Бездна пионов

В то раннее утро, когда госпожа Цзинь разрешалась наследником клана Ланьлин Цзинь, глава этого самого клана мучился страшным хмельным бредом. Он едва успел вернуться в свои покои после ночных утех в одном из Весенних дворцов, и его сытое, напоенное лучшим вином тело желало лишь крепкого хорошего сна. После пробуждения он бы, как делал это всегда, смаковал произошедшие события, вспоминая сорванные им цветы, и то, как они истекали алым соком на шёлковых простынях. Воспоминания о прошедшем оставались сладким послевкусием в памяти, их хватало на какое-то время, чтобы утешить плоть и вспомнить о делах клана. Однако благостному пробуждению много позже полудня не суждено было случиться. Поскольку покои госпожи Цзинь и покои Господина Верховного Заклинателя находились рядом друг с другом, он отчётливо слышал полные страданий и боли стоны, крики и всхлипы жены. Зашумел спящий ещё дворец. Задрожали стены, забегали люди, переговариваясь меж собой. Звали повитух и лекарей, грели воду, носили простыни и полотенца… Хрупкая тишина сокрушалась новой жизнью, рвущейся из чрева госпожи Цзинь. Ещё какое-то время Цзинь Гуаншань пытался не обращать на это внимания, забыться и уснуть в кратких перерывах тишины, но едва он погружался в мягкость забвения, как его тут же будил вскрик или рыдание. В конце концов, измученный и раздосадованный, всё ещё довольно пьяный и с помутнённым сознанием, глава Цзинь тяжело встал и вышел из комнаты. Скрыться в других покоях, подальше от этого шума и суеты… забиться в тёмный угол и насладиться спокойствием после долгой ночи… — Почему эта сука так орёт? — строго спросил Цзинь Гуаншань, едва покинув покои. К нему тут же подбежала одна из служанок. Смотря в пол, она тихо и торопливо затараторила, перебирая в руках пояс льняного ханьфу: — М-м-мой госп-подин… боюсь… боюсь, у госпожи Цзинь тяжёлые роды… — Так вызовите лекаря! — Уже! Мы позвали всех лекарей. Но-но… — Мне всё равно, — Цзинь Гуаншань слабо отмахнулся от неё. Будь он трезв, служанка полетела бы на пол, но не слушающиеся руки лишь едва пошатнули её. — Пусть эта сука заткнётся. Медленно Цзинь Гуаншань пошёл по коридору вдоль ваз с цветами, гобеленов и подсвечников, вдоль всей этой изысканной красоты, которая сейчас не значила для него ничего. Крики жены, медленно перераставшие в вопли, догоняли его, но не задерживались, стекая вниз по истрёпанной богатой одежде к ногам и на пол… «Пусть эта сука заткнётся…» — бормотал себе под нос Цзинь Гуаншань, уходя в другое крыло Башни Золотого Карпа. «Пусть заткнётся…» Цзинь Гуаншань дошёл до противоположного крыла, открыл одни из гостевых покоев и, свалившись на мягкую просторную кровать, с огромным удовольствием погрузился в сон. Отсюда криков госпожи Цзинь было почти не слышно. Наступила долгожданная колкая тишина. …во сне ему пришлось жрать пионы вместе с чашелистиками. Кажущиеся нежными лепестки ранили его рот, губы, язык и горло, рвались наружу, не желая погибать внутри гнили и сырости. Они возвращались на свет, окровавленные, смятые, порванные… но не погибшие… В конечном итоге, желание Цзинь Гуаншаня исполнилось. Пока он давился лепестками и обтекал во сне холодным потом, госпожа Цзинь разродилась малышом, истекла кровью и испустила дух, навсегда замолчав.

༺🌸༻

Мэн Ши никто не хотел брать на работу. Каждое ателье и всякая лавка, знавшие о её таланте шить и плести кружева, тем не менее, отказывали ей, как только видели округлившийся живот, всюду идущий впереди неё. Жить ей было негде, и никому не нужна была женщина на сносях, когда всякий думал лишь о здоровье и благополучии своих детей. К отцу Мэн Ши пойти не могла: она почти не ходила в ту часть города, и у неё не возникло даже мыслей обратиться за помощью к человеку, когда-то так поступившего с ней. В отчаянии Мэн Ши была готова взяться за любую работу, но везде получала отказ. Каждый понимал, что женщина с маленьким ребёнком — это не работник. В ней видели обузу, нарушителя их спокойствия, бремя, но точно не человека, способного приносить прибыли и быть полезным. Всякий раз Мэн Ши возвращалась в Весенний дом мадам Фань тихая и огорчённая. Время спешило и утекало, но она нисколько не продвинулась в своих поисках нового жилья и работы. И хотя денег, заработанных ею в Весеннем доме, хватило бы, чтобы на первое время снять комнату и пожить несколько месяцев без работы, рано или поздно и эти деньги подошли бы к концу. Понимая это, Мэн Ши брала в два раза больше заказов, и спала совсем немного, чтобы заработать как можно больше. В конце концов, ей в голову пришла пугающая мысль. Она навязчиво билась в голову, отвергаемая раз за разом, но однажды всё-таки сумела прорваться сквозь запреты и расцвести безумным, кажущимся единственным, планом. Выходом из ситуации. Ужасающей глупостью. Башня Золотого Карпа огромна, найдётся ли ей с ребёнком место? Она предложит себя и свою жизнь. Если её придётся стать швеёй или кухаркой, или даже служанкой, умывающей ноги — неважно. Пусть только позволят ей остаться рядом со своим ребёнком, а уж она обяжется добросовестно выполнять абсолютно любую работу. Страх перед Господином Верховным Заклинателем оставался настолько велик, что Мэн Ши отвергала идею попроситься служить в Башню Золотого Карпа раз за разом. Стоило ей только вспомнить, что и как вытворяло это животное с ней, и скольких ещё оно замучило, что ей становилось дурно до тошноты, и она ходила по комнате из угла в угол, пытаясь хоть как-то успокоиться. Не совершит ли она ошибку, не подвергнет ли дитя риску? Разумеется, подвергнет. Разумеется, это большая ошибка, но что ей оставалось? Если даже в таком большом городе, как Ланьлин, ей не нашлось места, то куда же ей идти? Даже храмы и монастыри отказывали ей в помощи. В гнилом городе гнилая вера, и золото лишь скрывало миазмы и разложение. По вечерам Мэн Ши стояла у медного зеркала, осматривая свой живот. Ей было не важно, родится ли у неё девочка или то будет мальчик, но ей очень хотелось, чтобы ребёнок не стал похожим на отца внутренне и внешне. Ей было всего шестнадцать лет, и всё в этой жизни пугало её до такой степени, что хотелось оказаться кем-то другим и где-то не здесь. Но запасной жизни в тайном кармашке ханьфу, к сожалению, не было, и ей приходилось жить эту, не позволяя страху командовать ею. Она боялась, но делала, потому что иначе давно могла бы оказаться в месте, похуже этого.

༺🌸༻

Мэн Ши шла по бесконечному полю пионов. Пышные бутоны, точно снег, укрывали равнину и простирались так далеко, что не виделось конца и края. Солнце светило как-то наискось, будто искусственное, и сами цветы, хоть и цеплялись головками за подол алого ханьфу, не издавали ни звука, ни запаха. Она всё шла и шла вперёд, без цели и мыслей, но с ужасающей усталостью. С каждым шагом ноги становились тяжелее, и непривычно плоский живот не прибавлял лёгкости. Устав, Мэн Ши присела прямо посреди поля и прикрыла глаза. Вдруг так захотелось спать… Она слышала, что существуют красные цветы, убаюкивающие и сонные, но то были не пионы. Не пионы, не пионы… но красные. Красные… Эхо шептало внутри, связывая разум и чувства. Глаза видели вмиг поалевшие крупные бутоны, сгибающиеся к низу. С нежных тонких лепестков капала кровь, пропитывала подол, в густых ручьях вязли пальцы, пахло удушающе-сладко. Мэн Ши привстала на колени, быстро вертя головой по сторонам, но ещё мгновение назад тихая бездыханная белизна сменилась на багрянец. Рыдал младенец. Мэн Ши встала (захлюпала влажная почва, пожирая ботиночки) и пошла на звук. Плач раздавался такой истошный и щемящий, что сдавило сердце. Отгибая пальцами бутоны, она искала в тени истекающих раненых цветов ребёнка, но плач становился всё дальше и дальше, а, стоило сменить направление, как он тут же раздавался с другой стороны. В поисках и метаниях ботиночки совсем потерялись, и босые ноги скользили по лужицам и озерцам, влажный подол лип к щиколоткам, икрам, обнимал стройные девичьи ноги. «Не где же ты? Где же ты?!» «Где. Ты». Злость нарастала внутри рокотом зверя, и вот уже натруженные, привыкшие к работе пальцы срывали кровоточащие бутоны, отправляя их вниз, невольно топча и презирая их существование… Плач слышался будто совсем издалека, и чем дальше он раздавался, тем упорнее Мэн Ши искала его источник. Наконец, под очередным пышным кустом она обнаружила младенца. Истошно вопя, он барахтался в лепестках, и капли, падающие с цветов, окропили весь его лоб. Но младенец лежал не один. Рядом с ним, тихий и покорный, лежал второй. Кровь стекала по его лицу бесследно, будто было прозрачной водой или слезами. Он молчал и смотрел на Мэн Ши глазами взрослого человека. Пугающие осознано и равнодушно. О, что это был за взгляд! Закричав, Мэн Ши проснулась с колотящимся сердцем. Положила руку на живот: тёплый, тугой и округлый. Малыш спал — не пинался и не шевелился, но он был внутри неё, живой и невредимый. За окном ещё пела ночь, Весенний дом отпускал последних посетителей, каких-то приютил на ночь в объятиях прекрасной девы, иные расплачивались и покидали его стены. Затихала активность в доме, гасли фонари, но город, напротив, только начинал потихоньку пробуждаться. Заря превращала весь Ланьлин в один большой гранатовый Весенний дворец. Одевшись потеплее — едва-едва началась зима и уже несколько дней как выпал первый снег — Мэн Ши вышла из дома, оставшись никем не замеченной. Она тихо шла по улицам, наблюдая, как открываются лавки и выходят лоточники, как из таверен начинает течь дым от растопки жаровен и печей, как исходят ароматным паром лепёшки с ослиным мясом, горкой лежащие на деревянных подносах у торгашей, как переговариваются меж собой бродяги и ржут лошади, нагруженные рисом, мясом и овощами… Такое раннее утро, но такое суетливое. В то утро Мэн Ши уже давно знакомой дорогой шла в храм Гуаньинь. С тех пор, как умерла матушка, храм стал её любимым местом в городе, где она могла посидеть в тишине и обратиться к предкам за советом. Ей было так страшно и так тяжело окончательно принять пришедшее в голову решение, но она не могла ни с кем посоветоваться и никому поплакаться, потому что и у мадам Фань, и у всех её названных старших сестриц из Весеннего дома, конечно, полно своих проблем. Кого интересует судьба сироты, каких десятки, тысячи… Ночной сон всё не шёл из головы. Почему ей привиделось сразу два младенца? Возможно ли, чтобы она разрешилась сразу двойней? Это было бы совсем не удобно, ведь один ребёнок — это труд, но прокормить и обеспечить двоих совсем неподъёмно для такой, как она. Многие заканчивали отнюдь не приличным Весенним домом, а переулками и сараями с сеном. И клиенты у таких сильно отличались от тех, кто захаживал в их квартал. Возможно, если она согласится продавать себя, мадам Фань позволит ей с ребёнком остаться? Тогда она сможет совмещать эту работу с рукоделием, и, может даже накопит через несколько лет на небольшой домик в какой-нибудь деревне близ Ланьлина? У лоточника с фруктовыми сладостями тихонько переговаривались меж собой две женщины. По нежно-жёлтым одеждам со скромным рисунком пиона на рукавах Мэн Ши поняла, что это служанки из Башни Золотого Карпа. Их — мужчин и женщин — частенько можно было встретить на улочках города, закупающихся по мелочам для господ или просто гуляющих в свой выходной день. Ускорив шаг, Мэн Ши быстро прошла мимо них. Живот потянуло болью (лекарь предвещал роды со дня на день), но быстро отпустило. Храм Гуаньинь, возвышающийся в самом сердце города, в столь ранний час ожидаемо оказался пуст. Розовощёкая и пропахшая морозом, Мэн Ши вернулась в Весенний дом к обеду. Она несколько часов простояла на коленях у статуи, не обращая внимания ни на послушников храма, пришедших собрать подношения, ни на монахов, ни на городских жителей. Внутри неё беззвучно колебалась струна нерешительности, и сколько бы Мэн Ши ни щипала её, склоняя к тому или иному выбору, струна всякий раз упорно возвращалась в свою исходную позицию неопределённости. В конце концов, у неё совсем затекли ноги и разболелась спина. Кое-как поднявшись, опираясь на постамент статуи богини, Мэн Ши вышла из храма. Ланьлин тем временем давно встрепенулся ото сна и щебетал людским говором и смехом, руганью, плачем, возмущением и удивлением. Люди заполнили улицы, мелькали яркие наряды знатных господ, смешивались с общей массой серые и бледные не крашеные ткани бедняков и бездомных. Бегали собаки, подбирая остатки и крошки, дети выпрашивали сахарные фигурные леденцы и танхулу… Разрезая людскую массу, Мэн Ши шла будто против течения и впервые со дня прибытия сюда дома и крыши словно смыкались над её головой в угрозе и попытке прогнать. Весенний дом постепенно просыпался. Мэн Ши оглядела пустующий в этот час приёмный зал, в котором обычно встречали гостей и, минуя огромный сосновый стол, пошла сразу в кабинет мадам Фань. Постучавшись и получив приглашение, Мэн Ши вошла внутрь: всё ещё в тёплой накидке с мехом, в которой уже становилось жарко. Мадам сидела за низким столом на мягкой алой подушке из шёлка в тёплой бэйцзы. Рядом стояла жаровня с углями, на столе ютились свитки и бухгалтерские книги, а рядом стоял поднос с чайником и чашкой. Пахло нежной мятой. — Тётушка, — Мэн Ши, как могла, поклонилась. — Доброе утро. — А-Ши, — мадам Фань встала и помогла ей присесть на пухлую и мягкую подушку в точности такую же, на какой сидела она сама. — Что за спешка с утра? — Тётушка, срок совсем на исходе, и никому не нужна работница с ребёнком, я обошла весь город. Поэтому я попробую сходить в Башню Золотого Карпа и попросить взять меня на службу к Господину или, быть может, к одной из его побочных родовых ветвей, я слышала, что во дворце живут множество знатных людей, а я буду готова взяться за любую работу, вы знаете, я много чего умею… — Дитя! Дитя! — мадам Фань с неожиданной для себя строгостью прикрикнула на Мэн Ши. — О чём ты думаешь? Этот изверг!.. Эта скотина погубила столько прекрасных цветов, боги мне судьи за такие слова, но неужто ты собираешься рассказать ему, что младенец в твоём чреве — его? Если и так, только представь, сколько таких дурочек, как ты, являются во дворец, ведь ты наверняка не первая, кто понесла от этой паршивой собаки, боги мне судьи… — Пусть так. Я не прошу признавать моё дитя наследником, тем более, что это даже может быть девочка, и тогда речи о наследии вообще нет. Я лишь хочу найти работу, чтобы обеспечить ребёнка. Я скоплю денег, буду много работать и, может, однажды скоплю достаточно, чтобы купить себе маленький домик в какой-нибудь деревеньке. Всё, чего я хочу, — это чтобы мой ребёнок не видел ужасов голода и нищеты, чтобы не видел, как его мать… с другими мужчинами… по тёмным улицам… тётушка… Мэн Ши закрыла глаза. Сжала кулаки, замолчала. Она не хотела плакать, запретила себе слёзы и малодушие, оставила страх там, в храме. Теперь она была готова посмотреть трудностям в лицо и сделать что угодно, чтобы у её ребёнка было такое хорошее будущее, какого уже никогда не будет у неё. Её ребёнок сможет уметь читать и писать, в отличие от неё, будет сильным и добрым. Но для этого ей придётся потрудиться так же, как когда-то потрудилась её собственная матушка. Мадам Фань тяжело вздохнула. Потянулась за чашкой и выпила её залпом, будто в ней находился не чай, а, по меньшей мере, креплёное рисовое вино. Потёрла усталые глаза. За много лет работы управляющей Весеннего дома она повидала много девушек: совсем глупеньких и умных, ленивых и трудолюбивых, избалованных, нежных; тех, к кому выстраивалась очередь на луны вперёд и тех, у кого было всего два-три постоянных клиента; тех, кто любил свою работу и тех, кто ненавидел… Она видела девочек с дитём во чреве, и большая часть из них обращались к лекарям, чтобы избавиться от ребёнка. Родить мертвеца благодаря крепким настоям трав (если ещё не было поздно) или носить шрам в низу живота (когда время уже было упущено). Страшно только представить, что иные из этих дев лишались за молодость до двадцати детей, и с каждым не рождённым ребёнком становились всё безразличнее и циничнее… если вообще выживали. Мадам Фань повидала многое. И Мэн Ши не была какой-то исключительной: исключительно красивой или исключительно умной. Но она была трудолюбивой, до безрассудства храброй и готовой подарить ребёнку лучшую жизнь. Поскольку вырастить дитя хотя бы не в голоде и холоде в их мире было, скорее, привилегией богатых и знатных домов. Всем остальным оставалось довольствоваться удачей, верой и надеждой. Доброта была так редка, и потому так ценна. — Послушай, дитя, — наконец заговорила мадам Фань. Голос её оставался строгим, струна не колебалась. — Оставайся здесь. Никто не выгонит тебя с ребёнком. Может, Весенний дом и не лучшее место для дитя, но явно более безопасное, чем логово паршивых гиен. — Тётушка! — Мэн Ши взяла мадам Фань за крепкую сухую руку и сжала её изо всех сил. — Я и не мечтала о вашей доброте. Но если родится мальчик, я сделаю что угодно, чтобы он получил образование. Учёные мужи ни в чём не нуждаются. Быть может, он станет заклинателем! Тогда останься я здесь и погублю его будущее. Но если родится девочка, я останусь с вами и научу её всему, что знаю сама. На том решили завершить разговор. Истина, к которой Мэн Ши так долго шла, настигла её только в момент самого разговора. И теперь им всем оставалось только ждать и гадать, как распорядится судьба их будущим. Наконец приняв решение, Мэн Ши испытала огромное облегчение. Она не загадывала заранее и знала, что всё решится уже через несколько дней. Лишь боги властны над людьми, и, поскольку ей не суждено было выбрать пол ребёнка, волноваться о том раньше времени больше не имело смысла. 

༺🌸༻

Следующим ранним утром, когда Весенний дом только переходил из дрёмы в крепкий сон, Мэн Ши проснулась от крепкой тугой боли. Она поняла, что дитя просится на свет, и её едва хватило для того, чтобы дойти до комнаты мадам Фань. Хрупкий сон спугнули тихие стоны боли. Для А-Ши мадам Фань не пожалела денег на хорошую повитуху, и та умело и без лишней суеты приняла роды. В тот день Весенний дворец не работал, а все его обитатели стали большой семьёй. У Мэн Ши родился здоровый мальчик, совсем маленький, по сравнению с другими младенцами, но розовощёкий и тёплый. Роды прошли легко, и Мэн Ши рыдала от облегчения, лёжа в постели и прижимая к груди своего ребёнка. В тот момент она не думала о том, что ей нужно будет сделать совсем скоро, и что с ними будет дальше. Она целовала макушку с редкими мягкими волосками и с удовольствием ощущала его сладкий запах. Мэн Ши назвала мальчика нежным «Яо», представляя, как ласково будет перекатываться имя на языке, как нежно ласкать уста и слух. Её драгоценное сокровище, её нефрит, впитывающий тепло и отдающий его в ответ. Единственный, из-за кого она не надела на шею петлю, как это делали многие девушки после встречи с Цзинь Гуаншанем. И пускай ребёнок появился таким нечеловечным способом, он был ни в чём не виноват, и Мэн Ши следовало постараться для того, чтобы стать для него той матерью, какой была для неё самой её собственная матушка.

༺🌸༻

Цзинь Гуаншань узнал её, как только двое стражников ввели девчонку в Пионовый зал. Время давно перевалило за полдень, а он всё продолжал мучиться от головной боли. Теперь уже не столько из-за похмелья (то прошло давно), сколько из-за всего того дерьма, которое вдруг потребовалось решать. Рождение ребёнка (наследника) — дело хлопотное. Смерть женщины (жены Верховного Заклинателя), как оказалось, тоже. Даже устраивая советы кланов Цзинь Гуаншань так не уставал, как сейчас. Она стояла, маленькая, худенькая и хрупкая, будто сахарная полупрозрачная куколка. Такие обычно ломались после встречи с ним. Она была хороша: покорна и тиха, в отличие от многих крикливых испуганных девиц. Кому-то нравилось ощущать чужой страх, ему — нет. И эта девочка даже если и боялась его, то на радость хорошо храбрилась. Меж её бёдер было сладко и тепло, и что бы он ни делал с этим телом, оно безропотно и без сопротивления принимало всё, чем он его одаривал. Это тело заставило себя запомнить надолго. Младенец на руках девчонки, укутанный в тёплые светлые ткани, тихонько спал (в отличие от его новорожденного сына, который только и делал, что доводил всех до истерики своими непрекращающимися воплями). Посылая найти кормилицу, Цзинь Гуаншань едва ли предполагал, что она на   йдётся так быстро, к тому же, это окажется уже знакомая ему девушка. — Стало быть, это тебя нашёл Лю Хаобо в качестве кормилицы? — спросил Цзинь Гуаншань. Лю Хаобо был одним из старейшин, которому он беспрекословно доверял. — Нет, — девчонка качнула головой. — «Нет, мой господин». Учись манерам, шлюха, если собираешься остаться здесь в качестве кормилицы, — Цзинь Гуаншань вздохнул. Устало откинулся на высокую резную спинку трона, прикрыл глаза. — Нет, мой господин. У ворот стражник спросил, не кормилица ли я, и я солгала ему. — Хм, — Цзинь Гуаншань, не открывая глаз, мотнул рукой в сторону, где стояла пара слуг, всюду следующих за ним. — Принесите чаю. Обе. Тихонько скрипнули двери: две служанки покинули зал, оставив будущую кормилицу и Верховного Заклинателя наедине. — Не хочешь ли ты сказать, что младенец на твоих руках — мой? — Да, мой господин. Этот мальчик ваш, но я пришла к вам не просить о привилегиях или признании. Мне нужна работа, и я готова её выполнять, — девчонка слегка поклонилась. Младенец тихонько вздохнул, но не проснулся. Цзинь Гуаншань открыл глаза. Присел поудобнее, нахмурился: — Подойди. Девчонка подошла, присела на колени перед троном, крепко держа младенца. Цзинь Гуаншань вгляделся в детское лицо. Снова хмыкнул: все младенцы для него были одинаковы, ни о каком внешнем сходстве в таком возрасте не могло быть и речи. Но если это действительно мальчик, то клан Цзинь едва ли смел разбрасываться таким ценным ресурсом, как наследники. У его отца был один сын, у его деда был один сын, у его прадеда был один сын. Род Цзинь был практически бесплодным, оставить росток в женском теле удавалось лишь раз в жизни. И только однажды, пять поколений назад, одна и та же женщина родила двойню: мальчика и девочку, что дало роду Цзинь вторую, побочную, ветвь. Естественно, девушку никто не отпустил из семьи, замуж она вышла, оставшись в родовом имении и при своей фамилии. Однако поскольку это была женщина, род её считался второстепенным, и никто из этой ветви ещё ни разу не наследовал пост главы клана. Совсем не удивительно, что в один день с разницей в несколько часов Цзинь Гуаншань смог посеять своё семя сразу в обеих женщинах. Что на самом деле невероятно, так это то, что семя дало такие ценные плоды. — Как тебя зовут? — спросил Цзинь Гуаншань, решая, как поступить с этой девочкой и её ребёнком. Лю Хаобо как раз отлучился за кормилицей. Наверняка, сотни женщин захотели бы занять это место, чтобы хотя бы раз побывать в Башне Золотого Карпа. Появление Мэн Ши с ребёнком — так удачно вовремя и с мальчиком — не могло не вызвать подозрений. — Мэн Ши, мой господин, — ответила девчонка. — Мэн Ши. Мэн Ши, — повторил Цзинь Гуаншань, смакуя кроткое и миниатюрное, как сама владелица, имя. — Вот как мы поступим: я проверю, мой ли это на самом деле сын. Если ты что-то скрываешь, я об этом узнаю. Если что-то задумала — узнаю. Если ты мне солгала, и это сын какой-то шавки — я узнаю об этом тоже. — Мой господин не пёс. Мой господин был единственным мужчиной у этой А-Ши. Цзинь Гуаншань так изумился её дерзости, что потерял навык речи. С минуту он мучительно молчал, разрываясь между гневом и восхищением, и, в конце концов, звучно расхохотался. От смеха у него в голове зазвенела утихшая было боль, но он всё содрогался и содрогался, не в силах остановиться. Мало кто осмеливался дерзить ему столь открыто. Особенно кто-то такой незначительный и крохотный, подобный осеннему павшему под ноги листку. И от этого вся ситуация казалась ещё более забавной. Что ж, у него был абсолютный и неоспоримый способ проверить родство с этим детёнышем. К сожалению, этот способ был длинным и велел подождать. Но зато был, без сомнения, эффективным.