От слёз до восторга

Отчего-то, где-то на уровне подсознания, Намджун знал, чем закончится сегодняшний вечер. У него никогда не было дара предвидения или такой же невероятной интуиции, как, например, у Сокджина, но зато был диплом психолога, который ему ни разу в жизни не пригодился, и почти десять лет дружбы с Юнги за плечами. Ким неуверенно толкает дверь чужой спальни, пока снизу кричат басы стереосистемы и целая куча пьяных студентов дёргают под них своими конечностями, переодически щёлкая крышками на алюминиевых пивных банках. Здесь музыка звучит совсем приглушённо. Свет не горит. Намджун находит друга на полу, у кровати, как в самом дешёвом подростковом американском сериале. Пьяного, потерянного и пустого. Ким тянет за ниточку ночника над тумбой, присаживаясь на незаправленную постель, и пытается вспомнить какие-нибудь ещё состояния на букву «п», которые могли бы сейчас его описать. Быть может, печаль? Вечеринка по случаю дня рождения Мина уже перетекла в ту стадию, когда гостям было уже абсолютно наплевать на повод, по которому они все собрались в этом доме, и куда вообще делся сам именинник. У Намджуна чешутся руки. Намджун хочет потянуть друга за плечи, поставить на ноги, дать ему ладонями по щекам и хорошенько встряхнуть. Привести в чувства. Но понимает, что это всё сейчас поможет скорее ему самому, а не Юнги. Мину не нужно, чтобы его трясли. Это всё потому, – думает Намджун – что он не привык видеть его таким. Именно из-за этого Ким и чувствует дискомфорт. Пытается вернуться к знакомой и понятной картине мира. В которой его друг не ведёт себя, как эмоционально нестабильный подросток, убегая с собственной вечеринки и закрываясь ото всех в своей комнате. Чтобы сидеть на полу в темноте, глотая дешёвое пиво, и драматично молчать, уставившись в пол. Юнги задыхается в своей грусти. Намджун утопает в своей беспомощности. А музыка из гостиной продолжает звучать на их фоне, словно отвратительный ост. – Знаешь… Говорит Ким, рассматривая валяющиеся на полу чужие вещи: тетради, одежду, книги. – Эти новые популярные песни - то ещё низкокачественное дерьмо. Больше никогда не буду просить Хосока побыть ди-джеем. Юнги смеётся разбито-хрипло, крепко прижимая ладони к своим глазам, словно пытаясь затолкать слёзы обратно. Намджун знает, что шутка дурацкая. И что Юнги совсем не смешно. – Ты нахуя вообще сюда пришёл? Чтобы поделиться мнением о проебанном музыкальном вкусе у нынешней молодежи? Мин кусается. Выпускает наружу шипы. Колется словами. Голосом. Кожей. Вопрос риторический, но Намджун всё равно на него отвечает: – Я пришёл, потому что ты здесь. Они снова молчат. Ким обводит взглядом комнату, отмечая новые, ранее не виденные им, виниловые пластинки на комоде. Пару пустых кружек рядом с открытым, но выключенным ноутбуком. И круглую, стеклянную вазу на полке у письменного стола. Будто бы маленький аквариум. Но без воды и без рыбок. Ваза Юнги наполнена винными пробками. Когда им было по семнадцать, Мин собирал цветастые банки из под энергетиков. Они были яркие и хорошо вписывались в интерьер мальчишеской комнаты. Через полгода в них завелись какие-то ужасно мерзкие жуки, поэтому в итоге они вместе жгли всю его коллекцию во дворе дома почти целую ночь. Квартиру пришлось травить. Семнадцатилетний Юнги собирал банки, чтобы раскрасить серость школьных будней. Отвлечься от вечных экзаменов. Выглядеть круче в глазах девчонок. И не только девчонок. Юнги двадцать пять. И Намджун очень хочет спросить его о том, зачем он собирает в стеклянную вазу-аквариум винные пробки. Но, наверное, этот вопрос тоже можно считать риторическим, потому что Ким и так знает на него ответ. Чтобы затыкать ими скулящую душу. Юнги поднимается с пола спустя несколько песен. Его походка шаткая, неуклюжая. Последняя банка пива явно была для него лишней. Намджун наблюдает за тем, как Мин роется на заваленном столе, отыскивая среди вещей зажигалку и сигареты. Он поджигает фитиль. Затягивается. Выпускает дым к потолку, откидывая голову и прикрывая глаза. – На самом деле… Говорит Юнги между торопливыми затяжками, облизывая свои потрескавшиеся и потому слегка кровоточащие тонкие губы. – Ревность – хуйня ебаная. Не в ней дело. Намджун хочет сказать: я знаю. Хочет сказать: «Потерпи немного, пожалуйста. Тебе обязательно станет легче.» Когда-нибудь ведь должно. Хочет сказать: «Всё скоро кончится. Главное только, чтобы ты не кончился раньше.» Но понимает, что это всё хуйня ебаная. Потому что знает – такое, оно не заканчивается. Оно лишь притупляется. Покрывается слой за слоем, как торт, новыми встречами. Впечатлениями. Отношениями. Но всё равно остаётся одним единственным. Сокровенным. Трепетным. Грудь разрывающим. Навсегда. А всё, что там, после - это уже и не то вовсе. Возможно, счастливее. Возможно, теплее. Взаимней. Дольше. Крепче. Но не так, как вот это. Беда Юнги в том, что он любит очень не многих. Но если и любит, то всецело и без остатка. – Самое дерьмовое - это то, что у меня нет ни шанса. Типа, какого черта, а? Юнги смеётся. Намджуну кажется, что когда он это делает, то там, между рёбер, внутри него что-то хрустит. Что-то холодное и острое, как тонкий, застывший лёд. - И ведь даже не признаешься, понимаешь? Чтобы получить отказ, отстрадать и забыть. У печали Мин Юнги слегка пухлые щёки и россыпь маленьких татуировок на теле. И его грусти уже достаточно времени, чтобы смириться, но не достаточно, чтобы остыть. Поэтому он всё ещё пьёт слишком много. Затягивается глубже, чем нужно. И собирает винные пробки в стеклянную вазу-аквариум. У печали Мин Юнги большие и мягкие губы. Короткие пальчики и невыносимая любовь к пушистым, синтетическим свитерам. – Я так устал, Намджун. Признаётся Мин. И плечи его опускаются. Он тушит бычок о пустую кружку, стоящую на столе. И спрашивает: – Почему так? Вопрос риторический. – Всё, чего я хотел - это хотя бы на секунду… Ну хоть на одно маленькое мгновение увидеть в его глазах хотя бы каплю той любви, что есть в моих. Мне бы хватило, Намджун. Я клянусь. Ким верит. Поднимается с мятой постели, чтобы подойти ближе и забрать у Юнги, наконец, сигареты. Потому что саморазрушение не облегчит его внутренней боли. И не расколет сковавший лёгкие лёд невзаимности. – И я её увидел. Юнги смеётся. Хрипит. Давится очередным рваным полу-всхлипом. Ему двадцать пять и музыка на фоне, играющая в гостиной, всё ещё отвратительная. Самое то для дешёвых американских подростковых сериалов. – Только вот смотрел он не на меня. Намджун знал, чем закончится сегодняшний вечер. Юнги пьяный, потерянный и пустой. Но всё, что он мог - это молчать. И верить, что когда-нибудь обязательно станет легче.