Морганит

Смерть вокруг — Все тише сердца стук… Я оскорблений не стерплю, Ведь не сдаюсь, не отступлю! Вот, что ощущаешь, Когда вновь ты сломлен! Тогда понимаешь, Что всего ты был достоин! The PanHeads Band — Не умрем (Skillet Cover)

      Суставы болят во всём теле. Каждая мышца дрожит от напряжения. Пот струится по лицу, едва не портя яркий макияж. В такт музыке звенят бубенцы, приделанные к ножным браслетам. Тело извивается в дивном танце.       Десятки сальных глаз наблюдают за движениями танцора. Все они сливаются в один сплошной водоворот вожделения. Дирийские мужчины, ривенгурские пограничные войска, месороские одинокие купцы и просто путники, пересекающие приграничный город, расположенный на самом севере Дира, останавливались посмотреть на юного танцора.       Шани сидела недалеко от Хазани, с подозрением поглядывая на зрителей, но не переставая играть на свирели красивую мелодию. Девочка, хоть и выучила танец мальчика наизусть, и могла спокойно предугадать, какие движение будет следующим, но как и поначалу не могла оторвать глаз от танцора.       Хазани двигался изящно, зная, что нужно продемонстрировать искушенному зрителю. Игриво вильнув бёдрами и взмахнув накрашенными густыми ресницами, мальчик невинно улыбнулся, чем вызвал шквал рукоплесканий и одобрительных пересудов.       Кружась в танце, плавно раскачивая руками, Хазани окунался в аромат ванили и сандала.       Он должен был заработать как можно больше денег для матери, чтобы выкупить её. А для этого любые способы хороши.       Музыка, лившаяся из деревянной свирели, стихла. Попав в последнюю ноту, мальчик рухнул на колени, откинувшись на спину, упираясь руками в землю и запрокинув голову. Его грудь тяжело вздымалась, но дыхание было тихим. — Хорош, паршивец, хорош! — хвалили зрители, не поскупившись не только на лестные слова и рукоплескания, но и на деньги.       Поднявшись с земли, Хазани оттряхнул руки и прошелся по кругу зрителей с глубокой глиняной чашей. На дно падали в основном серебряные монеты, но попадались, порой, и золотые. Разумеется, что золотом платили только иноземцы, которые не упускали возможности в этот момент ущипнуть Хазани за ягодицу или шепнуть какую-нибудь пошлость.       Обычно после подобных представлений, оставались два-три человека, которые предлагали мальчику станцевать лично для них за приличную сумму. Но Хазани отказывался от подобных предложений, зная, что нужно любителям уличного творчества на самом деле.       За день мальчик мог станцевать не больше двух раз. Иногда дни были плодотворными, а иногда не очень. В дождливую погоду привлечь зрителей было намного сложнее, да и рисковать здоровьем Шани ему совсем не хотелось.       Каждый день, поднимаясь на рассвете, Хазани старался быстро выполнить свою часть работы по дому, а потом уходил. Атсу и другие были уверены, что мальчишка, совсем отчаявшийся, бегает на могилу Акила. Лициска даже посмела предположить, что Хазани нездоров наголову, и большинство с ней согласились.       Занятый своей парфюмерной лавкой и рабами, Атсу не обращал внимания, когда вслед за Хазани из дома уходила Шани. Мужчине не было никакого дела до дочери, когда одна из его рабынь, Лициска, чистокровная дирийка, была беременна чистокровным дирийцем.       Отдав девочке три серебряные монеты, Хазани спрятал остальное во внутренний карман набедренной повязки. — Ты не сильно устал? — как всегда с заботой спросила Шани, протянув ему полотенце. — Танец был энергичным. Потом встать не сможешь. — Поверь, ради мамы я готов на большее, — с грустной улыбкой ответил Хазани, невольно засмотревшись на двоюродную сестру.       Миловидная Шани обещала в будущем стать красавицей. Правильные черты лица с маленьким, чуть вздёрнутым носиком и тоненькими губками, хоть и не являлись эталоном дирийской красоты, но смотрелись очень даже привлекательно. Вьющиеся каштановые волосы всегда были схвачены в высокий хвост, пара выбившихся прядей обрамляли миловидное личико. Большие лазурно-серые глаза напоминали прекрасные озёра в зимний период.       Немного пухленькая в теле Шани казалась для Хазани такой же красивой, как и Санера.       Она всегда заедала свои проблемы. Всякий раз, когда отец повышал голос и обзывал дочку плохими словами, Шани бежала на кухню, чтобы найти успокоение в еде. Она привыкла так жить с ранних лет. И так продолжается до сих пор. Разве что есть девочка стала меньше.       Теперь у неё был человек, которому она всегда могла излить душу.       Когда Атсу оставлял рабов без крошки хлеба во рту, Шани всегда тайком проносила им еду.       Она не любила Лициску, которую отец едва ли не возвёл в ранг хозяйки дома. Наглая женщина позволяла себе слишком многое в отсутствие Атсу. С презрением смотрела на Шани и фыркала, похваляясь своими утонченными формами, своим плоским животом, который не превращался в складку, когда она садилась.       Сложно сказать, чтобы Лициску любил хоть кто-то помимо самого Атсу и стражников, с которыми не брезговала спать женщина. Она думала, что об этом никто не знает, но Шани никогда не упускала возможности отомстить Лициске за все её гадости.       Пока что похождения наглой рабыни и пары стражников были тайной для всех, кроме самой девочки и Хазани. Но лишь пока. — Хазани, не пойми меня не правильно, но я не уверена, что твоя мама будет счастлива, — сказала девочка. — Почему? — вскинул бровь мальчик, присев рядом и позволяя мышцам расслабиться. Он славно поработал сегодня, и скорее всего, когда вернётся, то будет спать без задних ног. — Санера потеряла всё, что имела. Она потеряла хорошего хозяина. Единственное хорошее, что ей сделал Атсу, это подарил браслет с какими-то камнями. Получив свободу, она навсегда расстанется с тобой, её сыном. Единственным, что удерживает её от безумия. — Знаю, но мне кажется, что со временем пройдёт её печаль и мама снова будет счастлива, — Хазани уже думал о подобном. Но всякий раз отгонял дурные мысли, желая верить лишь в лучшее. — Она встретит хорошего человека. Свяжет с ним свою жизнь. Мама всегда мечтала о свободе. Сейчас она практически., нет, полностью сломлена. Надеюсь, что став свободной, мама изменится. Станет прежней жизнерадостной женщиной, которая любила прихорашиваться и танцевать, смеяться и напевать себе под нос на месороском. — Наш мир слишком жесток, чтобы человек после подобного научился вновь смеяться и радоваться жизни, — угрюмо заметила Шани, положив голову на плечо мальчика. — Но ты же улыбаешься, несмотря на то, что Атсу с тобой жесток, — осторожно приобняв девочку за талию, Хазани смотрел вслед проходящим мимо людям. — Это всё из-за тебя, — на её щеках заиграл румянец, а красивые лазурно-серые глаза отчего-то заблестели. Она говорила тихо, словно рассказывала какую-то тайну. — С тех пор, как ты появился, я перестала чувствовать себя такой несчастной. Ты всегда поддерживаешь и пытаешься поднять настроение, если мне грустно. — Шани? — отпрянул мальчик, удивлённо глядя на сестру. Поднявшись на ноги, он смущенно отвёл взгляд. — Честно, ты мне тоже нравишься. — Правда? — подскочила от счастья девочка. — Если оно так, то ты непременно женишься на мне, когда мы оба достигнем совершеннолетия! — Думаешь, что нам придётся так долго ждать? — всё еще пребывая в смущении, Хазани смотрел на землю под ногами. — Мы сбежим, как только я смогу выкупить маму. Убежим туда, где нас никто не найдёт. Согласна? — Да! — с готовностью ответила Шани, повиснув на шее двоюродного брата.       Всю дорогу до дома они шли, держась за руки. Девочка была счастлива и уже в красках представляла жизнь с любимым человеком.       В то время они были детьми, верящими, что рано или поздно после черной полосы начинается белая.       Но реальность оказалась куда страшнее.</i>

***

      После тщательно досмотра с кучей вопросов, Курций всё же объяснил Хазани в чем именно заключается его работа. Юноша обязан выполнять все приказы господина Косея Сади, помогать мужчине принимать ванну, подливать в чашу вино и во время чтения стоять за спиной.       Работа не пыльная, но нервная, поскольку Косей любит, чтобы всё было выполнено в наилучшем виде. Мужчина везде найдёт недостатки, и даже самый идеальный кувшин покажется ему с дефектом, если свет не так упадёт на драгоценный сосуд. — Господин Сади слишком придирчиво выбирает себе рабов, — говорил Курций, провожая Хазани до его комнаты. — Для него не имеют значение ни чистота крови, ни происхождение, ни уж тем более прошлое раба. То, что было ранее, должно остаться далеко позади. Так обычно говорит наш господин. — Он говорит мудро, — согласился с высказыванием Хазани, окинув взглядом прекрасный коридор. Стены выложены деревянными досками с дивной резьбой, украшены пейзажами заснеженных гор, диких зверей и породистых лошадей. Светлый потолок казался невероятно высоким. Под ним красовались хрустальные люстры, напоминавшие полураскрытые бутоны роз с золотыми краями. Пол выложен мрамором персикового цвета. — Наш господин очень мудрый человек, — с гордостью хмыкнул Курций, вздёрнув упрямый подбородок. — Если не хочешь работать на улице целыми днями, независимо от погоды, то постарайся не глазеть по сторонам. Личный раб Косея Сади должен быть хорошо воспитан и учтив. Забудь о том, кем ты был до этого дня, иначе пожалеешь. — Я учту, — принял к сведенью Хазани, уставившись себе под ноги. Сложно не озираться по сторонам, когда вокруг такая красота. Возможно, что он так бы и дошел до спальни в молчании, если бы не поселившаяся в его сознании тревога. — Вы говорили, что господин Сади любит всё идеальное. — Да, именно так, — кивнул главный управляющий дома. — Но разве я подхожу под это описание? Вы же сами меня осмотрели и видели, что это далеко не так. А если господин Сади это тоже увидит? — Ничего подобного не произойдёт, — в голосе Курция внезапно послышались злость и раздражение. — Господину не интересно твоё тело. Если бы ему хотелось завести подстилку для утех, то он бы нашел шлюху поинтересней. Всё, тема закрыта. Мы пришли.       Пусть ответ и был довольно грубым, но он успокоил Хазани. Страх, сдавивший горло, отступил. Хоть в этом ему повезло с хозяином.       Мужчина открыл дверь из красного дерева с золотой ручкой, украшенной резьбой в форме плюща. Юноша вошел в спальню, всё еще погруженный в мысли о его новом положении. Он с трудом верил, что его тело может не интересовать Косея. Мужчина был не настолько стар, чтобы не испытывать желания плоти.       Кто знает, может Курций просто съязвил, а может и сказал правду. В любом случае Хазани скоро об этом узнает. Но юноше хотелось верить, что слова управляющего несут правду, а не желчь.

***

      Для Дира наступили тяжелые времена.       После восхождения на трон Ривенгура Донара Атрида, границы северного государства стали закрытыми для всех. Именно северяне, живущие в приграничных городах, зачастую были основным доходом дирийцев. То же самое относилось и к Месоросу, что отгородился от всего мира огромной стеной еще пару лет назад, как только вспыхнула война между островитянами с Дейдра и ривенгурцами.       Из-за этого парфюмерная лавка Атсу перестала процветать. Пусть артовцы и продолжали пересекать дирийскую границу, но мало кто желал посетить лавку, чтобы купить ароматное масло или мыло.       Для Хазани это тоже было тяжелым временем, поскольку иноземцы больше не приходили, и за свои танцы мальчик получал очень мало. В лучшем случае за день удавалось собрать пару серебряных монет, которые не представляли никакой ценности для людей вроде Атсу.       Жизнь на севере Дира становилась невыносимой.       Приграничные города всегда жили за счет торговли с покупателями из соседних государств, но теперь этого не было. Арта, пусть и не закрытая от окружающего мира страна, редко приносила прибыль Диру, поскольку сотрудничала с Прайзисом.       Из-за этого жители были на грани. Они перебирались в соседние города или же уезжали попытать счастье в другую страну, но в последнем случае выбор был не сильно велик. Либо Арта с её жестокими нравами и королём-монстром, либо Гулур с очень строгими законами, по которым за всё можно лишиться головы.       Третий тип людей предпочитал оставаться на месте и пытаться выжить за счет всего того, что имеет. И Атсу был одним из этих людей.       Иногда из Месороса в Арту следовали караваны или одинокие путники. Тогда Атсу не стеснялся на них кидаться и предлагать купить ароматные масла, позабавиться с рабами или же остановиться для ночлега.       Казалось бы, зачем Атсу вообще думать о деньгах, когда ему достались приличные богатства после смерти старшего брата? Но в первые же годы Атсу успел потратить всё золото Акила. То, на что можно было прожить как минимум лет сто-двести, было спущено меньше чем за пару лет.       Без денег Атсу был вынужден усердно добывать средства на жизнь. Разумеется, что делал это он за счет других. Пусть Санера и нравилась ему, но бедную женщину теперь предлагали всем, кто оставался на ночлег в доме толстого Атсу.       Женщина поначалу противилась, но после смирилась. Она уже не ждала чудес от судьбы. Покорно принимала всё, что с ней происходило.       От этого на сердце Хазани было тяжело.       Всякий раз, когда Санеру вели к новому постояльцу, мальчик с кулаками кидался на всех. Он всё еще наивно полагал, что сможет всегда защищать мать. Глупый ребёнок, так и не понявший, что для выживания в этом мире необходимо думать в первую очередь о себе, а не о других.       Защищая мать, Хазани всегда был готов к тому, что его в конечном итоге изобьют.       Но его никогда еще так жестоко не избивали, как после того, когда Лициска пожаловалась Атсу на мальчишку. Злая тварь, гордящаяся своей чистой дирийской кровью, заговорила о танцах Хазани. — Я не удивлюсь, если этот ублюдок еще и дырками своими работает, — с презрением в голосе фыркнула та, что сама охотно насаживалась на чужие члены.       В комнате в тот момент никого кроме Лициски, Хазани, Шани, Санеры и Атсу не было. Но это далеко не значило, что после о случившемся не узнает весь дом, ведь главная тварь обязательно будет трепать языком. — Ничего подобного! — вступилась за брата Шани, встав перед Лициской. — В отличие от тебя Хазани ничем подобным не занимается. — Что ты там вякнула, мелкая тварь? — зло оскалилась женщина, уперев руки в бока. — Что слышала! — не отступала от своего девочка, хоть её и бросило в дрожь. — Я сама видела, как ты трахаешься с одним из стражников. Ты постоянно к нему бегаешь. — Да как ты смеешь лгать?! — взбеленилась Лициска, занеся руку для удара. В её глазах полыхал гнев. Казалось, что она убьёт Шани на месте, но рука так и не коснулась девочки.       Атсу пусть и был жесток, — а также предоставлял своих рабов в пользование другим, — но терпеть не мог предательства.       До боли сжимая тонкое запястье рабыни, мужчина без слова схватил её за волосы и со всей силы пару раз ударил лицом о стену. Лициска закричала от боли, из глаз брызнули слёзы. — Грязная паскуда! — орал в голос бешеный Атсу, швырнув шлюху на пол. — Как ты посмела меня предать? Как?! — Мой господин, девчонка лжет, — сквозь слёзы пыталась оправдаться женщина, прикрывая разбитое лицо руками. — Я ни в чем не виновата. Господин! — Заткнись тварь! — рычал разгневанный мужчина, ударив Лициску под рёбра ногой. Тяжело дыша и раскрасневшись, он окликнул стражников. — Выведите эту мразь во двор, подвести за ногу к дереву и наберите камней с острыми краями. Эта сука должна знать где её место. — Нет, господин, нет! — рыдала женщина. Когда к ней подошли стражники, то она принялась отчаянно сопротивляться. В конечном итоге её увели.       Шани, дрожа от страха, спряталась за спину Хазани, который проводил Лициску злорадным взглядом. Про себя он радовался, что эта злая тварь получит по заслугам. — Значит, — вывел его из раздумий злой голос Атсу. Мужчина возвышался над мальчиком на целую голову. — Ты танцуешь за деньги. Как ты смеешь зарабатывать деньги у меня за спиной, щенок?       Раскрытая ладонь обожгла лицо, но Хазани не дрогнул. Упрямо глядя на ненавистного толстяка, он был готов достойно снести все побои. Мальчик решил, что не упадёт в глазах матери. И лишь бросив на неё короткий взгляд, он понял, что что-то здесь не так.       Санера сидела на подушке. Её прекрасные полные губы кривились, словно она испытывала какое-то отвращение, а брови сошлись у переносицы. — Еще одна шлюха на мою голову! — с отвращением выплюнул Атсу, сжав кулак. — Скольких ты обслужил, ублюдок?! — Нисколько! — повысил голос в ответ оскорблённый мальчик. — Я не такой, как Лициска, и даже за деньги бы не стал спать с кем-то. Я только танцевал. — Лжешь, — глухо произнесла Санера, поднявшись с подушки. Слегка пошатываясь, она приблизилась к сыну. Потускневшие от слёз и боли ярко-сиреневые глаза смотрели на Хазани с презрением. — Ты всё лжешь. — Нет, мама, это не так, — принялся оправдываться Хазани, взяв женщину за руку, но та отстранилась от него, как от прокаженного. — Такого я от тебя не ожидала, — прошипела Санера, схватив мальчика за плечи и встряхнув. — Как ты посмел так поступить? Ты не только запятнал память своего отца, но и оскорбил меня! — Почему ты мне не веришь? — искренне не понимал он. — Да, я танцевал за деньги, но не раздевался. Я зарабатывал деньги, чтобы выкупить тебя!       Со стороны Атсу послышался язвительный смешок. Но Санера не желала верить словам сына. Её разум настолько помутился, что женщина впала в безумие. — Лжец! — мать принялась избивать сына. Сломанные острые ногти больно царапали кожу. — Лживая шлюха! Ты опозорил меня, тварь! Шлюха! Грязная шлюха!       Пытаясь отбиваться, Хазани пропустил момент, когда Атсу заботливо вложил в руку женщины плетку с крошечными стальными шариками на концах. Санера не испытывала жалости, уверенная, что поступает правильно.       Она замахивалась на сына снова и снова. Ярость застилала ей взор. Нанося удар за ударом, Санера начинала безумно хохотать, словно мстя кому-то из одноразовых клиентов или самому Атсу. На устах застыла садистская улыбка, что пугала Шани.       Поначалу девочка пыталась вмешаться, но отец с руганью выставил её на улицу, где ей довелось лицезреть менее приятную картину.       Подвешенная за ветку дерева Лициска висела головой вниз и продолжала рыдать. Вторую ногу привязали к стволу, чтобы она не лягнула своих палачей. Набрав камней, мужчины сорвали с рабыни льняную набедренную повязку.       Шани впервые видела, как наказывают женщину за измену.       Онемев от ужаса, она наблюдала, как стражники через силу засовывают во влагалище Лициски камни, которые до крови царапали плоть. Истошные крики женщины были слышны на всю округу, заставляя любопытных соседей спорить, чем на этот раз провинились рабы Атсу и какое наказание получили.       Выйдя из оцепенения, Шани прильнула к входной двери, через прозрачное стекло наблюдая, как Санера продолжает избивать сына.       Тело Хазани было покрыто кровоподтёками. Он дрожал не то от боли, не то от беззвучных рыданий, но продолжал упрямо твердить, что он ни в чем не виноват. — Лживая шлюха, — вновь повторяла мать, позволяя стальным шарикам на концах плети больно ужалить хрупкое тельце.       Хазани с трудом подавлял крики, пытаясь стерпеть боль, рвущую тело на части. Ему хотелось плакать в голос, умолять мать остановиться, но он не позволит Атсу насладиться этим зрелищем. Закусив запястье до крови, мальчик ждал, когда эта порка закончится.       Куда больнее получать наказание из рук родной матери, чем от других. Больно и невыносимо, когда тебе не верит единственный родной и любимый человек. «Мама, — мысленно обращался к Санере Хазани, зажмурившись, когда плеть прошлась по лицу, разбив губу. — Я знаю, что тебе плохо, но это скоро пройдёт. Я не злюсь на тебя. Ты не виновата, что стала такой из-за других людей. Прошу тебя, мамочка, успокойся. Я люблю тебя».       Нанеся еще пару-тройку ударов, женщина отшвырнула в угол плеть и как ни в чем не бывало вернулась в комнату на втором этаже. Позже она даже не вспомнит о том, что натворила. Только удивится тому, как жестоко обошлись с её любимым сыночком на этот раз.       Хазани действительно не держал на неё зла. Только был немного обижен, ведь Санера даже не пожелала выслушать его оправданий.       С трудом сумев подняться, мальчик пошатнулся, едва не потеряв сознание. — Сильный, — заметил Атсу, окидывая ненавистного племянника презрительным взглядом. В тот момент в голове толстяка уже поселилась грязная мысль, но Хазани не знал об этом.       Переставляя ноги, мальчик кое-как добрался до своей коморки, находящейся в стене парфюмерной лавки. Рухнув на тонкий матрас, пропахший потом и мочой, Хазани погрузился в долгий сон. В этом сне он видел отца, хмурящего брови и смотрящего с сожалением, словно жреца покрыли несмываемым позором. В бирюзовых глазах ничего не было кроме злости и разочарования. Он о чем-то говорил, но Хазани не мог разобрать слов. Только испытывал стыд перед отцом, вжимая голову в плечи.       Пару раз мальчик приходил в себя, и каждый раз видел рядом склонённое лицо Шани.       Словно сквозь толщу воды до него доносился тревожный голос девочки, призывающий потерпеть немного и уверяющий, что скоро всё пройдёт. Заботливо накладывая на горячий лоб влажную тряпочку, Шани была рядом с Хазани.       Через два дня шок прошел, и мальчик мог в полной мере ощутить всю ту боль, что ломила тело, заставляя тихо скулить. Боль нещадно вырывала его из сна, заставляя по несколько часов умирать от жажды и невыносимого жара.       Обычно Хазани всегда быстро отходил от побоев, сколь тяжела не была бы рука Атсу. Но в этот раз ушло гораздо больше времени, а всё из-за того, что увечья были нанесены рукой любимой матери. За дни, проведённые в агонии и лихорадки, Санера проведала сына лишь пару раз.       Первый раз случился в один из дней, когда Хазани проснулся от боли в теле. Женщина сидела рядом. Как в счастливое время их жизни в доме Акила, мать перебирала волосы сына, тихо напевая себе под нос песню на месороском языке.       На тонком запястье Санеры блестел золотой браслет с круглыми светло-розовыми камнями. От неё снова пахло ванилью и сандаловым деревом, а глаза были подведены черной краской. На мгновение Хазани показалось, что кошмар закончился и ничего этого на самом деле не происходило. — Моё счастье, — с улыбкой прошептала женщина, прижимая к груди сына. — Когда-то твой отец сказал мне, что когда ты вырастешь, то станешь очень красивым человеком. — Никто не сравнится в красоте с тобой, мама, — слова давались тяжело, но Хазани не хотел молчать. От жажды саднило горло, а во рту даже слюна не скапливалась. — Ты слишком мало в жизни видел, чтобы с уверенностью говорить о таком, моё сокровище, — тихо рассмеявшись, Санера поцеловала его в лоб. Рука с браслетом мягко коснулась плеча мальчика. — Знаешь, моя мама в детстве рассказывала, что каждый из людей уникален. Уверяла, что все мы похожи на драгоценные камни. Но потом, спустя какое-то время, она сказала мне уже совсем другое. — Что же, мамочка? — с любопытством спросил Хазани. Женщина подняла руку, пристально вгляделась в дорогой браслет на запястье. — Она сказала, что ошибалась насчет людей, — в её голосе затаилась грусть. — Люди похожи на грязь. Что уж там, они и есть грязь. Самая натуральная. Но в этой грязи можно отыскать редкие драгоценные камни, которым нет цены.       Начиная дремать в объятиях матери, как и в счастливые времена, Хазани вслушивался в тембр её голоса. Она всегда тихо рассказывала сказки, которые услышала в детстве от своей матери. И пусть многие из историй казались странными, мальчик дорожил каждой из них. — Я похож на драгоценный камень? — с лёгкой усмешкой спросил он, прикрыв глаза. — Да, моё сокровище, — кивнула женщина. — На какой же? — На… — Санера замялась, пристально вглядываясь в лицо сына. Она пыталась припомнить хоть один минерал, который бы мог полностью соответствовать Хазани. — Морганит. Да, ты похож на морганит. — Это хорошо, что я не грязь, — прошептал мальчик, погружаясь в блаженный сон. Он никогда не узнает, как мать приняла подобное решение. Не узнает, что в голове Санеры не было ни одной мысли, и сказала так, потому что цвет морганитов в золотом браслете был похож на цвет волос Хазани.       Позже, когда он приходил в себя, то видел рядом лицо Шани. Девочка приносила еду, заботливо кормила Хазани с ложечки и выхаживала до тех пор, пока ему не стало значительно лучше.       Разумеется, что потом Санера снова навестила сына. Но в этот раз она молчала, а под левым глазом красовался свежий синяк.       На восстановление потребовалось три недели.       Три долгие недели показали, кому на самом деле был важнее Хазани.       Как бы больно не было осознавать реальность происходящего, но ему пришлось принять тот факт, что матери он больше не нужен. Тем не менее, Хазани не оставил надежд собрать достаточно денег, чтобы выкупить Санеру, пусть та давно и свыклась с мыслью о вечном рабстве в доме Атсу.       Лициска осторожно передвигалась по дому, стараясь не попадаться на глаза хозяину.       Её влагалище толком не успело зажить со дня наказания, поскольку Атсу посчитал нужным продлить кару за измену. В итоге внутри себя Лициска вынуждена была носить два-три острых камня, которые крайне проблематично было вытащить без посторонней помощи.       Камни сильно царапали влагалище изнутри, тревожа раны. Из-за постоянных кровотечений, женщина была вынуждена носить некое подобие панталонов, в которые ложились тряпки с травами.       Хазани не испытывал к ней жалости, ведь она сама виновата. Лициска знала, на что шла, когда изменяла Атсу со стражником. Она сама приговорила себя к этой каре.       Когда с тела мальчика окончательно сошли синяки, Атсу стал выгонять его из дома, чтобы тот танцевал, завлекая людей. Мужчина уже заранее был готов предлагать миловидного Хазани всем, кто заинтересуется. Но чистокровные дирийцы посчитали бы ниже своего достоинства связываться с полукровкой, а вот чужеземные путники обращают всегда внимание только на внешность.       Ранним утром Атсу разбудил мальчика, кинув ему на колени какой-то свёрток. — Немедленно приведи себя в порядок и ступай танцевать, — приказал толстяк, скрестив руки на большом животе. Сегодня от него особенно невыносимо несло потом и чесноком, словно уже неделю не мылся. — Зачем? — с подозрением смотрел на него Хазани, так и не развернув свёрток. — Что за тупая шавка! — закатил глаза Атсу. — Делай, что тебе говорят, если хочешь когда-нибудь выкупить твою мамашу. Понял? — Ты отпустишь маму? — не мог поверить своим ушам мальчик. Ему казалось, что либо он ослышался, либо толстяк снова нагло врёт. — С чего такое решение? — Хватит задавать мне вопросы, щенок! — начал злиться мужчина, побагровев от гнева. — Или ты выполняешь мои приказы, или я продам твою мамашу первому встречному! Варвару из Арты, который не только заставит Санеру страдать, но и убьёт.       Последнее послужило пинком для Хазани. Он часто слышал о том, что в Арте живут одни варвары. Жестокие и беспощадные люди, которым ничего не стоит убить членов своей семьи. Одни правители этой страны чего только стояли.       Агмас Терас, пусть и славился своей жестокостью, но по сравнению со своими сыновьями мог показаться добрым человеком. Ленамор Терас, старший из сыновей, не жалел никого. Постоянно устраивал кровавые игрища на Арене, предпочитая развлечения заботам о государстве. Он совершенно спокойно мог ворваться в какой-нибудь из домов, чтобы перебить всех его обитателей.       Ленамор казнил на Арене большую часть своей семьи: мать, брата Фириса, первую супругу и многочисленных сестёр. Но даже он не так страшен, как нынешний правитель Арты.       О Радисе Терасе известно совсем немного. Артовские торговцы возмущались, как подстилка Агмаса, а по совместительству и проститутка из «Царских палат» смогла так высоко подняться. Они утверждали, что по слухам, Радис куда лучше обслуживал своих клиентов, чем правил народом.       Тогда Хазани не было особого дела до того, кто и где правит, если это не касалось Дира.       Умывшись и спешно приведя себя в порядок, мальчик надел льняную набедренную повязку персикового цвета, которая едва-едва прикрывала ягодицы сзади, но спереди было до середины бедра. Помимо этого в свёртке лежала подводка для глаз, деревянный гребень и флакон с ароматным маслом.       Он танцевал без музыки, тщательно отрабатывая движения. Хазани хотел заработать гораздо больше денег, чем того требовал Атсу.       Через пару часов к нему присоединялась Шани, играя на свирели. — Тебе совсем не обязательно это делать, — позже угрюмо говорила девочка, видя сбитые в кровь ступни Хазани. — Обязательно, Шани, — уверенно отвечал мальчик, нежно улыбнувшись ей. — Теперь я это делаю не только ради матери, но и ради нас.       Да, он выкупит свободу для Санеры, но и Шани он хотел отплатить не меньшим. В голове Хазани вынашивал план, по которому он должен накопить достаточно денег, чтобы потом бежать с любимой двоюродной сестрой подальше от жестокого Атсу. Но это будет не раньше, чем Санера обретёт свободу.       Поэтому мальчик вновь стал выматывать себя танцами, завлекая умелыми движениями проходящие мимо караваны и одиноких путников.       Тут же рядом сновал Атсу, предлагая масла или ночлег. А если внимание потенциальных покупателей всё же обрушивалось на Хазани, то за небольшую плату мальчика отводили к покупателям. На счастье самого Хазани, то его особо не трогали. Могли шлёпнуть по заднице, потискать, заставить танцевать, но не насиловали.       Когда подворачивались клиенты, Атсу представлялся отцом мальчика, чтобы у тех не возникало никаких подозрений.       Но бывало и так, что покупатели покупали не только танец.       Нет, до секса не доходило, но ведь есть масса других способов, как довести человека до оргазма.       Хазани слишком хорошо помнил своего первого клиента, который пожелал оральных ласк. Его маленький, но толстый член, давно немытый, отвратительно вонял. У мальчика просто не было выбора. Мужчина обещал заплатить ему две золотые монеты, если тот справится.       Переборов себя, Хазани покорно взяв в рот плоть. Тёплое, зловонное и горькое нечто, было мягким. Постепенно, конечно, оно стало твёрже, но не увеличилось в размерах. К горлу подступила рвота, но Хазани не переставал работать ртом, пока в нёбо не прыснул поток тягучей и горьковатой спермы.       Первый клиент был довольно взрослым мужчиной. Скорее всего, он был воином, иначе и не объяснишь наличие стольких шрамов по всему телу. — Проглоти, — на выдохе приказал он, когда кончил.       Хазани ничего не оставалось, как повиноваться. Он был уверен, что его стошнит, но старался не показывать своего отвращения. — Ты неплохо постарался, соска, — с довольной усмешкой сказал мужчина, протянув обещанные две золотые монеты. — Но в следующий раз не цепляй зубами. Будь осторожен, иначе твой клиент решит избавить тебя от них.       Клиент говорил на всеобщем, но мальчик прекрасно его понимал. В своё время отец нанимал для него учителей и Хазани знал достаточно, чтобы говорить, читать и писать на этом языке.       Только в Гулуре, Дире и Месоросе были свои языки. Остальные же страны говорили только на всеобщем, что делало их в глазах дирийцев варварскими.       Танцами и минетом Хазани приносил неплохие деньги Атсу. Мальчик стыдился оральных ласк. Но, в конце-концов, никто не склонял его к сексу, и Хазани был за это благодарен.       Порой попадались клиенты, которым хотелось проверить на практике, насколько узок задок миловидного танцора. К счастью, Атсу всегда слишком завышал цены, и покупатели соглашались только на минет, танцы или же трах между ног.       В последнем не было ничего страшного.       От Хазани требовалось только, чтобы он стоял и стонал, делая вид, будто ему хорошо. В этот момент клиент, чей член стал твёрдым от оральных ласк, вставлял свою плоть между плотно сдвинутых ляжек мальчика и начинал двигаться.       Пусть Хазани потом и чувствовал себя после этого грязным и не мог смотреть в глаза любимой Шани, но он делал это ради неё и матери, которая окончательно отдалилась.       Санера вся погрузилась в себя. Она жила в каком-то своём мире, совершенно не замечая того, что происходит вокруг.       Конец лета был близок, но он принёс достаточно денег, чтобы Атсу хоть иногда мог забыть о своих рабах.       Солнце медленно клонилось к горизонту, а Хазани продолжал танцевать под мелодию свирели. Как раз мимо проезжал обоз под артовским знаменем из Месороса. Атсу уже крутился тут как тут, но юноше было всё равно.       Он надеялся, что больше не будет предложений «посетить чью-нибудь тележку» или «составить компанию в тени домов».       Сейчас Хазани танцевал только для Шани, а до остальных ему не было особого дела.       Двигаясь в такт музыки, он упорно не замечал заинтересованного взгляда, обрушенного на него со стороны путников.       За время жизни в доме Атсу волосы юноши, всегда остриженные по плечи и завитые горячими щипцами на концах, заметно отрасли до середины спины и были прямы. Шани не переставала играть, с восхищением наблюдая за движениями танцора.       Она всегда восхищалась Хазани, ведь в её глазах он был не только самым красивым, добрым, смелыи и талантливым, но и любимым. — Иди сюда, паршивец! — рявкнул Атсу на дирийском.       Шани перестала играть, обрушив на отца тяжелый взгляд.       Устало вздохнув, Хазани повиновался, подойдя к толстяку и двум путникам. — А это? — с надеждой спросил Атсу, схватив юношу за руку и толкнув поближе к мужчине. — Мой сын тебе понравился, чужестранец? Хочешь его? — Сын? — удивлённо переспросил тот, окинув Хазани оценивающим взглядом.       Но юноша не остался в долгу и тоже изучал взглядом человека. Мужчина был красив. Дивные чароитовые волосы были схвачены в высокий хвост на затылке. Рубиновые глаза на черной склере выражали интерес. Вокруг них красовались едва заметные тёмные шрамы, которые немного выделялись на коже оливкового оттенка. Одежда на страннике была богатой, из чего следовало, что это знатный человек.       Рядом с ним стояла девочка, которую легко можно было спутать с мальчиком, если бы не дамское месороское парадное седло на вороной кобыле, которую она вела под узды. Черно-фиолетовые волосы девочки едва доставали до плеч, а большие рубиновые глаза, как у мужчины, горели интересом.       Скорее всего, они были братом и сестрой, а может быть даже отцом и дочерью. — Ну, так купишь? — вывел из раздумий Хазани голос Атсу, обращенной к путнику. Толстяк до боли сжал запястье юноши. — Если не хочешь насовсем, то можешь на время. — А что он умеет? — лениво поинтересовался обладатель чароитовых волос, будто разглядывает скаковую лошадь. — Всё сделает, что захочешь, — расплылся в сальной улыбке толстяк. Неожиданно для Хазани, он развернул его спиной к мужчине, резко наклонил, приподняв набедренную повязку, и раздвинул круглые ягодицы. — Смотри. Девственник. Бери, добрый странник. Не пожалеешь. Хазани послушный.       Сгорая от стыда и злости, юноша вырвался, уставившись с ненавистью на Атсу: — Не смей так трогать, жирная свинья! — обиженно вскричал он на дирийском, не замечая, насколько его поведение позабавило богатого путника. — Я твой хозяин и имею право делать с тобой всё, что пожелаю! — повысил голос в ответ Атсу, тоже перейдя на родной язык. — Радуйся, что я тебя по частям не продал, как мне предлагали полмесяца назад.       Хазани уже собирался что-то возразить, но обращение чужестранца заставило его позабыть обо всё. — Забавный ты, Морганит, — с усмешкой сказал мужчина, потрепав ошарашено юношу по волосам. Хазани был настолько поражен, что не сразу заметил, как дыхание путника обожгло ухо, а приятный голос уже шепотом продолжал. — Чтобы в твоей жизни не случилось, никогда не сдавайся. Будь сильным. Не позволяй никому тебя сломить.       Расширив глаза, он поднял шокированный взгляд на мужчину. Тот отстранился и подмигнул.       Не говоря больше ничего, повёл своего коня под узды дальше. Девочка, сопровождавшая его, о чем-то громко спросила, и мужчина ответил ей раздраженно.       Но Хазани не вслушивался в их диалог, хоть и мог понять сказанное ими.       Он был погружен в свои мысли.       Этот странный человек, которого он видел впервые в жизни, назвал его «морганитом». Для Хазани это было равносильно празднику, ведь он практически успел забыть о том, что Санера считает его морганитом, прекрасным и редким драгоценным камнем, сияющим на фоне остальной грязи. — Такого покупателя упустили, — ворчал под нос Атсу, всё еще надеясь хоть немного подзаработать денег. Наградив Хазани презрительный взгляд, он бросился буквально под копыта всадников, сопровождавшим знатного путника. — Убирайся с дороги, жирный урод! — раздраженно рявкнул всадник с сине-зелёными волосами, позволяя лошади встать на дыбы. — Может, господа-странники, желают развлечься? — дрожащим не то от возмущения, не то от страха голосом предложил Атсу, указывая в сторону Хазани.       Юноша скрестил руки на груди, с вызовом посмотрев на всадника. Он не сомневался, что перед ним стоит воин, причем весьма хороший собой воин. Но Хазани любил Шани, а значит, что остальные люди рассматривались строго, как клиенты и зрители, которых очень скоро не станет в его жизни. — Ты тупой или плохо слышишь? — повысил голос мужчина, выхватив из ножен меч. — Убирайся с дороги, уродливый ублюдок, пока я тебя не зарубил!       Кланяясь и бормоча что-то себе под нос, Атсу поспешил отступить. Его трясло от страха. Пот лился с него рекой, а отвратительный запах пота и чеснока в жару разносился на много метров вокруг. — Ариф! — окликнула девочка, подскакав к всаднику. Она выглядела чем-то раздосадованной. — Чего так шумите? Радис приказал шевелить копытами, если не хотите вывести его из себя — Если повелитель и взбесится, то пусть под его руку попадёт эта жирная туша! — с садистской улыбкой пожелал тот, кого назвали Арифом. Обернувшись к своим людям, он велел им пошевеливаться, и всадники пустились в галоп, догоняя своего командира.       Наблюдая и слушая всё это, Хазани не мог поверить, что тот мужчина с чароитовыми волосами был тем самым Радисом Терасом, о котором так много говорят. «Хотя, мало ли кто носит подобное имя, — поправлял себя юноша, стараясь скрыть своё потрясение. — Но разве об обычных людях говорят «повелитель»?»       Проводив обоз взглядом, Хазани был рад, что смог не только увидеть, но и прикоснуться к живой легенде. Младший сын Наиромей, жены-сестры Агмаса Тераса и его же подстилка по совместительству. Продажный принц из «Царских палат», убивший отца-насильника. Вечный, король Арты и Владыка Прайзиса.       Кровожадный и безумный правитель, ценящий только силу.       Но о встречи с ним Хазани быстро забыл, когда подсчитал деньги за мать и понял, что сумма в полтора раза превзошла планируемую.       Дождавшись вечера, когда все рабы и Атсу были в доме, сидя на своих местах, юноша прижал к груди увесистый мешок с золотыми и серебряными монетами, и решительно приблизился к ненавистному родственнику.       Жирная туша дяди расплывалась по большой подушке, на которой восседал мужчина. Атсу, как и всякий дирийский мужчина, носил льняной схенти, схваченный хлопковым поясом. Длиной схенти был до самых лодыжек, но если любого статного мужчину он визуально делал выше, то Атсу наоборот казался ниже.       Заплывшие жиром бока и брюхо вываливались из-под пояса, практически скрывая его. Гладковыбритая лысина на голове блестела от пота и ароматных притираний, но последнее нисколько не спасало от зловонного запаха пота и чеснока, что стояли в воздухе.       Рядом с ним на голом полу, поджав ноги под себя, сидела Санера, отрешенно глядя перед собой. В её некогда полном жизни взгляде, сейчас царила пустота.       «Осталось совсем немного, мама», — поджал губу Хазани, уверенней двинулся к жирному мужчине. — Я выкупаю свободу для моей матери, — решительно заявил юноша, швырнув к ногам родственника мешок с деньгами.       При этих словах Санера подняла на сына взгляд, полный жалости. Но Хазани не обратил на это должного внимания. — Свободу? — скривил противную физиономию Атсу, подняв мешок, взвесив его на руке и заглянув внутрь. Серебряных монет было больше, но от этого золото казалось еще более притягательным и ценным. — Здесь достаточно денег, чтобы ты смог купить новую рабыню и запастись едой на зиму, — пусть голос Хазани и звучал ровно, но дрожь в руках выдавала его волнение. Сжав кулаки, он с нетерпением ждал ответа. Атсу не мог отказаться от денег. — Санера, ты не говорила, что он успел собрать достаточную сумму прежде, чем мы заставили его работать на нас, — широко ухмыльнувшись, мужчина взглянул на рабыню. — Видимо, большая часть денег была собрана еще до того, как я застукала его за столь постыдным делом, — с отвращением и разочарованием процедила мать. — Что? — опешил от услышанного юноша. — Что ты такое говоришь, мама? — А ты разве не расслышал, щенок? — продолжал насмехаться Атсу. — Санера случайно увидела, как ты танцуешь за деньги перед людьми, и немедленно рассказала обо всём мне. Правда, Лициска была рядом, поэтому всё слышала. Болтливая женщина… — Мама? Но зачем? — пребывая в растерянности, Хазани недоумённо смотрел на Санеру. Всё это время он был уверен, что о его танцах Атсу узнал от Лициски. Он и подумать не мог, чтобы мать так подло поступила. — Как ты могла, мама? — Не смей обвинять меня! — вскочила на ноги женщина. — Как ты мог так опозорить меня и твоего покойного отца? Ты хоть понимаешь, что натворил? Что о тебе говорят люди? Сын Акила танцует за деньги, как дешевая проститутка в борделе, вот что о тебе говорят! — Но ведь я это делал ради тебя, — Хазани с трудом мог говорить. Каждое слово, брошенное матерью, обрушивалось на него свинцовой глыбой. Юноша не мог, не хотел верить, что его предала родная мать. — Хорошие люди добывают деньги другим способом! — не прекращала сетовать Санера. — А чем этот способ ужасен? — от обиды и горечь, ему хотелось плакать, но он изо всех сил старался сдерживать слёзы. — Я просто танцевал до того, как об этом узнал Атсу. Это он начал продавать меня, как шлюху! Спасибо большое, мамочка, что позволила этому жирному ублюдку сделать меня дешевой соской! Спасибо! — Заткнись! — отвесив сыну сильную пощечину, мать отстранилась. Её взгляд был точно таким же злым и безумным, как и тогда, когда она схватилась за плеть. — Санера, успокойся, — приказал со своего места Атсу, пересчитывая монеты и одобрительно гукая, когда он понял, что денег в мешке больше, чем должно быть. — Мальчишка зарабатывал, как умел. Не стоит его винить, что он оказался умнее и пошел по самому легкому пути. А теперь собери свои малые пожитки и проваливай из моего дома. Ты свободна.       Внутри Хазани сейчас шла борьба. С одной стороны он был рад, что жадность до денег взяла вверх над Атсу и мать теперь свободна, но с другой — он был зол и обижен на Санеру за подлое предательство. — Я никогда не буду свободной, — гордо вскинув голову, женщина сверху вниз смотрела на юношу. — А если и буду, то не благодаря таким грязным деньгам. — Какая разница как они были заработаны? — начал раздражаться Хазани. — Прошу тебя, мама, уходи. Ты же так давно мечтала о свободе. Ты будешь счастлива.       Мать хотела что-то сказать, но оглянувшись на увлечённого деньгами Атсу, промолчала. Не удостоив сына даже улыбкой, она выбежала из дома.       Всё еще содрогаясь от дрожи в теле, юноша пошатнулся, но удержал равновесие. Стараясь успокоиться, он уверял себя, что всё сделал правильно. Да, Санера поступила подло, предав сына, но это не повлияло на решение самого Хазани. Вот только он не испытывал облегчения от того, что произошло. — Акил мне часто хвастался, что ты станешь его гордостью, — внезапно заговорил Атсу, пересчитывая золотые и серебряные монеты отдельно. — Что ж, он был прав. Ты смог выкупить Санеру, что уже говорит о многом. Но одновременно с этим, ты покрыл моего брата позором, хотя…       Подняв маленькие заплывшие жиром глаза на племянника, толстяк хмыкнул: — Что бы там Акил не говорил, а он не мог быть выше закона, ведь согласно законам Дира ребёнок рождённый от свободного человека и рабыни не может считаться законным наследником, поскольку рождён рабом.       Хазани знал об этом. Еще в то время, когда дом отца не был продан и учителя, нанятые жрецом, постоянно твердили об этом не только уважаемому Акилу, но и самому ребёнку.       Испуганный крик Шани, заставил Атсу и Хазани спохватиться, выбежать наружу.       Девочка кричала, приложив к губам руки. — Чего орёшь, тупая корова? — недовольно рявкнул толстяк, подойдя ближе.       Шани трясло от ужаса. В глазах стояли слёзы. Дрожащей рукой она указала в сторону дерева.       Вначала Хазани показалось, что ничего кроме груды мусора там нет. Затем он пытался убедить себя, что это не правда. Но когда отпираться уже не было смысла, юноша сорвался с места. Его сердце, отчаянно бьющееся о грудную клетку, провалилось куда-то вниз. К горлу подступил противный ком. — Мама? — тихий шепот перешел в крик. — Мама!       Рухнув рядом с безжизненным телом, Хазани отчаянно тормошил женщину за плечи.       Стеклянные, лишенные жизни глаза Санеры смотрели в ночное небо. Губы были плотно сжаты. Одежда успела пропитаться кровью. — Зачем ты это сделала, мама? — по щекам юноши потекли слёзы. Прижимая труп к себе, он зарывался лицом в её прекрасные пепельные волосы. — Зачем?! Ты же получила свободу. Могла начать счастливую жизнь…       Бронзовый серп торчал из живота Санеры и, судя по дыркам на одежде, женщина успела нанести себе несколько глубоких ранений. Она уже не слышала плач сына, наполненного болью и отчаяньем. Не слышала его слов, не понимала, насколько жестоко обошлась с ним, предав тогда, а теперь еще и сейчас.       Санера была мертва.       Она покончила с собой. Позже Атсу будет уверять, что она так сделала, потому что не могла жить с позором, что нанёс ей сын. А другие будут твердить, что Санера просто не знала куда идти, ведь вольноотпущенному всегда тяжелее найти пристанище в мире за хозяйским двором.       Не выпуская тело матери из объятий, Хазани провёл ночь в стенаниях. Он остался наедине со своей болью и потерей. Один в огромном и жестоком мире, где сильными не рождаются, а становятся.

***

      Небрежно утерев с щеки слезу, юноша открыл шире окно, впуская холодный ночной воздух в спальню.       Комната была просторной, хоть Курций и уверял, что это самое маленькое помещение в особняке господина Косея.       В отличие от большинства комнат, стены в спальне Хазани были выложены не деревянными панелями, а мрамором персикового цвета. Светло-коричневый деревянный пол отлично гармонировал со светлым потолком, выкрашенным в бежевый цвет.       На этом изыски заканчивались. Кровать, стол, шкаф и стул были сделаны из дуба. Медные подсвечники стояли в разных уголках комнаты, освещая её. Хлопчатое постельное бельё цвета экрю нисколько не манило в свои объятиях, а наоборот отталкивало.       Наслаждаясь ночной прохладой, Хазани прижался лбом к окну. Он догадывался, что с утра его примется будить Курций, чтобы дать первые указания. Не сомневался, что теперь придётся много работать, и для этого понадобятся силы.       Но сон никак не шел.