Бездна пионов

            Пятьдесят красивых стройных юношей стояли на плацу под палящим солнцем. Одетые в ученические одежды, они щурились, не смея прикрыть лицо руками, когда перед ними стоял сам Господин Верховный Заклинатель. Ровно пятьдесят, но уже через полгода их останется сорок, а закончат службу и того тридцать. Тех же, кто останется служить клану Цзинь после Бездны — совсем единицы. Но пока они все — воодушевлённые и свирепые в своей необъятной молодости — стояли гордо и прямо, каждой косточкой тела ощущая гордость за себя и за то, что их ботинки коснулись Ланлиньской земли.              Мэн Ши стояла чуть позади, чувствуя, как справа и слева от неё восьмилетние сыновья подрагивают от возбуждения и счастья вновь наблюдать новоприбывших адептов. Эта церемония, повторявшаяся каждый год в конце лета, всегда приводила их в трепет. Они мечтали поскорее стать взрослыми, чтобы также носить на бёдрах меч и уметь защитить каждого, а в первую очередь, разумеется, матушку.              Впрочем, не только Мэн Яо и Цзинь Цзысюань испытывали в этот момент душевный подъём. Сюй Юйтун из года в год смотрела на юношей несколько растерянными взглядом, словно бы ждала, что однажды кто-то подойдёт к ней с улыбкой на устах и узнаванием в глазах. Любовный голод был Мэн Ши незнаком, но А-Тун по ночам в купальне лишь о том и говорила, как было бы славно очутиться в горячих и нежных руках. Мэн Ши испытывала тошноту от одной мысли о том, что какой-то мужчина коснётся её, но смиренно терпела излияния подруги и остерегала от необдуманных последствий.              Эти пятьдесят восемнадцатилетних юношей представляли собой самый разнообразный контингент. Одни из них являлись младшими сыновьями в своих кланах, и, пока старшие активно перенимали у отцов мудрости правления, они решались построить военную карьеру, чтобы выйти из тени первого ребёнка. Другие — отпрыски из маленьких городов и деревень, на обучение которых в Ланьлин Цзинь, должно быть, копило три колена семьи, включая всех дальних родственников — для таких обучение являлось огромной удачей, на их плечах лежали ожидания матерей и отцов, тётушек и дядюшек за будущую если не безбедную, то хотя бы не голодную старость. Ремесленники и крестьяне прекрасно понимали, что военная карьера, да ещё и в клане Цзинь, это практически гарантия того, что их ребёнок будет счастлив в сытости и тепле дома, а не в деревянной хижине, холодными зимами продуваемой ветрами.              Но под умирающим летним солнцем все они одинаковы. Клановая ученическая форма равняла статус. Их всех ждали одни и те же испытания, книги, учителя и наставники. Каждому придётся отбыть два последних года перед Бездной в строгости и дисциплине, и выдержать это смогут не все из-за праздности ли, ленности или жёсткости наставников. Поговаривали, что некоторым даже служба у Бездны казалась легче, чем два года учёбы в Ланьлин Цзинь. Но это, конечно, несусветная чушь.              Мэн Ши юношей осматривала от скуки. Ей было положено стоять позади главы Цзинь (потому что он так велел) вместе с сыновьями во время его приветственной (и довольно пространной) речи новобранцам. Глаза скользили по рукам (сжатые пальцы, расслабленные, напряжённо теребящие кисточку меча), сапогам (пока что чистые и совсем новенькие, но в дальнейшем сносятся у всякого по-своему, покроются несмываемой пылью и чем похуже), поверх голов с разными видами хвостов и пучков, у кого попроще, у кого виднеется пару кос… Никакой последовательности, взгляд плавно то поднимался, то опускался вниз, изучал лица, фигуры, гладкость щёк или редкую щетину.              Тёмные, отражающие солнечный свет, глаза смотрели внимательно. Юноша стоял, вытянувшись струной гуциня, пальцы сжаты в кулак, на голове высокий хвост с алой лентой. Лицо загорелое — стало быть, отпрыск какого-нибудь крестьянина, всё лето проведший на полях, а по вечерам занимающийся самосовершенствованием. Самоучка — таких немного, но не только деньги решают, попадёшь ли ты в Ланьлин. Повезло ли ему с наставником? Едва ли юноша сам смог освоить такое сложное дело.              Мэн Ши размышляла, нехотя продолжая рассматривать юношу — просто потому, что он смотрел на неё вот уже несколько минут, и ей даже показалось, будто уголок его губ на секунду дрогнул. Слушал ли он главу Цзинь? Мэн Ши вдруг ощутила себя стоящей на лодке в тревожащейся от ветра реке. Ноги стояли на земле, но в то же время будто раскачивались то вправо, то влево, то вовсе земля уходила из-под ног, а тело не принадлежало ей. День выдался слишком жарким, казалось, что из-за сухого зноя сделалось плохо. Но она продолжила стоять, смотря в чёрные глаза нахального юноши. Знал ли он, на кого смотрят эти его глаза?..             

༺🌸༻

             Больше всего на свете я хотел быть подальше от своей матушки. На втором месте моих желаний было НЕ желание находиться здесь. Вот так, по воле и прихоти моей дорогой матушки, держащей за причинные места не только всех мужчин в семье, но и всю деревню, старостой которой она являлась, я оказался здесь: в глупой ученической форме с пионом на груди, новеньких сапожках под ужасно знойным солнцем в конце августа.              У меня был шанс вырасти крестьянином. Ну или, на худой конец, купцом. Гедонистом и любимчиком семьи. Но я родился мальчиком, мой отец умер, когда мне было семь лет в горячке от какой-то болезни, и моей волевой матушке пришлось взять управление поместьем и всей деревней на себя. Примерно с того же возраста я слышал фразу, что должен вырасти сильным заклинателем, чтобы построить службу и, когда придёт время, перенять правление с рук матери. Лет до десяти я ещё надеялся, что, может, родится ещё один мальчик, и меня минует эта судьба, но чуда не произошло.              Я понял, что мне не отвертеться, когда лежал в конюшне, зарывшись в сено, чтобы не чувствовать так остро запах лошадиных испражнений. Сухие травинки кололи мне щёки и руки, но зато было тихо и спокойно, и я был почти уверен, что здесь меня никто никогда не найдёт. Матушка нашла меня, и она была в такой ярости, что вместе с сеном из моей головы вытрясла любые мечты и надежды на спокойное детство. «Я нашла тебе учителя. Сейчас же приведи себя в порядок и спускайся в красный зал!», — сказала она тогда.              И так я стал первым и единственным учеником бродячего заклинателя, который вот уже несколько лет как решил обосноваться в нашей деревне. Я не знал (и, видимо, никогда не узнаю), сколько ему лет. Но выглядел он молодо и был вполне хорош собой для того, кто скитался по Поднебесной в поисках корки хлеба. Предложение моей матушки пришлось ему как нельзя кстати: учителю выделили собственный дом и неплохое жалованье, что стало последними корнями, проросшими в каменистую почву нашей деревни.              Когда пришло время, матушка зарегистрировала меня как заклинателя. Она была очень воодушевлена этим, и весь вечер за ужином твердила на разный лад одну и ту же фразу: «Станешь заклинателем, и не будешь таким же неудачником, каким был твой отец». Я плохо помнил своего отца, но, кажется, для матушки кто угодно без меча на бедре являлся неудачником.              Я много занимался. Учитель не давал мне поблажек, и для меня были за счастье те дни, которые мы посвящали теоретическому обучению. Меч у меня выходило держать не очень хорошо, да и в целом никаких физических успехов я не делал, чем только подстёгивал учителя заниматься со мной упорнее и больше.              Впервые встав на меч, я взлетел довольно высоко, чтобы оказалось больно падать. Я сломал ногу и целых две луны был освобождён от практических занятий, однако, когда моя лапка зажила, мне снова пришлось несладко. Даже стыдно вспомнить, сколько раз я сбегал, чтобы как следует порыдать в конюшне, прижавшись сопливым носом к сяо Хэю — моему любимому коню.              Ближе к шестнадцати годам я принял свою судьбу. Выбора у меня не было, так же, как и у моего организма. Я стал преуспевать в заклинательстве. «Великого заклинателя из тебя, конечно, не выйдет, но заклинатель средней руки — вполне себе», — говорил учитель, удовлетворённо кивая мне после тренировочного боя. К этому моменту матушка позаботилась о том, чтобы у меня был свой меч, заказанный у кузнеца в соседнем городе, и меч вышел страсть, как хорош. Я назвал его «Бэй», на что матушка лишь закатила глаза. Ей было достаточно того, что я умею держать оружие и, наконец-то, демонстрирую кое-какие успехи.              Чем бы я занимался, если бы не умер мой отец? Я часто думал об этом раньше, теперь уже перестал. Это не имело значения. И хотя меня воротил сам вид строгой и вечно недовольной матушки, я всё-таки питал к ней некую благодарность за ту возможность, что она предоставила мне. Став единственным (помимо моего учителя) заклинателем в деревне, я тут же приобрёл популярность и обзавёлся друзьями, ни один из которых не нравился мне настолько сильно, чтобы сейчас я скучал по нему.              «Ты будешь самым глупым существом в Поднебесной, если сбежишь», — строго сказал учитель в тот день, когда я пришёл к нему, чуть ли не плача (опять) из-за того, что матушка отсылала меня учиться в Ланьлин. Два года там, затем два года у Бездны — а я так люблю свою постель и сяо Хэя! Более того, мне всегда было тяжело вне дома, даже на ночных охотах с учителем я всегда мучился животом, а тут мне предстояло забыть о своём образе жизни на целых четыре года. Я был в ужасе, в настоящей панике. Такой, что мне пришло в голову сбежать из дома, на что мой учитель только расхохотался и сказал, что я, в общем-то, ничего из себя не представляю, чтобы сбегать из дома.              К моему сожалению, похоже, он был прав.              В сущности, я понимал, что мне повезло: нам не пришлось годами копить на обучение, мы жили в достатке и у нас единственных во всей деревне в доме были слуги. Меня не продали в рабство и не съели в голодные годы (ладно, я сыт по горло этими душещипательными историями от учителя — он всякого повидал, пока странствовал). И всё же, если бы меня спросили, в каком клане я хотел бы пройти обучение, первым моим ответом было бы «Ни в каком», а вторым, пожалуй, «Юньмэн Цзян». Матушка часто говорила, что их глава — точь-в-точь как мой отец. А ещё там были лотосы и много озёр. Больше о Юньмэн Цзян я ничего не знал.              Ланьлин Цзинь находился в полутора неделях езды от моего дома. Я полагал, что постарею раньше, чем мы прибудем, наконец, в «Пионовые дворцы» (так их называют у нас в деревне).              И вот я стою и стою здесь. Мне жарко, хочется в туалет и попить воды, а я слушаю этого напыщенного Господина Верховного Заклинателя и думаю только о том, когда всё это закончится. За его спиной стоит молодая женщина, скорее даже девушка. По бокам от неё двое детей, похоже, одного возраста. Оба мальчики, одеты в официальные ханьфу, расшитые золотом, шёлком и камнями. Стало быть, это не простые мальчики. Я попытался вспомнить всё, что мне рассказывал учитель о Ланьлин Цзинь, но, к сожалению, учитель рассказывал о политике и военном ремесле, о торговле и экономическом влиянии на другие кланы — в общем, обо всём, что было не так уж интересно.              А интересно мне было только одно: кто эта женщина и почему мне так сильно хочется смотреть на её совершенно обычное, ничем не примечательное лицо?              Я отвёл глаза. Господин Верховный Заклинатель, наконец, закрыл свой рот.       

      ༺🌸༻

             Повозка увязла в грязи всего в каких-то двух часах от Гусу Лань. Цзинь Гуаншань проверил в окно, почему так резко остановились, а, увидев причину, взял меч и распахнул дверь. Нарядный сапожок опустился на подножку, второй уже ступал на ожидающий в воздухе упруго вибрирующий меч.              — А-Лин, — позвал Цзинь Гуаншань, и восьмилетний мальчик тут же крепко ухватился за протянутую отцовскую руку. Он основательно встал на меч перед отцом, прижавшись спиной к его груди и выставив носки обуви так, как его учили.              — Мой господин, — к отцу с сыном, зависшим в воздухе в десятках чжанов от грязи, подошёл один из сопровождающих. Низко поклонившись, он вздохнул: — Похоже, это надолго.              — Справитесь? Или нужна подмога с Гусу? — спросил Цзинь Гуаншань.              — Справимся.              — Так и будет. Я с сыном полечу вперёд. Жду вас к вечером, максимум — к раннему утру. Не задерживайтесь: некрасиво появляться на совет кланов без традиционных даров.              Сопровождающий снова поклонился, в поклоне он умудрялся ещё и кивать и говорить: «Так и будет, так и будет». Цзинь Гуаншань приказал мечу взлетать и, напоследок окинув экипажи и копошащихся людей снизу, набрал высоту. А-Сюань во всю глазел по сторонам, отец крепко прижимал его к себе обеими руками, зная, как неуёмно детское любопытство, и как легко оно может сбить равновесие и концентрацию.              Цзинь Гуаншань летел над городом, выше деревьев и высоких могущих сосен, люди с такой высоты уже не виднелись, и дневной туман, переходящий в низкие облака, время от времени закрывали обзор и на пролегающие под ними деревушки. Несмотря на всю представшую взгляду идиллию, спокойствия глава Цзинь не ощущал — напротив, некоторая тревога прожорливо поедала его грудную клетку без всякой на то причины.              Ведь всё было хорошо. Он принял пятьдесят юношей — заранее отобранных, достойных обучения в его клане, ночь провёл с Мэн Ши в покоях — тихую ночь, когда он не коснулся её даже во сне, просто лёг рядом и уснул. Он не трогал её больше с тех пор, как впервые в жизни решился коснуться её нежно и бережно, проявить заботу и ласку. Ему казалось, что так ему удастся приучить волчицу, неспешно и медленно, дать ей забыть обо всём, что сделал ранее… Но его терпение не безгранично, и вот уже год, как он ждёт и терпит, позволяя себе разве что уснуть рядом с ней, но упрямая дура даже не думает приручаться. Порой ему кажется, что, перестань он звать Мэн Ши к себе в покои, и та счастливо забудет о нём и об их совместно проведённых ночах.              Но Цзинь Гуаншань не даст ей забыть о себе.              Порой, видя её безразличие или даже плохо скрываемое мучение, смелое раздражение, которое она не стеснялась показывать ему, хотелось её ударить. Всласть сжать нежные груди и бока, вытянуть вишнёвые бутоны, оголить лотос и хлестать его ладонью так долго, пока она не станет послушной и примерной, пока не заговорит теми словами, которыми ему хочется от неё услышать. Взять рукоять меча и вторгнуться в неё — раз её не нравится его теплота, пусть внутри ощутит холод! Ножнами, плашмя, огреть ягодицы, разорвать на ней одежду, увидеть хоть каплю крови…              Он был так зол на неё, так зол! Что она не может позволить ему ничего, что он, имея всё, не может получить взаимность какой-то девки!              Пока что злость удавалось сдерживать. На плацу, вымещая гнев в утренних или ночных тренировках, в купальнях, где милые и молодые служанки были счастливы ублажить своего главу руками и ртами, в заботах о клане и редких ночных охотах. Цзинь Гуаншань доводил себя до изнеможения, напивался до беспамятства — ведь тогда он мог не думать об этой дочери Яньвана, о суке, что не выходила из мыслей почти никогда.              Осенний совет кланов проводился в этом году в Гусу Лань. Как всегда, он будет посвящён началу обучения адептов, обменом опыта, подведением итогов лета и ещё десятку-другому тем, обсуждать которые было скучно, но, к сожалению, необходимо. Разумеется, щенок А-Ши остался с ней, а вот А-Сюаня он взял с собой, поскольку считал, что пора бы уже начинать потихоньку брать сына с собой не только в дружеские визиты в Цишань Вэнь, но по политическим делам в том числе. В конце концов, это будущий наследник, и он прекрасно помнил, как собственный ныне усопший отец сам начал брать его с собой всюду примерно в этом же возрасте.              А-Сюань рос беспокойным и активным ребёнком — так говорили во дворце, но с отцом он вёл себя почтительно и практически идеально. Только под конец поездки немного поканючил, так как не привык к таким дальним путешествиям, поскольку клан Вэнь находился гораздо ближе клана Лань. Но сейчас он стоял, держась обеими руками за отцовские наручи и не мог насладиться полётом. Прохладный встречный ветер пока ещё не пробирал до костей, и после повозки ощущение полёта казалось настоящим свободным падением — приятным и сладким, как горный воздух.              Несколько дней отцу и сыну предстояло провести вместе — приятное предвкушение от этого ощущали, как ни странно, оба.             

༺🌸༻

      

За горой Яшмовой солнце встаёт,

      Росу серебряную на поля кладёт.

Не пшеницу мы нынче сбираем, не рис —      

Белый пион под крылом утра дивно злотист.

      Жатва пионов традиционно проводилась в первую неделю первого осеннего месяца. Несмотря на то, что прочие, более распространённые по всей Поднебесной, сорта отцветали весной, Сияние Средь Снегов могло цвести вплоть до зимы: одни бутоны погибали, и тут же на кустах раскрывали свои маленькие белые головки новые, набирались сил и пышности, чтобы радовать всех смотрящих своим видом и запахом. Этот сорт рос исключительно в пределах Башни Золотого Карпа, был морозостоек и не боялся ни заморозков, ни жары.       

      О-эй-я! О-эй-я!

Белый урожай, лепесток как луна.      

О-эй-я! О-эй-я!      

Жатва прекрасна, она нежна.

      Мэн Ши ненавидела пионы с тех пор, как судьба привела её к подножию лестницы Башни. Их свежий, едва сладкий, немного ягодный запах душил в летние дни. Белый невинный и одновременно траурный вид набил оскомину. Цветы в Ланьлин Цзинь были настоящим культом, им, по какой-то причине, поклонялись едва ли не меньше, чем богам. Гобелены с сюжетами о цветах, посуда, ханьфу, резьба на домах, мозаика на полу, плитка в купальнях… всюду были эти чёртовы цветы, но, самое главное, ими сильнее всего пахло от Цзинь Гуаншаня, а потому Мэн Ши возненавидела и этот запах, и то, что его источало.       

      Поднебесную всю обойди, облетай —

Нету краше, чем наш белоснежный урожай.

Наклоняемся с песнею над цветком,

      Чтоб сложить его бережно в шёлковый дом.

      Женщины и девушки разных возрастов, одетые в лёгкую льняную одежду с белыми передничками, вооружившись серпами, собирали воздушные кремовые бутоны в огромные плетёные корзины, выложенные шёлком. Над сотнями клумб и целым полем мелькали их покрытые платками головы, раздавался смех и разговоры, тихо и мелодично лилась жатвенная песнь, из года в год всё та же, написанная неизвестно кем и когда, но липкая, как мёд, она приклеивалась к языку и губам, вынуждая вновь и вновь повторять всё те же строчки:       

      О-эй-я! О-эй-я!

Белый урожай, лепесток как луна.      

О-эй-я! О-эй-я!      

Жатва прекрасна, она нежна.

      В каменных беседках на возвышении сидели знатные дамы со служанками — побочные ветви обширной семьи Цзинь. Дамы пили чай с персиковыми пирожными и вышивали. Подле них дворцовые художники с красками и кистями зарисовывали жатву, их руки рождали штрихи и линии на больших полотнах, которые, возможно, однажды будут висеть в одном из коридоров как ещё одно изящное украшение. Быть может, с одной из картин после сделают очередной гобелен…       

      Ветерок западный шепчет: «Постой,

Унесу я твой аромат с собой.

Для великого главы, для его палат, Чтобы дух был благой целый год подряд».

      Новобранцы, впервые увидевшие жатву, проходя мимо, невольно останавливались и с интересном наблюдали, как осторожно и ласково, поглаживая грубыми пальцами нежные лепестки, женщины и девы укладывали бутоны друг на друга. Как постепенно заполнялись корзины, и сиротели зелёные кусты — голые и пустые без своих жемчужин, как покинутые морские раковины. Мэн Яо шагал по полю между медленно пустеющих рядов и трогал срезанные веточки. Мэн Ши сидела в одной из беседок с Сюй Юйтун и смотрела на сына. На коленях лежала забыта книга — материнское сердце скучало по второму сыну и, вместе с тем, разрывалось от любви к тому, кого видело прямо сейчас. Ей хотелось обнять А-Яо, прижать к себе со всей силы и спрятать внутри себя от всех бед. Она знала, что и А-Сюань совсем скоро вернётся, и тогда она поцелует его бархатную щёку и крепко обнимет его, и не будет выпускать из своих рук весь вечер, заставляя себя уйти из комнаты сыновей и вернуться в свою.       

      О-эй-я! О-эй-я!      

Белый урожай, лепесток как луна.      

О-эй-я! О-эй-я!      

Жатва прекрасна, она нежна.

      Фигура молодого человека вдруг остановилась возле одной из опустевших клумб. Мэн Ши заметила, с каким интересом юноша разглядывал жатву, удивляясь, зачем собирают цветы, да ещё и в корзины. Наверняка он не слышал о пионовом чае или о пирожных с пионовыми лепестками — ничего такого ему не приходило в голову. Впрочем, Мэн Ши, живя во дворце вот уже девятый год, и сама не знала, зачем каждый год проводится жатва. И её осторожные расспросы ничего не дали. Единственный ответ, который она получила — Господину нравится пионовое вино. Быть может, именно его украдкой пил Цзинь Гуаншань. Но если это вино, почему он, порой, пил его украдкой? Или пил он совсем другое?.. Но ведь так невыносимо пахло цветами и алкоголем! Ах, Мэн Ши оставила эти бесплотные мысли — они уже несколько лет ни к чему не приводили, да и какая, в общем-то, разница, зачем собирают эти клятые цветы?!       

      Собран полный мешок жемчуговых голов,

Нам дарует их милость небесных врагов. Чай целебный сварить, иль невестин убор — Осенью вспомни наш белый, летний простор.

      Молодой человек поднял голову и посмотрел прямо на Мэн Ши. Хорош собой, невысок и не плечист, но лицо миловидное, точно у молодой девы. Совсем не мужественное, однако на бёдрах меч, и он явно из тех, кто прибыл несколько дней назад пополнить ряды адептов перед службой у Бездны. Мэн Ши смотрела на него в ответ — в чёрные глаза, в растворённые, словно в крепком чае, зрачки. Горло сдавило сладостью — юноша улыбнулся ей, бессовестно, нагло. Как смел? Разве не знал, кто она? Разве сносил бы он свою смазливенькую голову, увидь посланную им улыбку глава Цзинь? Мэн Ши тяжело вздохнула и нехотя отвернулась. Прикрыла глаза. Сжала в пальцах всё ещё лежащую на коленях книгу. Сюй Юйтун, сидящая рядом, тихонько подпевала несущейся по воздухе песне:       

      О-эй-я! О-эй-я!      

Белый урожай, лепесток как луна.      

О-эй-я! О-эй-я!      

Жатва окончена, цветам спать пора.

            

༺🌸༻

             Было забавно наблюдать за тем, как А-Сюань пытается скрыть свою детскую радость при одном только виде Вэнь Сюй. Как он, с разрешения отца, подошёл к ней и нелепо поклонился, как делают эти взрослые. При этом алая лента в его волосах коснулась земли, беспокойные ноги наступили на неё, поэтому при попытке выгнуться, А-Сюань обнаружил себя в до нелепого обидном положении: конец ленты истоптан, хвост набекрень, лицо от стыда сделалось таким красным, что хуадянь стал практически невидим.              Наблюдавшие за этим зрелищем Вэнь Жохань и Цзинь Гуаншань, стоявшие неподалёку, позволили ухмылкам исказить губы. Стоявший рядом с отцом Вэнь Чао наблюдал за представлением с меньшим энтузиазмом: он терпеть не мог свою правильную сестру и то, как близка она с матушкой, в то время как ему доставалось лишь скупое внимание отца, да и то в последнее время относящееся лишь к обучению и тренировкам. Зато цзе могла делать что угодно, и спросу с неё не было ровно никакого — всего-то надо было родиться девчонкой!              Шёл первый день совета кланов, вернее уже сказать завершался. Первый день всегда был посвящён открытию: ужину и обсуждению глобальных вопросов, которые касались всех. Вот завтра, когда речь зайдёт про претензии кланов друг к другу, начнётся самое интересное дело. Цзинь Гуаншань уже мысленно подсчитывал убытки — деньги и подачки, которые придётся совершить, чтобы урегулировать некоторые небольшие конфликты: земельные, межличностные и, порой, даже родовые.               (В прошлом году глава Лин яростно требовал вернуть свою дочь из клана Цзя спустя буквально два месяца после свадьбы: он получил письмо, в котором дочь жаловалась на новоиспечённого супруга, упоминая побои и насилие. Поскольку брак был сугубо политическим, выгодным партнёрством между двумя соседствующими кланами, которые никак не могли поделить две деревни и городок между собой, забирать дочь было бы весьма опрометчивым решением. Поэтому юная госпожа сбежала сама, и с тех пор от неё не было ни слуху, ни духу. Убитый горем отец, овдовевший, а теперь ещё и осиротевший, буквально умолял всех помочь разыскать его дочь, но всё это закончилось тем, что глава Цзя взъярился на клевету в сторону своего сына так сильно и яростно, что собрание пришлось временно прервать, чтобы не допустить драки. Дело так ничем и не закончилось: многие считали, что юная госпожа сбежала с любовником, те кланы, которые согласились помочь, просто впустую потратили свои ресурсы на поиск шёлкового стежка в вышивке. Цзинь Гуаншаню пришлось самому разделить две деревеньки и город между кланами, и сделал он это наугад, просто ткнув в карту кончиком пальца. Земли эти были не плодородными и никакой особой экономической ценности из себя не представляли, а, следовательно, не имело ни малейшего смысла тратить на дальнейшие разборки время.)              Обо всём этом Цзинь Гуаншань думал, смотря на хихикающую Вэнь Сюй, изящно прикрывающую лицо широким рукавом розового ханьфу. Она была старше А-Сюаня на два года, и уже можно было сказать, что вырастет она в прелестную девушку благодаря не в последнюю очередь красавцу-отцу и красавице-матери. Вэнь Сюй взяла Цзинь Цзысюаня за руку и, повела за собой — гостевые прогулочные тропки Облачных Глубин ей были хорошо знакомы. А-Сюань поднял свой взгляд на отца, безмолвно спрашивая разрешения, и Цзинь Гуаншань кивнул, отпуская детей проветриться.              Вэнь Жохань легонько хлопнул его по плечу, наблюдая за тем, как его дочь, не теряя времени, уводит сына Господина Верховного Заклинателя подальше от толпы детей других кланов.              — Мне кажется, это был бы хороший брак.              — Хм? — Цзинь Гуаншань проводил краешек ленты сына за поворот и посмотрел на друга. — Думаю, да.              — Это было бы полезно нам обоим и ещё больше укрепило бы связь наших кланов.              — Куда уж больше, — хмыкнул Цзинь Гуаншань. Помолчав, добавил: — Пока рано говорить об этом. Пусть ещё подрастут.              — Пусть подрастут, — покорно согласился Вэнь Жохань, в тайне надеясь, что так оно всё и будет. Да, их кланы дружили уже многие годы, однако брак сделал бы этот союз куда как крепче. Это было бы полезно. Весьма полезно.             

༺🌸༻

             В библиотеке пахло свечным воском и пылью. Мэн Ши нравились те дни, когда Цзинь Гуаншань покидал Башню. Она чувствовала себя свободной и спокойной. Можно было лечь в постель, не боясь того, что в любой момент придёт А-Шин и скажет, что господин ожидает её в покоях. Она могла выйти ночью из Башни и побродить по улице, насладиться свежим воздухом, если это было тёплое время года, или сходить с А-Тун на кухню, чтобы самостоятельно приготовить себе чашку-другую ароматного чая после того, как уснут дети. Принадлежать самой себе — такая тихая радость.              Этой ночью Мэн Ши решила отправиться одна в библиотеку. Жатва пионов всё ещё стояла у неё перед глазами. И хотя она прожила в Башне Золотого Карпа уже достаточно лет и прочитала множество книг из общей библиотеки, она всё ещё не оставляла идеи найти ту ниточку, которая привела бы её хотя бы к намёку о том, откуда в Ланьлин Цзинь взялись пионы и почему они так ценны.              Ответ наверняка хранился в каком-нибудь неказистом свитке, лежащем в закрытой библиотеке, вход в которую был, помимо главы, только у нескольких доверенных старейшин.              Тихо скрипнул пол под чьим-то весом, дрогнул огонёк свечи. Кто-то вошёл в библиотеку — тихо, точно дворовый кот, поджидающий подходящего момента украсть лапой разделываемую хозяином рыбку. Мэн Ши резко обернулась: в дверях стоял тот самый новобранец с чёрными глазами. Теперь в его зрачках отражалось пламя множества масляных ламп, стоящих в стенных нишах — они давали не слишком много света, но зато уберегали книги от случайных искр.              Несколько секунд оба молчали. Мэн Ши устало обернулась, с сожалением отмечая про себя, что эта ночь больше не принадлежит только ей. Словно это такая обыденность — какой-то адепт, посреди ночи вдруг решивший нарушить её единение. Тем не менее, она взяла первую книгу из небольшой выбранной стопки и начала её пролистывать. Затылок прожигал взгляд, но юноша просто стоял там же, не уходя, но и не входя дальше. Мэн Ши отнюдь не собиралась сглаживать неловкость каким-нибудь ничего не значащим вопросом вроде «кто ты?» или «что ты здесь забыл?». Ответ на первый вопрос она и так знала, а на второй ей был не интересен.              — Поворачиваться к незнакомцам спиной опасно, — сказал юноша и всё-таки прошёл вперёд.              Мэн Ши фыркнула. Ей бояться было нечего: страшнее, чем быть наложницей твари, ничего не придумаешь. Какая-то молодая поросль едва ли осмелилась на что-то «опасное».              Юноша присел за большой стол напротив Мэн Ши. Взял в руки книгу, взглянул на обложку, пролистал страницы. Прикусил губу. Опёрся локтем на столешницу, подпёр щёку ладонью. Внимательно смотрел на Мэн Ши. Та бегло читала иероглифы, изредка посматривая поверх книги на жалкие попытки юноши обратить на себя внимание. Он ёрзал. Поправлял на себе наручи, подтягивал ленту в низком, почти распустившемся хвосте. Несколько прядей выбились из причёски, небрежно обрамляли смуглое лицо.              — Госпожа читает что-то запретное? — спросил, наконец, юноша.              Мэн Ши подняла на него вопросительный взгляд, опуская книгу на стол и закрывая её. Молодой человек пояснил:       — Иначе почему бы не насладиться книгой в постели перед сном в компании служанки? Уже довольно поздно.              — Разве отбой не прозвучал час назад? — спросила Мэн Ши. Барабанная дробь, быстрая и лёгкая, короткая, как лето, явно оповестила всех о том, что выход из ученических комнат без особых нужд запрещён. Впрочем, в Ланьлин Цзинь не так строго следили за дисциплиной, и, если ты не попался на глаза патрулю, то можешь считать, что тебе всё сошло с рук.              — Я видел, как вы шли сюда, — пояснил юноша.              — Ходить за незнакомыми госпожами тебя научили в клане? — холодно уточнила Мэн Ши, разглядывая юношу. Его форму — такую же, как у всех. Загорелые руки, родинку между большим и указательным пальцем на правой руке. Он постукивал кончиками пальцев по столу — почти не слышно, но явно немного нервно.              — Я не принадлежу никакому клану.              — М-м.              — Моя семья довольно состоятельная, и матушка с детства спала и видела, как бы сделать из меня великого заклинателя. Великий из меня, конечно, не получится, — юноша улыбнулся: открыто и естественно, — но хоть бы и какой вышел.              — Хоть бы и какой в Ланьлин Цзинь не поступил бы, имея даже все сокровища мира. Господин Верховный Заклинатель имеет весьма строгие критерии отбора новобранцев. Незачем попусту унижать себя и свои достижения.              Юноша смутился. Мэн Ши приподняла бровь. Зачем ты с ним разговариваешь? — спрашивала она себя. Но ответа не знала. Где эти ответы, где эти гуевы ответы на интересующие её вопросы? Где…              — Пожалуй, что и так, — согласился юноша. — Но на самом деле я не очень-то и хотел сюда ехать, матушка…              — Матушка, я уверена, приложила много усилий ради того, чтобы сейчас ты сидел здесь и жаловался незнакомой женщине на свою неволю, — Мэн Ши раздражённо вздохнула.              — Вы правы, госпожа. Что ж… Я… Меня зовут Мо Сюаньюй, — ни с того ни с сего выдал он, резко переходя на другую тему. — А вас?..              — Меня зовут Мэн Ши, — ответила Мэн Ши. — Поспрашивай, кто я. Если после этого останешься с головой на плечах — может быть, ещё увидимся.              Мэн Ши встала, собрала в охапку стопку книг со стола, потушила свечу в подсвечнике и вышла из библиотеки. Она ощущала лёгкое раздражение на то, что кто-то нарушил покой её ночи. Но в то же время внутри неё тихонько поднимал голову бутон интереса.              Ночью, перед тем, как закрыть глаза, она вспомнила блики ламп в чёрных глазах.