Бездна пионов

             Год, когда родилась Мэн Ши, люди не зря прозвали бедственным: на юге страны сухим шершавым языком солнце пожгло все посевы. Оно испило вдоволь воды, осушило озерца и неглубокие реки, которые питали поля и целые поселения. Это привело к падению скота и в довольно обозримом будущем нависло угрозой голода. Поскольку колодцев с водой оказалось не так много, и воды в тех хватало единственно на питьё людей, жители многих городов и деревень оказались в бедственном положении. Даже те колодцы, которые некогда давали столько воды, что её хватало на пятьдесят семей, вскоре осушились, и деревянные кадки опускались в них с сухим скрипучим треском.              Жара стояла невыносимая, и пытающиеся раскопать новые колодцы мужчины и женщины падали рядом с ямами, все в поту и с обожжённой кожей. В маленькой деревушке, имя которой жители дали ей сами, поскольку кроме самих жителей никто даже и не подозревал о существовании этого богами покинутого места, и родилась Мэн Ши. Конечно, она была не единственным родившемся в тот злополучный год ребёнком, но единственным выжившим.              Под гнётом сложившихся обстоятельств люди бросали свои дома и выдвигались на север в поисках воды и пищи, удаляясь прочь от истлевающих родовых гнёзд, жизнь в которых полностью зависела от натурального хозяйства. Никто в деревне не пользовался ни серебром, ни, тем более, золотом, а потому внезапное бедствие стало настоящим испытанием для каждого жителя деревни.              По пути на север многие погибали от рук разбойников. Красть у нищих жителей было нечего, кроме самой истощённой жизни. Впрочем, кого-то смерть забирала и без помощи чужих рук: долгая дорога и высохшие водоёмы на долгом пути лишь отнимали силы. Семья Ши прибыла в Ланьлин исключительно благодаря уму проворству Мэн Юйши — матушки Мэн Ши. Она была первой в деревне, кто осознал всю тщетность надежд на спасительный дождь. Мэн Юйши, едва разродившаяся румяной и здоровенькой девочкой, сказала мужу твёрдо, пресекая всякие возражения: если они останутся в деревне ещё хотя бы на пару дней, то очень возможно, что никакого будущего у них уже не будет.              Так и оказалось: они втроём стали последней семьёй, которую пустили в Ланьлин. После них высокие ворота закрыли, и все те несчастные, высохшие люди, медленно стекающиеся в спасительный город, встречали только грозные выкрики охраны, не щадящей ни детей, ни их матерей. Отец прозвал дочку маленькой катастрофой. Чересчур суеверный и почитающий богов, он едва сдерживался от того, чтобы не винить во всём родившегося ребёнка, который на пути в Ланьлин служил им лишь обузой: малышка А-Ши много спала, а когда не спала, то истошно рыдала, и закрыть её рот могла лишь материнская грудь. То, что отец Мэн Ши принимал за капризы, на самом деле было истовым волением к жизни. Каждую секунду и каждый час маленькая девочка давала миру знать, как сильно она хочет выжить. Цепляясь слабыми младенческими пальчиками за материнские локоны, она рыдала с широко распахнутыми глазами и доводила отца до состояния не мужской истерики.       

      ༺🌸༻

             Под Ланьлином протекали подводные реки: укрытые от палящего солнца каменными пещерами, в которых всегда прохладно и влажно. Засуха для жителей стала лишь небольшим неудобством: видимое русло реки иссохло, и воду для посадок приходилось носить издалека. Но всё же вода была, и пили её вдоволь, и все колодцы, стоящие на каждой улице, были так глубоки, что никогда не иссыхали. Воистину возведённый с большим умом город поражал своей продуманностью и готовностью к любым бедствиям. На юге город опоясывали огромные двухэтажные амбары с запасом риса, пшена, сорго, овощей, солений и различных заготовок. На западе город опоясывали те самые «водные» пещеры, а на востоке протекала широкая река, отделявшая Ланьлин от соседней территории. Река полноводная и щедрая: даже несмотря на то, что местами она иссохла и обнажила дно, вдалеке по-прежнему продолжали виднеться небольшие водные озерца, ярко поблёскивающие под палящими лучами.              Когда ты беден и тебе нечего терять, не так сложно начать всё сначала. Семье Ши пришлось познакомиться с деньгами: серебряными, но чаще медными монетками, вокруг которых крутилась жизнь в этом огромном городе. Тут по-прежнему можно было подработать за миску супа или корзинку овощей, но в большинстве своём каждый житель просил за свои услуги денег. Если хочешь обменять обрез ткани на сделанные тобой корзинки, сначала найди того, кому эти корзинки понадобятся. Ведь совсем необязательно они нужны тому, у кого есть нужная тебе ткань.              Научиться новым законам жизни оказалось несложно. Матушка Мэн Ши очень скоро устроилась в ателье к одной достопочтенной даме, и по ночам, желая заработать побольше денег, шила роскошные ханьфу для знатных дам и господ — такие, какие видела на улицах города, но не решалась даже в мыслях осквернить дорогую ткань своим нищим телом. Отец Мэн Ши устроился в один из чайных домов, и вся его работа заключалась в переносе чайных мешков из повозок внутрь. Конечно, помимо чая в мешках также бывал и рис, и овощи, и всевозможные другие продукты, из которых готовились закуски и пирожные.              Поскольку отец Мэн Ши устроился не в самый престижный чайным дом, то в здании частенько ломались столы, протекала крыша, рассыхались от времени доски и задували ветра. Тогда отец Мэн Ши получал деньги за то, что разводил паклю и заделывал швы, что прибивал новые доски на место старых или латал худые чайные котлы. Всё это он делал и раньше, и потому брался за любую работу охотно, однако полученные им деньги в конце рабочего дня будто насмехались над ним. Несколько медных монет, звенящих на ладони, могли стать их ужином и, в лучшем случае, завтраком. А ведь ещё нужно было кормить их Маленькую Беду — Мэн Ши, которая ещё была слишком мала для работы, но достаточно взросла, чтобы питаться их пищей.              Годы шли, и Мэн Ши росла. Мэн Юйши научила её ткать, штопать и вышивать, пришивать стеклянный острый бисер, обращаться с иглой так, будто она была продолжением собственной руки. Очень скоро А-Ши постигла искусство вязания тонкого кружева — такого изысканного и нежного, что за ночь работы и небольшой отрез платили в три, а то и пять раз больше, чем отцу за весь день. А-Ши научилась этому сама, подсмотрев как-то раз то, как плела кружева матушка, и вскоре в её голове узоры сами собой выстраивались в прекрасные сюжеты, достойные картин.              Однако даже когда маленькая А-Ши начала приносить в их дом доход, отец не проникся к ней отцовской нежной любовью. Он воспылал тихой завистью и гневом, что какая-то девчонка за одну лишь ночь обеспечивала им и завтрак, и обед, и ужин, обязательно, при том, включавший в себя что-то мясное: курочку, фазана, кролика или ослиную вырезку. Как бы ни старалась Маленькая Беда, ей было не суждено познать радости быть единственной дочерью отца, но её матушка сполна окупала эту недостачу своей безграничной любовью.              Когда Мэн Ши исполнилось тринадцать лет, Мэн Юйши серьёзно заболела. Руки перестали её слушаться и покрылись чёрными пятнами, кожа высохла и сделалась тонкой, будто лист пергамента. Вскоре такие же пятна появились и на ногах. Мэн Юйши горела, и приглашённый лекарь, за визит которого А-Ши отдала все свои сбережения, сказал, что от этой хвори нет никакого лекарства. Будь Мэн Юйши хоть императрицей, хоть нищенкой, болезнь забрала бы её одинаково быстро. Матушка умерла спустя три месяца, до последнего дня проводя всё свободное время в работе. Она уже не могла шить, как раньше, но почти вслепую вязала кружево, тонкими пальцами ощупывая получающийся узор и представляя, каков он.              «Красиво ли кружево, моя девочка?», — спрашивала Мэн Юйши у дочери, и дочь ей отвечала: «Самое красивое, матушка».              В этом кружеве Мэн Юйши и похоронили.              На следующий день отец взял свою Маленькую Беду за руку и привёл к порогу Весеннего дома: самого богатого, самого популярного и самого известного. Теперь, когда жены рядом не было, он мог со спокойной совестью освободиться от этого бремени, ведь уже тринадцать лет, как ему казалось, что всё плохое, случившееся с семьей Мэн, произошло исключительно из-за А-Ши. И поскольку он не желал возноситься к богами или отправляться в Диюй так же рано, как его почившая жена, было принято решение продать дочку и получить с неё хоть какой-то прок.              Мадам Фан Сяожуй, владелица Весеннего дома, видела перед собой прелестный бутон ещё не распустившегося цветка. Мэн Ши покорно стояла возле отца, повинуясь его воле, хотя взгляд её глаз говорил о том, что она хорошо понимала, где оказалась и почему это произошло. Весенний дом мадам Фан Сяожуй не искал новых цветков — их было достаточно. К тому же, их Весенний дом не предоставлял такого рода услуги, когда под мужчин (сколь богаты они бы ни были) подкладывали совсем ещё детей. Разумеется, такое пользовалось большим спросом, но мадам Фан тошнило от одного этого знания. И она смекнула, что если откажется выкупить это дитя, то, без сомнения, найдутся те, кто с охотой приобретут эту маленькую худенькую девочку, жизнь которой будет сломлена в самом её начале.              С другой стороны, мадам Фан не считала себя альтруисткой и благодетельницей: если она станет покупать каждую крошку, которую приводили к её порогу, то как скоро Весенний дом превратится в сиротский? Однако же если посмотреть на ситуацию с третьей стороны, то часто ли ей приводили таких маленьких пиончиков, прося о выкупе? На её памяти (а мадам Фан жила уже четвёртый десяток), это был первый подобный случай.              Долго колеблясь, мадам Фан всё-таки выкупила девочку у отца. Крошка стояла и смотрела вслед уходящему мужчине до тех пор, пока он не скрылся за очередным поворотом широкой главной улицы. А когда скрылся, она всё равно продолжила стоять, и стояла так до тех пор, пока совсем не стемнело.              Три дня и три ночи А-Ши тихонько проплакала в отведённой ей комнатке для прислуги. Оплакивала она не свою горемычную судьбу и не чёрствость отца, но уход матушки, которую так любила. Она дала себе волю изжить из себя всё горе, всю печаль и всякое страдание. Иссечь на корню, чтобы после оставить от матушки лишь самое тёплое, чистое и светлое. На четвёртый день А-Ши взяла себя в руки и запретила думать о своём будущем и обо всех тех картинах, которые виделись ей в зыбких полуснах. Она пришла к мадам Фан и низко поклонилась. Опустив глаза в пол, как подобало девочке её возрасте, А-Ши сказала, что вяжет чудесное кружево, и что ателье и лавки готовы платить ей за работу. Она сказала, что умеет готовить и заваривать чай, убираться и стирать — словом, она умеет всё, что должна уметь женщина. Кроме того умения, за которым она здесь и оказалась.              Мадам Фан сказала, что еще, по меньшей мере, три, а то и четыре года А-Ши не следует беспокоиться, и что она может продолжать вязать кружево и шить ханьфу, бэйцзы и прочие прелестные вещи на продажу. И что, конечно, ей больше не следует ходить в отчий дом и пытаться увидеть отца. Мэн Ши понимала это и сама.              Совсем скоро она прижилась в Весеннем доме. Женщины окружили её вниманием и заботой, и Мэн Ши платила им тем же. Весенний дом мадам Фан славился своими развлечениями, и далеко не все мужчины, посещавшие его, приходили за плотскими утехами. Многим хватало и приятной компании под звуки цитры и нежные голоса, напевающие песни о любви: иногда весёлые и ребяческие, иногда грустные и спокойные. Мэн Ши обучили читать и писать, играть на цитре и цине, правильно заваривать чай и печь изящные пирожные: весной из цветков слив и вишни, летом из османтуса, осенью из винограда, а зимой из персикового варенья.              Рождённая в сельской глуши Мэн Ши, благодаря Весеннему дому, к своим шестнадцати годам научалась придумывать незамысловатые мелодии для струнных и читать самые необходимые иероглифы, которые помогли бы ей ориентироваться в городе. Даже несмотря на то, что Ланьлин оставался крупным поселением, в нём находилось огромное количество безграмотных человек, и, разумеется, никому в Весеннем доме не могло прийти в голову научиться грамоте так, как обучались знатным дамы и господа.              Кружево Мэн Ши пользовалось большим спросом, и мадам Фан всё чаще подумывала о том, чтобы не заставлять А-Ши ложиться под мужчин. В конце концов, этот маленький распустившийся цветок уже много раз окупил ту цену, которую за неё когда-то была предложена. Мэн Ши могла уйти из Весеннего дома в любой момент, и мадам Фан, без сомнений, отпустила бы её с благословением, хотя, разумеется, ей не хотелось терять такую драгоценность. Поистине, невесть как пробившееся на пустыре средь камней сокровище.              И хотя отец А-Ши называл её не иначе, как «Маленькая Беда» и предупреждал, что от этой девочки ждать следует только проклятий и невезения, за три года жизни в Весеннем доме она ни разу не принесла никому ущерба. Бездетная мадам Фан, много раз выскабливающая из себя незаконнорождённых детей от богачей и учёных, прониклась к А-Ши чем-то сродни материнской привязанности и желала предоставить пиончику выбор, ложиться ей под мужчин или продолжать шить, вышивать и вязать, зарабатывая на жизнь этим, не менее тяжёлым, трудом.       

      ༺🌸༻

             На четвёртый год проживания Мэн Ши в Весеннем доме мадам Фан, произошёл прискорбный инцидент, полностью подтверждающий детское прозвище «Маленькая Беда». То был обычный летний вечер. На улицу опускалась прохлада, медленно зажигались огни у таверен и лавок. Лоточники, за день распродавшие все товары, медленно, потягиваясь и переговариваясь, собирались по домам, чтобы уступить место тем, кто предпочитал вечерне-ночную смену. Пахло жарящимися в соседнем заведении лепёшками с ослиным мясом, молочным чаем и речной водой. (Река, полностью восстановившая свои берега после густо-снежной зимы, вновь радовала жителей своей щедростью.)              Ко двору Весеннего дома мадам Фан подъехала богатая повозка, запряжённая двумя чёрными жеребцами. Все обитатели дома будто затаились. Каждый знал, кому принадлежала повозка, и что человек в ней никогда не жалел золота для своих развлечений, но и развлечения у него были весьма и весьма премерзкими. Повезло ли тем девам, которых этот господин одаривал своим вниманием или нет? Они получали столько золота, что впоследствии несколько лет могли не работать и даже уйти из Весеннего дома, чтобы открыть какое-нибудь своей дельце. Однако после визитов этого мужчины никакое золото не было способно вернуть им вкус к жизни. Кто-то более сильный продолжал жить дальше, а кто-то ломался навсегда, обрекая себя на вечный страх мужчин и, следовательно, уход и Весеннего дома. Такие юные и молодые, в лучшем случае, отправлялись в чайные дома и таверны разносить подносы с заказами, в худшем случае не находили внутренних ресурсов для того, чтобы продолжить существование.              Не думавший о последствиях развлечений ни минуты, этот господин был чрезвычайно хорош собой, силён, богат и занимал должность Верховного Заклинателя. Он владел этими землями и частности и к нему прислушивался весь заклинательским мир в общем. Запретов у этого господина внутри не было, и он был довольно частым гостем тех Весенних домов, которые предлагали услуги, не приемлемые мадам Фан. Господин Цзинь Гуаншань славился своей ненасытностью и особой любовью к бутонам. Он срывал то, что не было тронуто, и брезговал уже использованными до него женщинами. Очень редко он позволял себе возлежать с кем-то дважды, потому посещал Весенние дома по очереди, ожидая «новинок» и «свежих предложений».              Всякий раз, когда этот господин навещал Весенний дом мадам Фан, все невинные девушки, наслушавшись россказней и сплетен от своих более старших подруг, делились на тех, кто предпочитал спрятаться подальше и тех, кто желал бросить вызов самим себе и заработать за время, проведённое с господином, столько золота, чтобы уйти из Весеннего дома и открыть свою лавку украшений или вина.              Когда Господин Верховный Заклинатель наведывался в Весенний дом мадам Фан, пиончик А-Ши всегда отправляли подальше с глаз и строго-настрого наказывали не выходить до тех пор, когда золочёная повозка виднеется у ворот дома. Мэн Ши не была особенно красива, как многие другие девушки её возраста, её можно было бы назвать разве что «прелестной», но настоящая сила этого бутона заключалась в её речи, поведении и внутренней силе. Нежная на вид и хрупкая, она редко улыбалась и чаще выглядела задумчивой, однако серьёзность и некоторая отстранённость, сила воли и жажда жизни отличали её от большинства девушек Весенних домов. По сравнению с однодневными цветами, ромашками и васильками, Мэн Ши в самом деле выглядела кустом пышных многолетних пионов. Не было никаких сомнений в том, что Цзинь Гуаншань, падкий до таких вот бутонов, непременно обратит свой взор и на этот пионовый куст.              Ровно за неделю до визита Господина Верховного Заклинателя в Весенний дом мадам Фан, Мэн Ши выбралась в город по самым разным делам. Сперва она наведалась в одно ателье, чтобы продать отрез кружева, которое вязала последний месяц, и закупиться новыми материалами для роскошного нижнего ханьфу одной молодой госпожи из семьи торговца драгоценностями. Затем, не спеша прогуливалась по городу, зашла в аптечную лавку и в пекарню, и с каждым разговаривала приветливо и ласково. Ей все радовались в ответ и спешили обменяться последними новостями.               Мэн Ши не знала, что в тот день Цзинь Гуаншань сидел на втором этаже богатейшей чайной у самого окна, и, попивая чай, с любопытством поглядывал на проходящих мимо людей. Когда Мэн Ши дважды прошла мимо (один раз в пекарню и второй раз — из неё), Господин Верховный Заклинатель приказал своим людям проследить, в какой дом вернётся это нежное существо. Спустя час ему доложили, что девушка, закончив все свои покупки и дела, вернулась в Весенний дом мадам Фан.              Целую неделю Цзинь Гуаншань подогревал в себе интерес. Он раздумывал о том, что бы сделал с этим цветком. Как, по одному, оборвал бы все лепестки, и как чудесно смотрелись бы на этом гладком белом личике прозрачные слёзы. Ночами, лёжа с госпожой Цзинь в постели, он думал только о той безымянной девочке, одетой в розовое ханьфу, и от одних только мыслей о ней его бросало в жар и в холод одновременно. На исходе седьмого дня он так воспылал, что овладел своей женой трижды, чего не делал с тех самых пор, как впервые сорвал её бутон. Госпожа Цзинь, поражённая внезапной страстью обычно совершенно равнодушного к ней мужа, покорно позволяла делать с собой что угодно. (Стоит ли говорить, что их брак был заключён по расчёту, и такое смехотворное слово «любовь» встречалось им разве что в книгах да в разговорах других людей?)              Спустя неделю Цзинь Гуаншань велел запрячь повозку, чтобы отправиться в вечерний Ланьлин. На этот раз он не терял зазря время и отправился сразу к Весеннему дому мадам Фан. Его встретили как обычно с большой обходительностью и радушием. В большой богатый зал для особенно важных гостей подали дорогой чай, и самые красивые девы, полуодетые-полураздетые, развлекали господина игрой на цитре и сладкоголосым пением. Когда же ввели молоденьких дев, храбрых снаружи, но трясущихся внутри, господин Цзинь Гуаншань нахмурился. Он полулежал на шёлковых подушках, распивая третью чашку чая и подумывая перейти к вину. Тело его, казавшееся расслабленным, на деле застыло в ожидании прыжка на добычу. Дикий лев, кажущийся почти безобидным в своём полуденном полусне. Как только лев оглядел антилоп, он отшвырнул от себя тонкостенную изящную чашу, и та вдребезги разбилась о пол.              — Мадам Фань уважает ли этого гостя? — с тихой угрозой спросил Цзинь Гуаншань, плавно перетекая в позу лотоса.              — Разумеется, — мадам Фан, тщательно следившая за обслуживанием такого высокого гостя, заволновалась. — Господин Верховный Заклинатель — наш самый почётный гость.              — Отчего же, — Цзинь Гуаншань встал, пройдя мимо пятерых дев, одетых и накрашенных, без сомнения, столь изящно, что у любого другого вызвало бы восхищение. Однако господин выглядел недовольным. Он поддел пальцем полупрозрачный вырез на молодой груди — невесомо и ласково, не касаясь нагой кожи. Дева задержала дыхание, почувствовав приятный аромат, исходивший от этого господина, и жар его рук. — Отчего же мадам Фан вывела мне не всех дев?              Мадам Фан совсем разволновалась. Она вспоминала весь прошедший день от начала до конца и была абсолютно уверена, что, как только им послышался перестук копыт по улице, А-Ши тут же отправилась в свою комнату с задёрнутыми шторами.              — Мой господин, боюсь, я вывела вам всех дев, что у меня есть, — мадам Фан низко поклонилась Цзинь Гуаншаню.              Цзинь Гуаншань, не отличающийся терпением, схватил её за волосы и грубо встряхнул перед тем, как задрать голову и заставить посмотреть себе в янтарные, полыхающие глаза.              — Старая кошка решила поиграть со мной? — тихо спросил Господин Верховный Заклинатель. — Ведь я прекрасно знаю, что в этом саду есть как минимум ещё один пиончик.              Музыка цитры стихла. Девы замерли в страхе, опустив глаза в пол. Двое высоких мужчин, прибывших с Цзинь Гуаншанем и стоящих у выхода, напряглись. Повинуясь одному взгляду, они быстро покинули свои сторожевые места и отправились на обыск. Господин Верховный Заклинатель небрежно отпустил растрёпанные волосы мадам Фан и ещё раз оглядел богато украшенный зал, в котором все замерли, будто живые человеческие статуи. Его боялись, и этот запах страха так приятно пах…              Спустя три минуты в зал вывели всех дев Весеннего дома. Многие из них спали. Разменяв свою первую весну, они продолжали жить в Весеннем доме и пользоваться спросом у одних и тех же мужчин. Они умели поддерживать беседу и заваривать чай, но на этом их умения ограничивались, а потому для приёма высокопоставленных гостей их никогда не звали.              Женщины и девы разных возрастов постепенно заполняли зал, вставая рядом со своими сёстрами и подругами. Мадам Фан, поправив причёску и шпильку, стояла рядом с Цзинь Гуаншанем и с замиранием сердца ждала того, что произойдёт дальше.              Последней вошла Мэн Ши. Одетая в три слоя ханьфу и всегда опрятная, она взглянула на мадам и всех собравшихся с тревогой. Но боялась А-Ши не за себя. Она видела, как дрожали ладони её ровесниц и старших подруг, видела, что шпилька мадам Фан едва держит почти распустившиеся волосы. И, конечно, она видела красивого мужчину: того самого, из-за которого её всегда прятали в комнате и не разрешали выходить столько времени, сколько ему приспичит здесь пробыть.              Мэн Ши сразу всё поняла.              Её оберегали достаточно долго, но ничто не длится вечно.              — Иди сюда, — Господин Верховный Заклинатель подозвал Мэн Ши коротким кивком головы.              — Мой господин, боюсь, этот цветок уже сорвали до вас… — мадам Фан глубоко вдохнула. — Я бы не посмела предлагать вам такое…              — Вот как? М-м, — Цзинь Гуаншань смотрел, как медленно и плавно Мэн Ши шла в нему. Как звенела шпилька с цветками персика, прячась меж прядей её волос при каждом шаге, как чарующе перекатывались бёдра, как тих и выверен каждый шаг.              Едва Мэн Ши подошла к Господину Верховному Заклинателю, как тут же глубоко поклонилась, и Цзинь Гуаншаня обдало ароматом сладости и цветов. Он, не церемонясь, разогнул эту стройную иву, и, придерживая её левой рукой, правой залез ей под одежду, меж ног. Мэн Ши ощущала ледяные пальцы, проникающие меж её бёдер в тесноту и жар — в то интимное и нежное место, которое до того знало лишь её бережные касания.              — Мне бы следовало рассердиться на вас за такую откровенную ложь, мадам Фань, — Цзинь Гуаншань вынул руку из-под слоёв ханьфу. — К вашему счастью, сегодня у меня на редкость неплохое настроение. Приготовьте нам комнату на втором этаже и не беспокойте по пустякам. Если мне что-нибудь понадобится, я сам позову вас.              — Мой господин, — мадам Фан смело шагнула вперёд.              Все в зале прекрасно понимали, что, посмей они отказать Цзинь Гуанъяо, и от их Весеннего дома не останется ничего. К тому же, он всё равно возьмёт своё: такой высокопоставленный человек, самый важный человек, которого только можно представить, способен поменять местами небо и землю, что ему стоило заполучить тот цветок, который он возжелал? Попытка мадам Фан оградить Мэн Ши от этого не-человека, была смелой, но, по сути своей, такой же тщетной и глупой.              — Тётушка, — Мэн Ши поклонилась мадам Фан. — Будет очень невежливо отказывать такому дорогому гостю. Пожалуйста, не тревожьтесь обо мне.              Цзинь Гуаншань, в котором злость и желание боролись между собой каждую минуту, растянул губы в улыбке.              Мэн Ши было страшно. И сочувственные взгляды её подруг только нагнетали это тревожащее чувство. Но она не могла подставить тётушку Фан, у которой жила уже три с лишним года. К ней всегда по-доброму обращались здесь, ни к чему не принуждали и разрешали зарабатывать деньги так, как ей хотелось, в то время, как другие девушки её возраста уже прощались с детством и знакомились с мужским телом.              Когда Цзинь Гуанъяо раздевал её, и когда целовал, и даже когда гладил: прекрасный, стройный, сильный, Мэн Ши даже позволила себе на секунду забыться и представить, что этот господин — её любимый мужчина.              Однако нежности в Цзинь Гуаншане оказалось меньше, чем совести у продажных чиновников и уличных воришек. Едва только Мэн Ши расслабилась, как жёсткая и холодная рука Верховного заклинателя обрушилась на её нежные и чувствительные места.              …Цзинь Гуаншань не отпускал Мэн Ши три дня и две ночи. Он наслаждался этим цветком жадно, и даже после того, как сорвал его, продолжил истязать и проникать в прекрасное тело, никак не в состоянии насытится. Он был словно одержим духами. Прерываясь на питьё и сон, чутко следил, чтобы окрасившийся в алый прежде белоснежный пион не ускользнул из его рук и объятий. Его не смущали слёзы, закончившиеся к концу первой ночи, ни расцветающие багровым и лиловым следы, оставленные им самим: его ладонью с тяжёлым кольцом, его кожаным ремнём, его сапогами с металлическим мыском… его шпилькой… его поясом… его мечом…              Мадам Фан закрыла Весенний дом на все три дня. Каждая её подопечная тихонько сидела в комнате, стараясь не высовываться. Не показываться на глаза. Каждая слышала страшные звуки, стоны, плач — тихий и гортанный — лёгкий довольный смех. Каждая тряслась так, будто это она на месте Мэн Ши вкушает ласку от рук чудовища. Будто эта тварь в футляре из человеческой кожи, касается её самой.              Время прекратило свой ход с той самой минуты, как повозка Господина Верховного Заклинателя остановилась у ворот Весеннего дома. Все обитатели затаились, в тревоге опасаясь сделать лишний слишком громкий вздох. Мадам Фан сидела у себя в кабинете за бухгалтерскими книгами, подсчитывая количество чая, муки, сахара, риса и прочих продуктов, которые необходимо закупить на будущей недели. Но счёт не шёл, и мадам Фан раз за разом перепроверяла одну и ту же позицию.              На исходе третьего дня, глубоким вечером, Цзинь Гуаншань, наконец, вышел из комнаты. Выглядел он слегка потрёпано и неряшливо, но по-прежнему походил на божество. Злое божество. Мадам Фан пообещала себе, что отправится в храм и будет молиться богам сутки, чтобы этот демон попал лично в руки Яньвана и как можно скорее избавил мир от себя.              Уходя, Цзинь Гуаншань кинул провожавшей его мадам Фан туго набитый золотом кошель. И ещё один оставил в комнате Мэн Ши у её головы. Это был самый ужасный и отравительный посетитель, но, без сомнения, самый щедрый. В дальнейшем Цзинь Гуаншань, ещё не раз посетивший Весенний дом, не оставит столь щедрого вознаграждения, как в тот запомнившийся всем кошмарным ожиданием конца раз.              Едва только повозка Цзинь Гуаншаня тронулась, как мадам Фан и несколько ей подопечных — самые близкие подруги А-Ши, поспешили в комнату. На постели они увидели скомканный нежный цветок, тихо увядающий и едва дышащий от горя.              Вызванному срочно лекарю — лучшему в городе, тому, которому приходилось лечить исключительных дам и господ — пришлось всю ночь накладывать швы на руки, ноги, бока, живот и ягодицы Мэн Ши. Несколько швов пришлось наложить практически изнутри на изувеченный и сорванный с такой злостью лотосовый цветок. Мадам Фан, проливая слёзы, просто не представляла, как человек может быть настолько жесток и немилосерден.              Мэн Ши, которую перенесли в свою комнату, три недели не вставала с постели. Комнату, в которой он провела те страшные часы с Господином Верховным Заклинателем, заперли на ключ и не отпирали даже тогда, когда она оказывалась последней свободной в Весеннем доме. Раны постепенно заживали, сходили синяки, затягивались порезы и рубцевались швы. Мадам Фан была уверена, что её любимица сломана навсегда, и не могла переставать горевать по этому поводу.              Однако Маленькая Беда оправилась. Как только раны зажили, и он смогла вставать без ужасной боли по всему телу, Мэн Ши зажила прежней жизнью. Она продолжила вязать кружево и шить ханьфу. По-прежнему выходила на улочки города, осматриваясь внимательно и не так беспечно, разговаривала с аптекарем и пекарем, с дамами из ателье. Возвращалась в Весенний дом и продолжала делать всё то, что делала прежде. Только вздрагивала всякий раз, как звонил колокольчик у двери, и пыталась поверить, что Цзинь Гуаншань очень редко вкушает дважды одну пищу.              Во снах Мэн Ши вновь и вновь переживала тот ужас, что ей довелось испытать, и всё чаще она спала днём при свете дня, когда сон был спокоен и тих. В вечерний час она зажигала свечи и садилась за шитьё, вязание или вышивку. Всматриваясь в силуэты ночного города из окна, она раздумывала, сколько ещё таких же дев, как она, изломал, измял этот душегуб? Для какой надобности он был рождён на этот свет?       

      ༺🌸༻

             Спустя два месяца живот Мэн Ши начал округляться. И хотя Маленькая Беда была ещё молода, она жила в Весеннем доме и прекрасно знала, как выглядит беременность и что это означает. По утрам она гладила свой живот с тремя уродливыми шрамами от меча, и ласково разговаривала с ребёнком. Она подолгу стояла перед медным зеркалом, повернувшись то одним боком, то другим, и внимательно искала глазами изъяны на коже, но видела только родинки и розоватые рубцы.              Ещё месяц ей удавалось скрывать своё состояние от подруг и тётушки Фан, но, в конце концов, рано или поздно животу подобало стать таким большим, что его уже нельзя было бы скрыть никакими ханьфу и ухищрениями. И тогда Мэн Ши пришла в кабинет тётушки Фан и покаялась в своей беременности так, будто каялась в самых страшных грехах. Она знала, что беременным женщинам не место в Весеннем доме, и что у неё было всего два выбора: выскоблить из себя ребёнка, как обычно это делали с теми, кто хотел продолжать жить дальше и продавать весну; или покинуть это место, ставшее ей домом.              Мэн Ши не желала выскабливать дитя из своего чрева. Несмотря на то, как и от кого он был зачат, это было и её дитя тоже. Она пообещала себе, что будет любить и оберегать это дитя, но и тщательно следить за его поведением. И если вдруг дитё станет похожим в поведении на своего отца, она ни за что на свете не позволит ему причинить кому-либо зло и боль. Мэн Ши просилась остаться в Весеннем доме до рождения малыша, а после пообещалась уйти. Конечно, у неё впереди было ещё несколько месяцев, чтобы подумать над тем, что делать дальше. Она собиралась поступить по-умному, и считала, что этого времени ей хватит для того, чтобы решить, куда деваться с младенцем на руках.              Мадам Фань позволила Мэн Ши остаться. Она горестно вздыхала, в глубине души ожидая подобного исхода, но когда это всё-таки обнаружилось, то оказалось, что она всё равно не готова расстаться с А-Ши. С этой необычайно сильной и стойкой девой, сломать которую не было по силам даже самым жестоким ветрам.