Морганит

Нельзя мне сдаваться, Но нет сил сражаться. От судьбы своей не спрячусь… Skillet — Каматоз (русская версия)

      Скорой победы так и не случилось, хоть на неё и были все шансы.       Ночью, как и было решено, воины под командованием генерала Бакари, прославившегося разящим мечом и бесстрашным нравом, пробрались во вражеский лагерь. Они должны были атаковать первыми, пока второй отряд, уже под началом Кейфла, зайдёт слева, не позволяя противнику отступить или отправиться за подкреплением.       Всё было просчитано просто идеально. В лагере приверженцев Шера Малака было много раненых, а подмога должна была прибыть не раньше чем через день.       У людей Бакари и Нусара были все шансы не только застать их врасплох, но и положить конец многолетней войне, одержав победу.       Но всё провалилось.       Каким-то образом враги прознали про замысел людей Захера. Когда войска Бакари и Нусара прибыли на место, то никого не смогли найти. Зато враги, обойдя со стороны, зашли со спины солдат, принявшись вырезать всех, кто попадался им под руку.       Бакари приказал отступить, но Кейфл не спешил следовать за другом. Разгневанный и раздосадованный, он убивал до тех пор, пока его же люди под руки не поволокли обратно в лагерь. Но даже тогда Кейфл не желал успокаиваться. — В наших рядах есть предатели! — орал в голос злой Нусар, меряя шагами собственный шатер. — Эти ублюдки не могли знать, как мы поступим! Несомненно, нас кто-то предал. Клянусь, как только я найду этого ублюдка, то сам лично разделаюсь с ним. — Успокойся, — раздраженно приказал Бакари, нисколько не страшась выговора от военачальника. — Криками ты ничем не поможешь. Если в лагере и есть предатель, то ты его только спугнёшь своими угрозами. — И как мы поймём, кто ведёт двойную игру? — вмешался в разговор второй генерал, занимающий равный с Бакари пост. — Как? — в янтарных глазах блеснуло нечто опасное. — Очень просто. Всех, кого не было на своих местах со вчерашнего утра, немедленно допросить. Под пытками эти твари будут вынуждены во всём сознаться. — Одумайся, Кейфл! — повысил голос Бакари, хоть обычно он и вёл себя намного спокойней и уважительней по отношению к сотоварищам и старшим по званию. — Мы итак потеряли много людей в бою. Твоя бессмысленная резня только еще больше ухудшит и без того шаткое наше положение! Враги могут напасть в любой момент, а ты намерен лишить нас оставшихся солдат. — Десятка или двух будет достаточно, — передёрнув плечами, Нусар потянулся за кувшином с разбавленным вином, чтобы смочить пересохшее горло.       Затаившись в углу шатра, Хазани неподвижно сидел и старался по возможности не дышать.       Кейфл был в ужасном расположении духа и не успокоится, пока не найдёт предателей, или же кого-нибудь убьёт. Юноше совсем не хотелось попадать под второй вариант, но уйти из шатра он не мог. Нужно, чтобы Нусар и остальные видели его, иначе могут счесть тем самым предателем, которого порывается убить Нусар.       С первыми лучами солнца Кейфл поднял на ноги весь лагерь, чтобы вершить суд.       Выстроившиеся в ровные ряды воины, шлюхи, конюхи, лекари и повара с замиранием сердца ждали вердикта военачальника. Нусар проходил между рядами, бросая пристальные взгляды на своих людей. Но сейчас он не видел в них союзников и подчинённых. Только потенциальных предателей, продавшихся врагам.       Хазани стоял в одном ряду вместе с прочими «женами» и «мотыльками», что дрожали под звериным взглядом янтарных глаз. Несомненно, практически все мечтали провалиться сквозь землю, лишь бы их поведение не показалось слишком подозрительным.       Единственные, кто сохраняли спокойствие, так это остальные главнокомандующие.       Все знали, что Кейфл не собирается искать предателя. Ему лишь бы кого-нибудь убить, чтобы выместить свой гнев.       Найдя своих жертв, Нусар положил руку на навершие меча. Указав на несчастных смертников, мужчина приказал им выйти из строя и встать рядом с ним.       Хазани охватил страх, а тело пробила мелкая дрожь. Кейфл бросил на любовника долгий и пристальный взгляд, словно решая его судьбу. Юноша сглотнул подступивший к горлу ком. Нусару ничего не стоит избавиться от Хазани, как от надоевшей игрушки. И сейчас самый подходящий момент. Тем более что сам Кейфл не так давно стал рассказывать о том, как очень скоро привезёт из царского дворца нового любовника. Чистокровного дирийского мальчика, рождённого и обученного специально для постельных утех.       Но вопреки ожиданиям Хазани, Нусар отвёл взгляд, решив остановиться на семнадцати жертвах. Три общественные шлюхи, один повар и тринадцать рядовых. — Смотрите внимательно! — приказал военачальник, указав на смертников. — Эти люди совершили преступление. Они предатели! Эти мрази продали нас врагам. — Нет, это всё ложь! — принялись отрицать обвиняемые. — Мы ни в чем не виноваты! — Пощадите, господин Нусар! — Предатели не заслуживают снисхождения, — холодно говорил военачальник. — Сегодня каждый увидит, что его ждёт, если он решит перейти на сторону врагов. — Мы не предатели! — не унимались смертники, надеясь, что их оправдают. У кого-то из обвиняемых шлюшек началась истерика. Повар попытался бежать, но ему вспороли брюхо.       В рядах собравшихся царило молчание. Никто не смел и голоса подать, лишь бы не обрушить на свою голову гнев военачальника.       Оставшиеся солдаты судорожно сглатывали, благодаря Судьбу, что та оказалась к ним милосердна. Повара и лекари старались ничего не выражать, а вот шлюхи дрожали и с трудом подавляли всхлипы. Каждый из них мог оказаться на месте тех несчастных. — Казнить ублюдков! — приказал Нусар.       Хазани вздрогнул, когда вместе с Кейфлом с места сорвались остальные командиры, набросившись на «предателей». На этот раз не было никаких изощрений, никаких пыток и извращений. Обычная резня. Мечи, топоры и копья пронзали тела смертников, потрошили их, кромсая на куски.       «Предатели», а на деле ни в чем не повинные люди, умирали относительно быстрой и милосердной смертью, если вспомнить, что обычно любят вытворять с захваченными в плен врагами люди Нусара.       Влажная от дождей земля пропиталась свежей кровью.       Никто и не заметил, когда стихли крики боли и ужаса обреченных.       Просто в какой-то момент Кейфл спрятал меч в ножны и отошел в сторону. Командиры последовали его примеру, явив собравшимся то, что осталось от смертников.       Отрубленные конечности, головы и вспоротые животы. — Собаки не останутся голодными, — шепнул за спиной Хазани повар, толкнув локтём стоящего рядом лекаря.       Убитых на войне или же в лагере, обычно не хоронили, предпочитая не заморачиваться подобными вещами. Поэтому трупы часто оставались на месте или же складывались в одну кучу подальше от палаток и шатров, дабы голодные собаки и хищные птицы могли полакомиться. — Чего встали, увальни? — рявкнул Кейфл, бросив хмурый взгляд на ряд поваров. — Собирайте мясо, пока блохастые шавки всё не растащили. Сегодня вас всех ждёт новое блюдо. Надеюсь, что человеческое мясо вам придётся по душе.       Пораженные такой новостью солдаты побледнели, ошарашено уставившись на военачальника. «Мотыльки» и «генеральские жены» поёжились. Кого-то стошнило. И лишь лекари остались спокойными.       Дабы не вызывать гнев Нусара, повара вышли из строя и чуть ли не на цыпочках подошли к трупам, утаскивая кучки человеческого мяса в свою палатку, которая служила кухней.       В тот день многие отказались от обеда и ужина, решив немного поголодать.       Несколько дней подряд Хазани не приближался к Кейфлу, предпочитая оставаться незаметным, сидя в тёмном углу шатра.       Вскоре из дворца пришло письмо. Захер присылал три тысячи конных и пять тысяч пеших воинов, в очередной раз набранных из гражданских добровольцев и царских гвардейцев.       С таким войском можно было одержать победу в войне.       Однако царевич Шер был не так глуп и успел подстраховаться. Так ни разу и не побывав на поле боя лично, он сумел не только сдружиться с маложивущими людьми с островов Дейдра, но и прихватить с собой многочисленные войска, так любезно предоставленные правителями тех земель.       Война не спешила заканчиваться.       Битвы были ожесточенными. Воины гибли один за другим.       Война высосала силы из всех, кто принимал в ней участие.       Наверное, впервые за всю историю Дира не наберётся столько войн, которые могли бы сравниться с этой.       Люди гибли от ранений, кровопотери, лихорадки и голода.       Шел двенадцатый год войны.       Люди отчаялись. В лагере всё чаще заговаривали о перспективе сдаться врагам.       Как обычно Кейфл метал и рвал, проклиная Шера и его приспешников. Он и сам уже не верил, что когда-нибудь это закончится, но не подавал вида.       Дело дошло до того, что даже шлюхам, поварам и лекарям пришлось взять в руки оружие, чтобы отстаивать право на трон Захера Малака. Теперь действительно больше не было отличий между людьми, сражающихся на стороне чистокровного дирийского царевича.       Все они солдаты. Воины. Пушечное мясо, которым осталось жить совсем немного.       Когда ты попадаешь в первое сражение и встречаешься один на один с врагом, то первое убийство кажется тебе страшным преступлением. Но после ты начинаешь убивать: сначала из желания спасти свою жизнь, а после ради удовольствия.       Многие сошли с ума на войне, превратившись в настоящие машины для убийства. Те, кто позволил своему внутреннему Зверю выбраться на свободу не представляли теперь себе жизни без чужих смертей. Но были и другие. Те, кто убивая, каждый раз впадал в истерики, а после сражения забивался в угол и оглушал лагерь воплями ужаса, позволяя чувствам выйти наружу. Третьими были люди, которые умели контролировать себя. Они убивали, защищая свою жизнь, свои семьи и отстаивая собственные интересы.       Хазани и сам не успел определиться, к какому из двух последних типов он принадлежит. Ему так же было страшно, когда он убил первого человека. Он так же впал в истерику, когда осознал, что стоит в окружении трупов и едва не лишился головы. Но успокоившись и убедив себя, что так было необходимо, Хазани стал убивать во благо собственной жизни, защищаясь.       Он воевал не за Захера, не за дом или землю, а ради сохранения собственной жизни.       Почти четыре года назад, когда стало понятно, что война еще не скоро окончится, Кейфл дал юноше оружие и позволил стать кем-то большим, нежели командирской шлюхой. Поначалу это были ночные вылазки к вражескому лагерю вместе с другими разведчиками, а потом Хазани перебрался в ряды воинов.       Чтобы было удобней в бою, ему пришлось остричь свои светло-розовые волосы чуть выше плеч. Но это пустяк. Волосы обязательно отрастут, а вот жизнь не удастся вернуть, если тебя убьют, схватив за длинные патлы.       Сейчас была середина лета.       Невыносимая жара сводила воинов с ума, заставляя мечтать о скорейшем наступлении ночи. Однако это было бессмысленно. Когда солнце пряталось за горизонт и над лагерем сгущались сумерки, воздух всё так же продолжал быть горячим, нисколько не остужая тела.       Капля пота стекла по подбородку Хазани. Утерев лоб и лицо тыльной стороной ладони, он следовал за остальными.       На рассвете пришло известие, что войска Шера в размере четырнадцати тысяч солдат, — большую часть которых составляли дейдравцы, — ринулись на север, намериваясь пересечь реку Айрос, которая протекала от Арта до Месороса, пронзая Дир насквозь. Младший царевич планировал войти вместе со своими войсками в Царский город, чтобы захватить трон. — Победа близка! — уверял людей Кейфл, успев заметно постареть за одиннадцать с половиной лет войны. — Мы покажем этим грязным выблядкам, где их место.       Войска царевича Захера шли навстречу врагу, пока сам претендент на трон покинул страну, отправившись искать поддержки у артовского короля. Арта была последней надеждой для Захера и его сторонников, а также всех дирийцев, придерживавшихся чистоты крови. Никому не ведомо какую цену потребует за оказание своей помощи Радис Терас, но это была единственная надежда на победу. Возможно, что последняя.       Кейфл не одобрял решения Захера, но и не смел оспаривать. В конце концов, он достаточно навоевался и теперь мечтал о покое, когда всё закончится.       Пробираясь всё дальше на юго-запад, люди тихо перешептывались. Кто-то прикидывал, скольких врагов убьёт сегодня, кто-то делился мечтами, что будет делать потом после войны. А кто-то, подобно Хазани, хранили молчание. Переставляя ноги, юноша постоянно сжимал рукоять меча, стараясь не отставать от остальных.       После восьми часов ходьбы под палящим солнцем многим становилось дурно, но они продолжали идти.       Пошатнувшись, Хазани неосознанно наткнулся на идущего рядом солдата. — Не наваливайся на меня! — рявкнул знакомый противный голос.       Присмотревшись к возмутившемуся солдату, юноша с изумлением узнал в нём своего дядю Атсу. Телом, может он и стал худым, словно скелет, но круглое лицо с блестящей на солнце лысиной нисколько не изменилось. Разве что щеки немного впали.       Хазани не стал даже задаваться вопросом, как Атсу оказался здесь, на войне. Догадывался, что как только стало не хватать людей, то в армию стали набирать всех, независимо от нации и социального статуса. Теперь рабы и хозяева шли бок обок, сражаясь и сосуществуя на равных.       Сражение началось внезапно.       Измученные жарой и усталостью фаланги, шествовавшие в середине и в конце войска, не сразу заметили, как первые ряды столкнулись с вражеской армией.       Люди умирали парами, десятками, сотнями.       Боевые кличи. Вопли раненых и умирающих. Возгласы ужаса. Истерический смех безумцев, живущих только ради убийства людей. Рыдания несчастных, боящихся смерти во всех её проявлениях. И над всем этим разносятся громоподобные голоса военачальников, призывающих сражаться до последнего.       Стрелы с обеих сторон вздымались ввысь, на какое-то время превращаясь в черные точки на ясном небе без единого облака, а после стремительно летели вниз, желая вонзиться в человеческую плоть, пронзить беззащитные тела.       Лошади ржали, вставали на дабы, не редко сбрасывая всадников. Переходя на галоп, неслись в самую гущу сражения, проходились копытами по живым и мёртвым солдатам. Падали, придавливая своим весом не только наездника, но и тех, кто подворачивался под бок, когда стрела попадала в шею.       Хазани сражался наравне со всеми. Испытывая страх за собственную жизнь, он беспощадно убивал врагов. Пот заливал лицо, попадал в глаза.       Воздух пропитался запахами человеческого и конского пота, крови, дерьма, дыма и смерти. — Ни шагу назад! — орал во всю силу лёгких Кейфл Нусар, разъезжая на коне. Меч до сих пор покоился в ножнах, но мужчина прекрасно справлялся и без него, пронзая вражеских солдат копьём.       Вскоре люди убивали друг друга, не разбирая, кто стоит перед ними: друг или враг.       Звон мечей, крики, плач, смех и голоса, призывающие держать строй, слились воедино, набатом отдаваясь в ушах воинов.       Увернувшись от вражеского топора, Хазани рубанул нападавшего в спину. Уставший от всего этого за одиннадцать с половиной лет, он пробирался в самый тыл своего войска, намериваясь бежать. Ни сил, ни желания сражаться больше не было. Руки, сжимающие меч, опускались.       Да, он предаст свой народ, если решит дезертировать в столь ответственный момент, но если выбирать между жизнью труса и смертью героя, то юноша выбирал первое.       Хазани успокаивал тот факт, что он был не одинок в своих мыслях.       Те, кто так же как и он, пробыли в армии больше пяти лет, под шум пытались сбежать, надеясь остаться незамеченными. Не став больше медлить, Хазани поспешил прочь с поля боя. Он бежал, не чувствуя земли под ногами. Рука судорожно сжимала рукоять меча, не желая расставаться с приятной тяжестью, обещающей защитить жизнь в случае нужды.       Вражеские лучники вновь выпустили стрелы. Те со свистом врезались в тела.       Лишь чудом избежав участи некоторых своих сослуживцев, Хазани не слышал, как несколько раз его окликнул кто-то из братьев по оружию. «Последний рывок и всё закончится», — уговаривал себя юноша. Сердце бешено забилось, чувствуя приближение свободы.       Но Судьба рассудила всё иначе.

***

      Лёгкий пар обволакивал купальню, приглушая яркие цвета кафельного пола и стен.       Погрузившись в деревянную ванну, Косей расслабленно облокотился о самый высокий бортик, блаженно прикрыв глаза. — Подашь мне одежду, когда я прикажу, — сказал он, обратившись к молчаливому рабу. — Как вам будет угодно, — кивнул Хазани, забыв, что ответа от него не ждали. Но Косей не обратил внимания на подобную дерзость, отмокая в горячей воде. Пока он раздевался, юноша успел заметить, что несмотря на свой возраст, Сади был хорошо сложен. Он имел атлетическое телосложение, лишенное огромных мышц, коими любили хвастаться воины, и был обделён жировыми складками, а также пивным животом, которые появляются у мужчин почтенного возраста из-за праздной жизни.       Косей следил за собой. Даже волосы в паху были аккуратно подстрижены.       Впрочем, это нисколько не удивительно, ведь богатая часть населения Дира всегда отличалась изысканными манерами и ухоженным видом, независимо от пола. Только бедным зачастую наплевать на внешность и то, как они пахнут. Дирийская аристократия просто не имела права уподобляться низшим сословиям. — Ты сегодня довольно молчалив, — нарушил тишину Косей, растирая тело ароматным мылом. — Курций объяснил, как надо себя вести в моём доме или вчерашний урок пришел тебе на пользу? — Думаю, что вы сами вправе решить, какой из ответов здесь более уместен, — невольно сдерзил Хазани, не поднимая взгляда на хозяина. — Ты правильно сделал, что сразу просёк всю ситуацию, мой дорогой раб, — голос мужчины ничего не выражал. — Если продолжишь в том же духе, то может быть, проживёшь дольше, чем твои предшественники. Курций рассказал тебе обо всём? — Только о моих обязанностях прислуживать вам, — сухо ответил юноша, однако заинтересовался словами хозяина. Неужели управляющий рассказал ему вовсе не обо всех правилах этого роскошного особняка? — Тогда слушай и запоминай, мальчишка, — покончив с мылом, Косей погрузился с головой в воду, чтобы через пару секунд вынырнуть и потянуться за шампунем. Купальню заполнил аромат лесных ягод. — Выполнять только мои приказы. Не покидать стен дома без моего личного приказа. По ночам не ходить по дому. Стражники, что служат мне, увы, не могут быть кастрированы, посему они иногда имеют манию зажать в углу какого-нибудь миловидного раба. А если я увижу тебя в чьих-то объятиях, то прикончу на месте. Это касается только добровольного секса на стороне. А если говорить об изнасиловании, то в таком случае зашивается задний проход и прямая кишка выводится через живот, чтобы ты смог испражняться.       Подняв на мужчину полные ужаса глаза, Хазани нервно сглотнул. «К какому маньяку я попал на этот раз?» — Но ты не переживай за последнее, — улыбнулся Косей, покончив с волосами. — Видел тех мальчиков, что с опахалом ходят?       Юноша медленно кивнул, чувствуя, как холодеют кончики пальцев, а волосы на голове шевелятся. — Они спокойно живут с этим и не жалуются. Конечно, это неудобно и порой возможны кое-какие неприятные запахи, да и сам вид ужасен, зато никто не изнасилует. — А вы? — решился спросить раб, пока есть такая возможность. — Если вам всё же захочется кого-то трахнуть?       Косей мгновенно изменился в лице. Улыбка пропала, а сапфировые глаза пристально уставились на наглого мальчишку. В помещении повисло напряженное молчание. — Нет, не захочется, — наконец ответил мужчина, продолжив своё дело, но уже молча.       Вновь опустив голову, Хазани стал рассматривать кафельный пол в желто-красных тонах, режущих глаза. «Не захочется, значить? — про себя хмыкнул он. — По женщинам? Или импотент?» Какой бы из вариантов не подтвердился, юноша был бы только рад. Он не хотел, чтобы к нему снова прикасались, как к игрушке для секса.

***

      Враги подошли с тыла. Всадники, скакавшие в первых рядах, выпустили в небо стрелы.       Те, кто намеривался сбежать от войны, были вынуждены повернуть и мчаться теперь в самую гущу побоища, лишь бы избежать смерти. И Хазани последовал их примеру. Но слишком далеко ему не удалось убежать.       Сразу две стрелы пронзили его тело, заставив упасть на землю. Одна попала в ногу ниже колена, а вторая пробила плечо.       В панике пытаясь вытащить наконечники стрел, юноша неуклюже размахивал мечом. Предательские слёзы брызнули из глаз, а из горла едва не вырвалось отчаянное рыдание.       «Всё зря. Всё напрасно. Я умру!»       Вражеские всадники мчались прямо на раненых. Их лошади скакали по телам еще живых, и уже мёртвых людей. Особенно пылкие в бою, смеясь, добивали раненых, а кого-то за шкирку поднимали с земли, затаскивая к себе в седло.       Вытащив стрелу из ноги, Хазани просто не успел добраться до второй. Он прикрыл лицо одной рукой, размахивая мечом, когда всадники-лучники пронеслись мимо него. Внезапно чьи-то руки ухватили его за шкирку, рывком подняв с земли и закинув в седло.       Сглотнув, юноша ожидал, что его сейчас либо убьют, либо выбросят на копья и мечи врагов.       Но ничего подобного не произошло. Всадник только больно надавил на простреленное плечо, а потом повернул коня.       Повиснув безвольной тушей, Хазани потерял сознание, а вместе с ним меч и все шансы на свободу.       Тухлая вода привела юношу в сознание. Закашлявшись и подняв голову, он попытался пошевелиться, но с удивлением заметил, что руки у него связаны тугой верёвкой за спиной. Хазани сидел у столба, дрожа от холода и страха.       Незнакомая обстановка не внушала доверия, равно как и столпившаяся вокруг толпа мужчин.       Небо над головой было черным и беззвездным. Потрескивали дрова в пламени костров. Лошади тревожно всхрапывали.       Рядом с юношей лежали связанными еще несколько мальчишек, тоже подстреленные и подобранные с поля боя. Самый младший из них, которому на вид было не больше тридцати лет, тихо плакал, пряча от всеобщих взглядов разбитое в кровь лицо. — Отличный улов, — хохотнул худощавый мужчина с платиновыми волосами и желтыми глазами. — Я же говорил, что на стороне ублюдка Захера будут только ничтожные шлюхи. — В ваших рядах их тоже хватает, — сказал высокий мускулистый мужчина с белой склерой глаз, что было характерно только для жителей Дейдра.       Поёжившись, Хазани попытался высвободить руки, но верёвка была слишком тугой и только царапала запястья. Хуже смерти от рук разъярённого Кейфла мог быть только плен. Как правило, военнопленных нигде не жаловали. С ними всегда жестокого обращались, независимо оттого сами они пошли за Шером или их заставили. В лагере Хазани видел, что обычно делали с пленными.       Симпатичных мальчишек, пусть грязных, побитых и худощавых, но всё же не утративших толики привлекательности, насиловали все. Их избивали, пытали, топили, подкладывали под коней или под собак, трахали разбитыми бутылками и холодным оружием, подвешивали за рот на крюки, как скотину для забоя. С мужчинами старше, которые не привлекали в сексуальном плане захватчиков, поступали иначе. Им отрубали конечности, срезали кожу, прижигали соски, анус и гениталии раскалённым добела железом, а иногда вырывали всё это добро щипцами.       Хазани не был уверен, что люди Шера отличаются благородством и милосердием. Скорее всего, они такие же изверги, любящие вымещать гнев и свои животные инстинкты на военнопленных. — Выбирайте себе «игрушку», господа, — объявил худощавый с желтыми глазами.       Довольно гогоча, основная масса двинулась к рыдающему мальчонке с разбитым лицом. — Нет, не трогайте его! — подал голос Хазани, понимая, что ждёт несчастного. — Как вы можете так поступать? Он же совсем еще ребёнок!       Но мужчины, будто не слыша его, обступили выбранную жертву. — Нет… — прерывисто сказал мальчик, а после зашелся воплем. — Нет! Не надо!       Хазани дёрнулся на месте, пытаясь разглядеть, что происходит за столпившимися воинами. Они смеялись, улюлюкали, сыпали оскорблениями и кого-то подбадривали. — Лучше бы ты о себе подумал, грязная тварь, — с отвращением сказал дейдравец, ухватив Хазани за подбородок и развернув к себе.       Юноша поежился. Он видел нездоровый блеск в глазах иноземца и уже догадывался, что возможно, эта ночь станет последней. Довольно ухмыльнувшись, дейдравец отвязал веревку, обмотанную вокруг талии Хазани и столба, потянул мальчишку на себя.       Его сразу же перевернули, уткнув лицом в землю. Отчаянно сопротивляясь, Хазани с замиранием сердца услышал, как с треском порвали на нём одежду. Шерстяная туника, давно переставшая согревать и имевшая приличное количество заплаток, была беспощадно разорвана в клочья, обнажая худощавое тельце. — Отпусти меня, ублюдок, не трогай! — закричал от страха юноша, забившись в руках мужчины. — Да, кричи, шалава, — рассмеялся дейдравец, навалившись на жертву. — Прояви свой голосок, грязная шлюха.       Ухватив Хазани за шею сзади и сильно сдавив её, насильник в несколько рывков проник в дрожащее тело. От боли мальчишка зашелся криком, а в глазах потемнело. Ему показалось, что его разрывают изнутри. — О, надо же, ему понравилось, — хохотнул худощавый парень, удобно расположившись неподалёку от назревающего «веселья». — Ребята, кажется, этой шлюхе будет мало одного члена.       Что-то пробурчав про раздолбанные дырки, дейдравец неистово насиловал Хазани, разрывая неподготовленный зад. Юноша под ним кричал от боли и отвращения. Его утыкали лицом в землю, лишая на какое-то время кислорода.       Толстый член в быстром темпе врывался в анальное отверстие, не позволяя жертве перевести дух. Огромная головка только и успевала слегка показываться и снова скрываться в кровоточащем отверстии.       Под общий шум и довольное гоготание, спереди присоединился кто-то еще. Рывком заставив поднять Хазани голову, он провёл по сомкнутым губам грязным членом, который, судя по коричневым разводам и кускам, побывал до этого у кого-то в заднице. — Поработай ротиком, соска, — пропел мужчина, ударив Хазани в горло. Юноша закашлялся, захрипел от боли, но из груди вырвался лишь сиплый писк. Не растерявшись, мужчина незамедлительно вставил грязный член в рот жертвы.       Едва плоть коснулась языка и мальчишка почувствовал горький привкус фекалий, как его тут же вырвало. Желудочный сок и малая часть того, что было съедено на завтрак, покинули желудок. — Надо же, не знал, что ты любишь такую экзотику, — рассмеялся насильник с грязным членом, заталкивая свой орган еще глубже в глотку несчастного.       По щекам Хазани текли слёзы. Его снова сотряс приступ рвоты, бросивший в жар. К счастью или нет, но насильник успел вытащить свою плоть, и тёплое содержимое желудка залило ствол. В этот момент дейдравец продолжал беспощадно трахать Хазани сзади.       Тяжелый кулак обрушился на поясницу несчастного, заставив его снова дрожать. Покрытый фекалиями и рвотой член второго насильника вновь проник в рот Хазани. Горечь желудочного сока и частично переваренной пищи, заставляли рыдать от бессилия, унижения и отвращения. Отвращения к себе, к окружающим, ко всему миру.       На поясницу снова обрушился кулак дейдравца. Вскинувшись, словно его огрели плетью, Хазани прошелся зубами по стволу члена второго насильника. Тот не стал церемониться. Вытащил свой орган от греха подальше и нанёс несколько ударов по лицу.       Когда разбили нос, Хазани думал, что мир померк. А когда его схватили за волосы и уткнули лицом в собственную рвоту, то юноше показалось, будто он уже умер и духи мира мёртвых терзают его тело за какие-то прегрешения, совершенные в смертной жизни.       Дейдравец кончил и тут же отстранился.       Хазани не успел опомниться, когда его перевернули на спину, широко развели ноги, приподняв бёдра, и вогнали член в разорванное анальное отверстие. В этот раз было не настолько больно. А может ему просто показалось, из-за пульсирующего разбитого лица. — Блять, я не стану трахать такую грязную хуйню! — возмутился кто-то из столпившихся рядом солдат.       На юношу вновь вылили ведро тухлой воды, смывая кровь и следы рвоты.       Совсем рядом надрывался от криков мальчишка с разбитым лицом.       Извернувшись, Хазани задрал голову, чтобы посмотреть, что там происходит. Толпа мужчин рассосалась, и он теперь мог видеть, из-за чего кричал мальчик. Он отчаянно вырывался, зажатый между двумя телами, которые вгоняли одновременно свои члены в задницу жертвы. Мальчик кричал от боли и ужаса.       Под ним уже образовалась лужа крови, но насильники не собирались на этом останавливаться. — Что, тоже так захотел? — усмехнулся худощавый, кивнув своим солдатам.       Те, довольно смеясь, за плечи подняли Хазани над землёй, широко раздвинули ноги и, зафиксировав в нужном положении, стали держать. — Нет, хватит! — истерично закричал он, когда к нему подвели возбуждённого и натасканного на это дело коня. — Пожалуйста, остановитесь!       Но крики ничем не помогли.       Огромный гнедой конь, возвышавшийся над людьми так, что те с трудом доставали головами ему до холки, встал, нетерпеливо всхрапнув. На ноги жеребца тут же надели цепи, которые не позволяли не то, что с места сдвинуться, даже копытами толком пошевелить. Это делалось для того, чтобы натасканный зверь не смог затоптать жертву во время спаривания.       Извивая и крича во всю силу лёгких, Хазани с ужасом осознавал, что удерживающие его люди, встали под конём, опустившись на колени. Кто-то третий направил возбуждённый член зверя в разорванный зад мальчишки.       Пенис коня был раза в четыре толще тех, что только что трахали его и длиннее чуть ли не в три, а то и четыре раза. Огромный орган зверя едва не касался земли, когда висел головкой вниз.       Не оставляя юноше шансов на помилование, его насадили на член и резко толкнули вперёд, вынуждая принять орган в себя больше чем на половину. Боль ударила в мозг, заставила зайтись воплем.       Поскольку из-за оков жеребец не мог двигаться, то мужчины, удерживающие жертву, сами двигали Хазани навстречу огромному члену, наблюдая, как кровь из разорванной задницы сначала капает, а после струйками стекает на землю, впитываясь в неё.       От боли мальчишка терял сознание, а после снова приходил в себя, крича и рыдая.       После того, как конь едва не вырвался, кончая с диким ржанием, Хазани отшвырнули в сторону, как сломанную игрушку. Но как оказалось, ненадолго. Очень скоро те, кому еще не довелось изнасиловать военнопленных, пришли за своей небольшой «наградой».       Воняющие потом и кровью тела воинов наваливались на Хазани снова и снова. Грязные и зловонные члены, не знавшие мытья, жестоко насиловали, как анальное отверстие, так и рот мальчишки, проникая в горло.       Очень скоро одиночное изнасилование превратилось в групповое. Едва один успевал кончить, как его место тут же занимал второй. Вязкая сперма заливала кишки и живот Хазани, наполняла рот. Ему приходилось глотать солоновато-горьковатую массу, иначе недовольные насильники жестоко избивали всем, что попадалось под руку: дубинками, сапогами, кулаками, рукоятью топоров.       Они не знали пощады, и словно дикие звери кидались на добычу, готовые вот-вот растерзать её.       Мальчик, который громче всех кричал, неожиданно затих.       Среди множества кричащих и рыдающих голосов жертв, Хазани больше не слышал его. Он был уверен, что несчастный потерял сознание от боли.       Эта ночь казалась бесконечной.       Сколько бы людей не насиловало его, на их место быстро приходили другие. Поясница и задница нещадно болели. Челюсть давно свело от многочисленных членов, побывавших во рту Хазани. На теле практически не осталось живого места. Кожа вся была в синяках и кровоподтёках.       Отрубаясь под утро, когда из палаток вылезли проспавшие ночь солдаты, Хазани задрал голову, чтобы увидеть того затихшего мальчика. Он лежал в неестественной позе. Ноги как-то странно изогнуты, руки раскинуты, из раскрытого рта вывалился язык, вытекала сперма. Распахнутые стеклянные глаза навсегда запечатлели ужас.       Кто-то его просто задушил, когда посчитал, что мальчишка стал бесполезным.       Это был один из тех примеров, который должен был показать военнопленным, что их ждёт в ближайшее время.       Хазани не позволили долго насладиться временным забвением.       Его привели в чувство, как только другим солдатам захотелось потрахаться, а остальные шлюхи были заняты.       Лёжа на спине и глядя в утреннее небо, юноша тихо всхлипывал, пока его снова и снова насиловали. За ночь стянутые верёвкой руки сильно затекли и практически онемели, но стоило пошевелить пальцами, как их начинало покалывать.       Сперма насильников заполняла кишку, вытекала из растраханной задницы. Когда солдаты кончали Хазани в рот, то мальчишку тут же начинало рвать. И тогда его избивали.       Удары кулаков и ног опускались на лицо, живот и спину. Мальчишка задыхался от боли, с трудом веря, что сможет дожить до наступления следующего дня.       Военнопленные, что находились с ним в одной палатке, пострадали не меньше.       В конце концов, многие переставали кричать и просить о пощаде. Они просто мирились с неизбежным, замолкая и не реагируя на происходящее вокруг. Таких податливых и сломленных шлюшек не избивали до потери сознания, не грозились выпустить им кишки.       Их просто трахали. Жестко и беспощадно. А потом оставляли в покое. По крайней мере, до тех пор, пока кому-нибудь не захочется снова расслабиться.       Уткнувшись щекой в землю, Хазани тяжело дышал. Во рту ярко ощущался вкус крови.       Он мечтал лишь об одном: умереть. Умереть и никогда больше не испытывать подобного.       Новый насильник излился в разорванное отверстие, мгновенно отстранившись. Это позволило Хазани распластаться на земле. Тело казалось свинцовым, оттого было сложно пошевелить даже пальцами. Сил не было даже на то, чтобы дышать.       Организм совершенно по инерции выполнял свои обычные функции, не понимая, что хозяин решил умереть.       Ближе к закату всех военнопленных избитых, изнасилованных и лишенных даже надежды на лучшее будущее, согнали в одном месте. Многие не могли стоять на ногах. Другие доживали последние часы своей жизни, неся бред и выкрикивая какие-то слова, словно в горячке. Последние же пытались еще противиться Судьбе.       Именно с них и началось основное «веселье», которого дожидались солдаты.       С трудом удерживая равновесие, Хазани молча наблюдал, как воинственно настроенных пленных сгоняли в отдельную стайку, после чего над ними проводили ужасные вещи.       Первым вывели самого старшего из всех пленных. Парень, которому на вид было не меньше трёх сотен лет, был безжалостно распластан на земле. И пока двое самых сильных пеших воинов придерживали страдальца, двое других мужчин орудовали щипцами и ножами. Первым инструментом они брали палец руки или ноги в тиски, а вторым — безжалостно отрезали их.       Жертва держалась достойно. Вырывалась, сыпала проклятиями, но не показывала страха. Только сдавленно вскрикивала, когда новый палец отделялся от плоти.       Но на этом пытка не окончилась. Солдаты нашли забавной идею прибить к ладоням и ступням пленного раскалённые добела подковы.       Истошные вопли разносились по всему лагерю.       Отведя взгляд, Хазани больше не горел желанием видеть весь тот ужас, что творился впереди. Несмотря на всё, что пришлось ему пережить, он не был лишен жалости к окружающим.       Подкованный парень потерял сознание, когда его попытались поставить на четвереньки.       Просто рухнул, погрузившись в блаженную тьму, но не умер. — Проклятая сука! — раздосадовано выкрикнул кто-то из солдат, пнув нерадивую жертву под рёбра.       После они принялись за всех военнопленных.       Всех оттраханных парней, не выделяя из них кого-то особенного, буквально за волосы выводили к выходу их палатки, чтобы совершить своё черное дело.       Кому-то ломали рёбра, позвоночник, руки и ноги. Кому-то вырывали зубы и языки. Другим же отрезали уши и выдавливали глаза, после чего трахали в пустые глазницы. Даже если жертва умирала от болевого шока, её продолжали насиловать.       Но были и те, кто предпочитал мучить выбранную жертву изысканно.       Тяжелая рукоять кинжала опускалась на выбранный участок, и кожа тут же наливалась красивым синяком, расцветая, подобно цветку. Подобное зрелище было одновременно и ужасным и прекрасным. Оно завораживало.       Это могли оценит немногие, и далеко не те, на ком распускались эти пурпурные «розы».       Но если кому-то не нравились кровоподтёки, то всегда под рукой были раскаленные щипцы и другие приспособления для медленных, но жарких пыток.       Когда его подхватили под руки и поволокли наружу, Хазани смог лишь слабо дёрнуться. Воспалённый мозг уже успел представить, что произойдёт с телом.       «Будет больно, — твердил разум. — Возможно, что ты не сразу умрёшь. Но рано или поздно всё закончится. Нужно лишь потерпеть».       Глаза юноши увлажнились, но тут же высохли, едва его кинули на землю. — Давай, — весело скомандовал лучник, сев Хазани на грудь и уперевшись руками в раздвинутые ляжки жертвы.       Мальчишка даже не сразу понял, что произошло.       Только невыносимая жгучая боль, пронзившая всё ниже пояса.       Хазани истошно кричал, пытаясь вырваться. Казалось, словно его режут на куски или медленно сдирают кожу.       Отчаянно дёргая ногами, юноша зашелся рыдания.       Истерика началась совершенно неожиданно. Он кричал и метался даже тогда, когда его перестали удерживать и оставили в покое.       А потом события последнего дня повторились.       Его снова насиловали, избивали и унижали.       Кто-то даже придумал использовать зад Хазани, как туалет для малых нужд. Эта идея настолько пришлась по вкусу, что уже через пару часов мальчишка был связан в неудобной позе. Он стоял на плечах и шее, дабы находиться кверху задницей.       В расстраханное отверстие был вставлен расширитель, максимально раскрывший дырку для удобного пользования.       Всю ночь юноша пробыл общественным писсуаром, куда мочились и плевались солдаты.       Одно радовало: за ночь они даже не попытались изнасиловать Хазани, позволив несчастному насладиться унижением сполна.       Неделя. Именно столько он пробыл во вражеском лагере. За это время его регулярно избивали, насиловали и унижали. Морили голодом и жаждой, вынуждая питаться исключительно мочой, семенем и экскрементами насильников. И в этом, столь ужасном деле Хазани не был одинок.       Другие пленные, которым посчастливилось пережить ту страшную ночь с пытками, делали то же самое.       Разумеется, что большинство погибло.       Именно через неделю оставшихся в живых, но лишенных нормальной жизни, пленных было решено продать в рабство.       В клетке работорговцев, не брезговавших опробовать товар перед продажей, Хазани смог наконец-то разглядеть причину, по которой его до сих пор терзала боль ниже пояса. В паху над членом было выжжено клеймо изображавшее половинку солнца.

***

      Незаметно утерев увлажнившиеся глаза, раб накинул на плечи хозяина шелковый халат. Косей привычно не удостоил его взглядом. Мужчина зачесал влажные волосы на бок, открывая выбритый висок. А после обтёр запястья и шею ароматными маслами, которые держались до тех пор, пока не примешь ванну.       В отношении личной гигиены Косей был не только чистоплотным, но и ухоженным.       Именно этим дирийский народ всегда отличался от других национальностей. Если в других государствах знать редко следила за своим внешним видом, то для Дира это было обычным явлением.       Покончив с приведением себя в порядок, мужчина покинул купальню.       Проскользнувшие в помещение рабы немедленно принялись за уборку. Хазани последовал за хозяином, зная, что сейчас должны подать обед и его присутствие просто необходимо.       Проливные дожди начались намного раньше, чем огласили наступление осени.       Этот год, как и многие военные до этого, совершенно не принёс урожая. Продукты приходилось закупать у соседей, и повара на кухне жаловались, что из-за этого теперь приходится сильно экономить. Овощи, фрукты, крупы и мука, прибывшие из Арты, были дорогими. Но ничего другого не оставалось.       Рабы в доме Косея Сади теперь недоедали, поскольку их порции были маленькими по сравнению с тем, что было ранее. И глядя на эти самые «крохи» Хазани лишь недовольно цокал языком. В отличие от этих жиреющих тварей он прекрасно знал, что значит голодать. И те порции, положенные ныне на раба в сутки, до сих пор казались юноше щедрыми дарами.       С первого дня пребывания в поместье высокопоставленного чиновника, Хазани был услужливой тенью хозяина. Он покорно выполнял все распоряжения, благодаря Судьбу за оказанную милость, ведь больше не приходилось голодать и страдать.       Да, Косей любил причинять боль своим рабам, но только за дело.       Та пощечина, полученная в первый день, до сих пор оставалась единственным проявлением жестокости Сади по отношению к Хазани. Больше мужчина не поднимал руку на симпатичного раба, который за лето успел похорошеть.       Еда, тепло и достойный уход сделали своё дело, вернув мальчишке былую привлекательность.       За время службы Косею, Хазани не держал ничего тяжелее кувшина с водой.       Он тенью стоял за спиной хозяина, когда тот просматривал бумаги, читал книги или вёл беседы с гостями. На расстоянии двадцати шагов следовал за мужчиной на прогулках по территории поместья. И лишь ночью оставался наедине с самим собой.       Наполнив хрустальный кувшин отменным артовским вином, Хазани строго посмотрел на возмущающихся рабов. — Видно вы никогда не были в настоящем рабстве, раз жиру беситесь, — заметил юноша, пройдя мимо.       Полтары недели назад Фахам купил на невольничьем рынке пару рабов. На вид им было чуть больше тридцати лет. После тщательного досмотра и оскопления у Курция, их отправили следить за библиотекой Косея.       Ничего сложного от новых рабов не требовалось. Мыть полы, протирать пыль с книг и полок. Но даже такую простую работу дети умудрялись выполнять очень плохо. Понять их могли немногие. Лишь те, кто проходил через подобное.       Тяжело сразу после кастрации выполнять какую-либо работу. Тем более, когда к тебе начинает только-только приходить осознание сделанного.       Однако дети довольно быстро подсели на еду, отъедаясь, словно на убой. Увы, но чревоугодие является единственной главной радостью в жизни евнухов. Второй шли сплетни.       В кабинете Косея было тепло и уютно.       В камине потрескивали дрова. По помещению распространялся дивный аромат мандариновых шкурок. За окном продолжал лить дождь, стуча в окна.       Облачившись в тёплый тёмно-синий халат из шерсти, Косей привычно вскрывал конверты маленьким ножичком и читал письма. В последнее время они приходили всё чаще. Послания от давних друзей, рассказывающих о последних событиях в разных уголках страны. Счета от торговцев, поставляющих продовольствия в знатные дома Дира. Приглашения на званые вечера.       Последнее мало интересовало мужчину, поэтому подобные письма он сразу сжигал, не утруждая себя дочитать их.       Бесшумно войдя в кабинет, Хазани прошел по мягкому ривенгурскому ковру. Эта деталь интерьера больше всего нравилась юноше. Тёплый и мягкий ковёр, приглушающий шаги и согревающий ступни. Незаметной тенью Хазани встал за спиной Косея, опустив взгляд.       Пол был холодным, но пришлось терпеть.       Открыв очередное письмо, мужчина принялся увлеченно его читать, сделав едва заметный жест рукой.       Юноша немедленно наполнил золотую чашу неразбавленным вином, отступил назад и принялся терпеливо ждать дальнейших распоряжений. — Почта всегда так долго идёт, — внезапно заговорил Косей, — и когда придёт послание, то оно будет не актуальным.       «Скорее всего, очередные новости от друзей, опровергающие предыдущие слухи», — про себя отметил Хазани, изображая часть общего интерьера. — На колени, — спокойно приказал мужчина, отложив письмо.       Не смея возразить, юноша поставил кувшин на подоконник, исполнив повеление. Хазани опустился слева от хозяина, продолжая смотреть вниз.       Унизанные перстнями пальцы Косея прошлись по светло-розовым волосам, коснулись щеки и впились в подбородок, вынуждая раба поднять голову. Строгие сапфировые глаза придирчиво вглядывались в изящные черты лица, словно искали какой-то недостаток. — Ты хорошо мне служишь, Хазани, — отметил Косей, усмехнувшись уголком губ. — Прилежно исполняешь свою работу и заучил основные правила моего дома. Похвально. Я знал, что ты умный и быстро ко всему привыкнешь. — Благодарю, господин, — тихо отвечал юноша. Курций любил повторять, что услышать похвалу от Сади настоящий подарок для раба. Управляющий говорил так, потому что хозяин редко выражал довольство работой своего имущества, тем более рабов. — Нужно отблагодарить тебя за это, — решил мужчина, не позволяя Хазани отстраниться. — Можешь попросить у меня всё, что захочешь.       Услышав это, юноша изумлённо уставился на Косея. — У тебя есть время подумать до завтра, — милостиво облегчил задачу рабу Сади, любуясь большими серо-лавандовыми очами. — Благодарю за оказанную мне милость, мой господин, — почти шепотом произнёс Хазани. По этику он должен был упасть лицом вниз и расцеловать подол одежды хозяина, но воздержался от подобного.       Судя по всему, мужчина не обратил внимания на эту оплошность. Встав из-за стола и отодвинув резное кресло из розового дерева, Косей опустился на колено рядом с рабом. Хазани не сводил с него удивлённого взгляда. Он не мог предугадать следующего шага хозяина, потому впал в еще больший ступор, когда Сади поддался вперёд и поцеловал мальчишку в губы. Просто прикосновение. Ничего более.       От произошедшего по спине раба пробежали мурашки. — Не отлынивай от работы, — потрепав по залившейся румянцем щеке, мужчина вернулся к своим делам.       Хазани и раньше замечал, что порой Косей ведёт себя странно, но не придавал этому значения, поскольку считал, что это не его ума дело. Но в этот раз мужчина смог заставил раба занервничать.       Сглотнув, юноша послушно встал с пола и занял привычное место, прижав к груди кувшин. Щеки всё еще горели.       Но погрузиться в привычную тишину им не дал влетевший в кабинет Курций. Управляющий, тяжело дышал, утирал пот со лба, жадно ловя ртом воздух. Он выглядел помятым и взволнованным. — Что стряслось? — без интереса спросил Косей, бросив на наглеца строгий взгляд. Никому не было дозволено нарушать покой хозяина без разрешения. Даже такому человеку, как Курций. — Благие вести, господин Сади! — в голосе управляющего звучала радость. — Война закончилась. Победа за царевичем Захером. — Ты уверен? — не поверил своим ушам Косей, медленно встав из-за стола. — Только что гонец от царевича прибыл, — сделав глубокий вдох, продолжал вещать добрую новость Курций. — Послание привёз. Наконец-то, всё закончилось! На трон восходит тахаор Захер Малак! — Какое счастье, что всё теперь позади, — только и смог промолвить хозяин, в глубине душе ликуя.       Продолжая стоять тенью за спиной мужчины, Хазани незаметно ухмыльнулся. Война окончена. Победу одержал царевич Захер, а это означало, что всех людей Шера ждёт смертная казнь. Несомненно, среди них должны быть и те, что причинили боль Хазани еще в плену. «Если казнь будет публичной, а Косей позволит мне присутствовать при этом, то я смогу вдоволь насладиться их страданиями», — облизнул пересохшие губы юноша.