А чё из этого вам вообще зайдёт, а?

      Вокруг раздавалась музыка. Чопорно одетые мужья играли на скрипках, вычещенных до блеска, на искусно сделанных флейтах и стоящем в правом углу огромном рояле. Всюду сновали люди, о чём-то негромко переговаривались друг с другом, зачастую шёпотом, скрываясь за ладошкой. Каждый раз, когда музыка затихала, они бросали все свои дела и хлопали, устремив на музыкантов взгляд.       Я смотрел на них не без презрения. Все такие красивые, напудренные, холщённые мужики и ставящие себя выше всех девки. Когда я смотрел на их маслянистые улыбки, в моём сердце что-то рвалось. У меня драло в глотке, я только и делал, что желал им всем смерти. Отчасти да — зависть. Но было чему и было почему.       Эти люди только казались умными и благородными, а по сути были дикарями, похлеще обычных подданных. Все из них поголовно были жестокими. И я не ставил бы им это в карму, если бы они не делали каждый раз вид, будто являются гарантом не только мира, но и доброты. Мне казалось это смешным! Они ничего не знали о доброте и никогда ничего о ней не узнают. Только и могут, как улыбаться и разливаться в ласковых речах.       Ну да ладно, чёрт с ним. Мою позицию Вы, верно, поняли. Я больше не буду здесь появляться. Не знаю, что случится дальше, это моя история, но мне она не принадлежит. Я дал себе слово расквитаться с ними, но, сколько бы не верил в нашу победу — а я далеко не один! — я прекрасно осведомлён в их мощи и многочисленности. Если хоть малейшая деталь нашего плана не исполнится, мы все трупы.       Не хочу загадывать вперёд, но надеюсь, на нашу победу! А дальше… пусть, что будет. Пусть я стану трупом, пусть надо мной будут измываться и только потом прикончат. Хорошо, так тому и быть. Смотрите дальше за моей историей, за историей вообще всех, кто появится или не появится, ведь за повествованием остаётся ещё слишком много людей, смотрите за всем этим и, надеюсь, Ваше сердце будет так же болеть, как сейчас моё. Но я не буду передирать в свою сторону поводья рассказа, ведь тогда он будет крайне предвзят. А я хочу, чтобы Вы увидели этот мир по-другому. Быть может и так, как не вижу его я.       Спасибо, что выслушали.              ***              На балу собралось по меньшей мере сотня человек. Зал их всех в себя вмещал, не сказать, что с лёгкостью, но свободное место отыскать всё же можно было. Здесь было светло и свежо, несмотря на количество людей. Между всеми шустро лавировали слуги с подносами, на которых располагалось по три-четыре закуски и несколько бокалов. Каждый знал своё дело и страшился пуще всего существующего исполнить что-нибудь неверно, случайно сказать лишнее слово, толкнуть кого-либо или опрокинуть свой поднос. Были вещи, которые стоили жизни. И каждый из слуг знал их в лицо с рождения.       Прекрасные юные дамы с розовенькими щёчками негромко хохотали над шутками молодых господ. Их невинные улыбки кружили временным кавалерам головы. Любовь и обыкновенная порочность играли с людьми злую шутку.       Но им можно было так веселится. Всё равно друг друга они знали мало, если вообще знали. Приехали на бал люди из разных округов, которые в обычной жизни никогда и не пересекались. Так что в этот вечер можно было влюбляться в незнакомцев — всё равно те скоро вновь исчезнут из жизни. А всё, что скоро исчезает, весьма привлекательно. Это нужно распробовать, с этим нужно поэкспериментировать.       Друг друга знали прекрасно лишь главы округов, потому что большую часть времени они проводили вместе. Раньше это было нормальной практикой — жить в своём округе, но недавно от такого решили отказаться. Зачем отдаляться друг от друга, если королевство в целом нужно держать в единстве? Отдаление пудрит мозги и навевает ненужные мысли, а вместе всегда легче со всем разобраться.       Поэтому все главы округов, они же убералисы, не видели в банкете особой надобности, только если показать остальным своё превосходство. Каждый хотел быть выше другого, и каждого задевало то, что в итоге они все были наравне друг с другом. Вечная борьба за первенство — вечные локальные конфликты. Их можно было легко расколоть, погубив всю великую империю, но каждый раз подобного не случалось.       Нападения на них заканчивались неудачно, войны, тяжёлые и кровопролитные, проигрывались, да и дипломатика соседних королевств особо их не трогала.       Музыка затихла. Весь зал покрыла волна аплодисментов. Довольные собой музыканты кланялись своим слушателям и уходили с гордо поднятой головой и настоящим превосходством в глазах. Их игра по правде была великолепна — они были лучшими музыкантами во всём королевстве и стоили этого звания.       Но, несмотря на то, что музыка прекратилась, люди не спешили расходиться. Закуску никто не забирал и их не прогоняли. Время было ещё совсем раннее, скоро должна была прозвучать речь глав округов. Первым был седьмой убералис, его округ был дальше остальных. И так по нарастающей, кто ближе, кто значимее. Хотя значимыми были все, но по-настоящему понимали это лишь те, кто сидел сверху, и те, кто наблюдал за всем из роли униженного жизнью и обществом. Средние же классы и так называемая знать не умели верно сопоставлять факты в своей натруженной или разукрашенной голове.       — Знаете, господа, я бы удавился на петле, собирайся мы так каждую божью неделю, — поделился вальготно устроившийся в рубиновом кресле господин в фиолетовом фраке.       Говорил он исключительно с людьми за своим столом. Огромный и овальный — на свету он переливался настоящим золотом, хотя это была лишь обманка мастера, у которого руки были, во истину, золотые. В ножках стола была скрыта своя история, как и в резьбе по бокам столешницы. Раньше всё это богатсвтво скрывалось за белой скатертью, но с недавних пор её запретили стелить, потому что она отбирала у стола всю его великолепность.       Теперь он был уязвим к потёртостям и порезам, к ожогам от сигареты и к пьяным выходкам сидевших за ним господ. Но обставлен был всё так же, как раньше — огромным количеством самой разной еды. От пряного алкоголя, до жареных куриц и индеек со свежими фруктами.       Господ за столом было ровно семеро. И почти каждый вёл себя как человек в фиолетовом фраке — свободно и нарочито устало. Многие их движения отличались ленной плавностью, остальные же казались подчёркнуто резкими и грубыми.       — Соглашусь, Мирон, — вздохнул другой господин, уже в прекрасной атласной одёжке голубого цвета. Она подходила ему под глаза и светлые волосы. В руке он держал бокал с сухим красным вином. По счёту это был где-то третий бокал, и он уже походил к концу. — Утомляет. По-моему, это всё в крайней степени бесполезный спектакль. Обсудили бы всё за красной дверью и оповестили бы людей корреспонденцией. В нынешних обстоятельствах не вижу ни капли смысла говорить о чём бы то ни было.       — Марьян, ты просто как всегда ленишься, — протянул уже третий господин, он был полностью в чёрном одеянии, отличались только его усы, которые, в отличии от вьющихся чёрных волос, имели медный оттенок. — Мы же уже всё граммотно обсудили.       — Ну не знаю… И к чему мы пришли?.. Лишняя война нам сейчас не нужна, а ненужных пленных лучше как-нибудь убить. Можно вывести на главную улицу в каждом округе по несколько человек! Пусть народ закидает их камнями. Вот и дух поднимем.       — В цепи лучше и на работы, — хрюкнул кучноватый господин в лазурном фраке. Остальные имя его называли редко, хотя сложным оно не было — Андрей. Просто ему самому это имя не нравилось, а слушать в очередной раз его недовольство никому из присутсвующих не хотелось.       — Не верю, что говорю это, но в данной ситуации соглашусь, — пробормотал Мирон сквозь пальцы. Он сидел в крайне вызывающей для человека своего уровня позе — развалившись на стуле и опираясь на подлокотник локтем, он уложил подбородок на ладонь, пальцы закрывали ему треть лица. Чистыми манерами отличались только трое господ за столом — среди которых был тот в голубой одёжке — Марьян, в подобного стиле фраке — Роман и в длинном светлом одеянии прекрасный Джерри.       — Ты всегда за насилие, лучше облегчить их судьбу, — ловко вставил своё слово Джерри, пригладив пышные блондинистые волосы. — И выпустить лишний пар из народа. Очень плохо, когда они долго держат всё в себе.       — Отдать пленных на растерзание толпе — действительно верх великодушия, — съязвил Мирон. — Нужно развивать королевство, а убийство рабочей силы отодвигает этот необходимый процесс.       — Ну вот, мы опять вернулись туда же. Скоро нужно будет выходить к людям, и что говорить? — вздохнул Киньяр, господин лет тридцати пяти или восьми, менее тучноватый, нежели Андрей, но тоже имевший хомячьи щёчки и не красящий его живот. Из всех присутсвующих у него был самый незрелый и мягкий характер, хотя по возрасту он опережал некоторых.       — Предлагаю два пути решения разногласий, — ровно проговорил мужчина в чёрном и благородно кивнул в левую и правую сторону, принуждая себя выслушать остальным убералисам. — Сыграйте во что-либо, карты, метания ножей или что будет вашей душе угодно. Или же разделите участи по двое. Некоторых пленных бросьте толпе, других же отправьте работать.       — Нари, ты как всегда говоришь правильные вещи, — похвалил его Марьян радостным голосом. — Я полностью солидарен с тобой! Поиграйте в шпажки или на лошадях!       — Ты юн и потому безмерно глуп, Мари, — вздохнул Мирон. — Найди наконец себе жену, которая сможет научить тебя жизни.       — Шпажки! — захохотал Андрей, закусывая хлебом с маслом. — Сказал же, ох вашей-сь! Марьян, Марьян, шпажки это маленькие деревянные палочки, ты что с ними делать собрался-то, а? — он улыбнулся и от его глаз пошло много морщинок, а щёки стали словно раза в два больше.       Марьян свёл губы и отвёл взгляд. В голубых глазах всё блестело от слёз, он всё принимал близко к сердцу, за это над ним многие и потешались. Он был моложе всех — всего двадцать шесть лет. Не так давно он занял место своего отца, но в отличии от него уважением среди остальных убералисов не отличался.       — Мирон, говорить про жён может кто угодно, кроме тебя, — упрекнул Джерри, по-взрослому мягко глянув в сторону Марьяна. Зачастую только он был к нему мягок. Джерри было уже ближе к шестидесяти годам, но до сих пор он выглядел весьма прелестно и пользовался большим спросом у женского пола. Его называли хорошим отцом, но многие всё равно шептались, что Марьян его внебрачный сын — уж очень они были одинакого красивы внешне. Что голубые глаза, что светлые волосы. За столом же любили уличить Джерри в особых чувствах к Марьяну, на что они оба всегда щетинились.       — Отнюдь, в женщинах я разбираюсь, — лениво ответил на упрёк в свою сторону Мирон. — А ты вот нет. Всего одна за жизнь и та умерла уже лет двадцать назад, а ты всё один. Всё тоскуешь, да? Что за беда иль что за радость?       — Мирон! — воскликнул в возмущении Джерри. — Твои слова меня ранят хуже, чем ты всех своих любовников.       Мирон засмеялся, большинство за столом тоже.       — Каким же образом ты до сих пор жив? — подметил он.       Отсмеявшись, молчавший до селе Роман встал на его защиту.       — Джерри, ты смешон порой в словах, — сказал он, качнув головой и блеснув лукавой улыбкой. — Но равных тебе нет в том, чтобы наплести какого-нибудь бреда в уши безмозглых. Не хочешь выступить первым? И что же мы решили? Будут ли у нас бои на шпагах или всё закончится скучным разделением?       — Я за относительный мир, — выпрямляясь, чтобы размяться, сказал Мирон. — Одну часть пленных на казнь, вторую на работы. Ни вашим, ни нашим. К тому же на сражения времени у нас сейчас немного, да и настроение не то.       — Предлагаю проголосовать, кто думает так же. Уже скоро нужно выходить к людям, так что с этим делом нужно скорее покончить, — бросил Нари, коротко оглядев каждого по часовой стрелке.       Высказались большинство в пользу этого решения, так и стало. Через десять минут к публике вышел Киньяр, всех очаровал своей бессмысленной речью и уступил своё место следующему убералису. Финальное слово было за Нари, как за хозяином округа, где все они собрались.       Каждая речь заканчивалась громкими аплодисментами и восторженными переговорами. Время к концу приблизилось к часу ночи. Многие уже были в полутрезвом состоянии, остальные же устали за день и мечтали оказаться в тёплой постели. Хуже всего доставалось не привыкшим к такому позднему времени слугам. Они стали менее осмотрительными и более медлительными. Несчастных случаев пока не случалось, но чем дольше они были на ногах, тем больше была вероятность что-нибудь да уронить или в кого-нибудь случайно удариться.       — … К завтрашнему дню будут готовы приказы, каждый убералис поставит свою подпись под своим листом. Господа, в ваши задачи войдёт оповестить об этой вести народ, и не допускай неправильных волнений. Спасибо за внимание, — закончил Нари, поклонившись едва-едва, по сути только наклонив голову и отчасти плечи. Когда он говорил — все молчали. Его голос ударялся о стены зала и разносился всюду. Громогласный и спокойный. Уверенный — каким он всегда и был.       Нари уважали поданные, и круче — его уважали слуги и люди низшего класса. За овальным столом к Нари пытали схожие чувства, и его речь слушали так же, как и остальные — молча и внимательно. Но менее чинно. Мирон поддерживал подбородок указательным пальцем, ногу перекинул через другую. За Нари он наблюдал лишь одним глазом, вторым оглядывал зал, подмечая что-то для себя. Джерри и Марьян сидели ровно, расправив плечи и неотрывно глядели Нари в спину, поддерживая его одним лишь своим видом и выражая полную доверенность ему. Менее показательно, но верно ещё сильнее в душе это делал Роман. Андрей и Киньяр казались хуже всех присутсвующих заинтересованными в его речи.       Когда Нари вернулся на своё место и поправил свой чёрный плащ, Мирон хмыкнул и через улыбку проговорил:       — Они тебя любят, если что, под раздачу пойдёшь последним.       — Давай просто не допускать этого «если что», — коротко улыбнулся Нари, глянув в его сторону.       — Одно дело не допускать, другое дело — обстоятельства. Третье дело настоящее. У тебя совсем не мятежный округ, не то место ты занимаешь.       — Куда ты опять гонишь Нари? — цокнул Роман. — Хочешь перебраться в центральный?       Мирон, исходя из его внешнего вида, уже собирался как-нибудь огрызнуться, но Нари остановил его едва видимым движением руки и ответил вместо него.       — Не думаю, что Мирону это интересно. Ему нравится его округ, и народ относится к нему с большой лояльностью, несмотря на все его выходки. Боюсь, что это камень в огород Киньяра и Марьяна. Но я не думаю, — обратился Нари уже к Мирону, — что это разумно сейчас что-либо менять.       — У меня не было мятежей! — возмутился Марьян, гневно глянув на Мирона. — Это в твоём округе постоянно все стоят на головах!       — Моншер, — ласково проворковал Мирон, — тишина — не залог спокойствия. Неужели не слышал про выражения — «в тихом омуте черти водятся» или «затишье перед бурей»? Мои пёсики мне говорят, что твоя лояльность не заходит дальше половины балкона Малахитового театра.       — Тебе не знать наверняка с чужих слухов.       — Слухами мир полнится и народ волнуется. Важно — не допускать компромитирующих сплетен, жить могут только те, что делают тебя сильнее и грознее в чужих глазах. Не, — холодно добавил Мирон, когда увидел яркое желание как-либо ответить во всём виде Марьяна, — перебивай меня, Мари. Не нравятся слухи, делающие тебя жестоким и кровавым — пускай те, что делают тебя великодушным. Перед тобой ходячий пример — Джерри — старый развратник и далеко не лучший человек, но по чужому мнению — он пример человеческой добродетели и чистоты души.       — На твоём фоне любой засияет добродетелем, — мягко отозвался Джерри, отпивая чая.       — Пользуйся, — фыркнул Мирон. — Только не завидуй тому, что мне хватает чести убить кого-то, смотря в лицо, а не делать всё за спиной.       — Уже давно меня это не трогает. Каждый ведёт себя так, как считает нужным.       — Разве не «правильным»? — нахмурился Марьян, заглядывая Джерри в лицо. Тот улыбнулся уголком губ, кротко смотря в ответ.       — Это всё синонимы, дорогой. Что тебе поможет — то и есть нужное, оно же и правильное.       — Научи его, Джерр, одной головной болью станет меньше, — добро вставил Андрей, улыбаясь во все щёки. — Когда будем заканчиваться? Уже как-то после еды и ко сну тянет.       — Сколько ты можешь есть? — полупрезрительно проговорил Роман с отвращением оглядев пустую тарелку Андрея.       — Сколько душе угодно, Ромэ, сколько угодно, — пролепетал Андрей, поглаживая себя по животу и груди.       — Мы обсудили уже все вопросы, когда захотите — можете вернуться в свои покои, — ответил на вопрос Нари.       — Ну и чудненько, — хрюкнул Андрей и потёр жадно ладони друг о друга, да потянулся за ещё одной порцией рыбного салата и куриной ножкой.       Остальные тоже не дёрнулись, чтобы встать и покинуть банкет, хотя все уже были изрядно уставшими и захмелевшими от всё ненаступающего сна. Некоторые, например, Мирон, и не нуждались в разрешении покидать стол — они бы сделали это в любом случае, если бы хотели. У них всегда были развязаны руки. Так что слова были лишь подтверждением того, что всё закончилось, с плеч упала обязанность что-либо делать и принимать отчасти сложные решения.       Разговор продолжался фоном, порой он переходил во взаимные упрёки — так случалось каждый раз, этим никого было не удивить. Бокалы продолжали обновляться, стол пополнялся едой, словно с самого начала они так ничего и не съели. Происходило это само собой — слуг никогда никто не замечал.       Какие были их лица? Собранные и одинаковые, хотя в действительности неимоверно разные. Каждый слуга...