в ответ на неповиновение, в уме несомненно подписывает глупой смертной очередной приговор, а затем вновь усмехается. Обволакивает мою шею мерцающей удавкой — клубы и прожилки его энергии щекочутся, обещая вот-вот перекрыть кислород, но Всадник не позволяет им такой вольности. Удерживает петлю в миллиметре от кожи, а меня — в ничтожном мгновении от казни. — И раз уж тебе не понравилась такая прекрасная рубашка… Брезгливо роняет ткань под ноги, вынуждая отвлечься всего на миг — когда я поднимаю взор, Всадник уже нависает надо мной. В прошлый раз я этого не заметила, но он выше на добрых полторы головы: носом почти утыкаюсь в широкую грудь, встречаюсь с вытатуированным на коже глазом и нервно сглатываю. Нет, Война абсолютно точно пахнет не яблоками: вместе с жаром крепкого тела в рецепторы без приглашения врезаются ароматы кожи, сандала и можжевельника — а в голову вторгается столь же непрошенная мысль, что это сочетание мне… нравится. Я задерживаюсь на ней пару секунд — на две дольше положенного — но потом одёргиваю себя и крепче стискиваю в пальцах покрывало, потому что… блядь. Всадник замечает моё движение. Приподнимает уголки губ нахально, знающе — а потом вдруг наклоняется, обдавая щёку и висок горячим дыханием: — То ты будешь ходить либо в своём парадном наряде, либо голой, — отстранившись, он снова окидывает меня взглядом и злорадно заключает: — Я заметил, что второй вариант тебе особенно полюбился.