Бездна пионов

      Весеннее солнце нежило пышные бутоны белоснежных пионов. Башня Золотого Карпа вся погрузилась в цвет и золото, утопая в лепестках, горящих волением к жизни деревьев, кустов и цветов. Мэн Ши наслаждалась этим временем: тепло, но ещё не липко-жарко, в воздухе смешиваются ароматы весны: костров, цветов, сладостей… больше всего хочется жить именно весной… Но даже в этом весеннем царстве её мысли не могли оставаться безмятежными. В памяти всплывали слова, сказанные накануне старой гадалкой у городских ворот: «Твоя судьба — как лепесток на ветру, красива, но непостоянна. Берегись цветов, они принесут тебе и радость, и горе». Мэн Ши не верила в предсказания: подобную чушь можно было сказать кому угодно. Кто потом вспомнит вскользь брошенные слова. Что могла знать эта старуха? Разве весна — время для мрачных предсказаний?              Мэн Ши сидела в своей любимой беседке вместе с Сюй Юйтун. Между ними на скамье стояла большая плетёная корзина, наполненная тканью, мотками нитей и пряжей. Мэн Ши по привычке плела кружево: это успокаивало её, она вплетала в пересечение нитей свои тяготы и оставляла их там, делилась тревогами и привязывала себя к миру. Служанка сидела рядом и пыталась читать вслух. Спустя три года она продолжала путать некоторые слова, и Мэн Ши поправляла её, даже не задумываясь. А-Тун изучение языка далось гораздо тяжелее, чем Мэн Ши в своё время. Когда А-Тун путала иероглифы, а Мэн Ши тихо подсказывала необходимое слово, служанка повторяла его шёпотом пару раз, прежде чем возобновить чтение.              Три года прошло… Время не казалось скоротечным, но ровно до тех пор, пока Мэн Ши не смотрела на своих мальчиков. Стоило обратить взгляд на сыновей, и она не могла заставить себя поверить, что совсем недавно она не спала ночами, укачивая, убаюкивая этих крошек, кормя их грудью под шёлковым покрывалом, купая, нежа в объятиях и позволяя уснуть рядом с собой.              Теперь Мэн Яо и Цзинь Цзысюаню по семь. Они бегают друг за другом с задорным визгом: один с деревянным мечом, второй с луком из ивовых прутьев. Детские беззаботные забавы, мельтешение золотых одежд среди зелени и цветов — о такой красивой картинке можно писать стихи и целые поэмы. Только в идиллических поэмах не пишут о том, что происходит в покоях главы, когда садится солнце.              — Моя госпожа, вы сегодня задумчивы, — А-Тун оторвалась от книги. Она читала древний эпос: детскую книгу, в которой рассказывалось о появлении Бездны и тем, кто положил начало борьбе с ней.              — М-м, — протянула Мэн Ши, наблюдая, как А-Яо, убегая от А-Сюаня, споткнулся и пропахал коленями травяной наст. А-Сюань остановился, подбежал к брату и отряхнул светлые штаны с двумя сочными полосами зелёного цвета.              — Ма-а-а-ам, — закричал А-Сюань растерянно. Взяв брата за руку, он ещё раз серьёзным взглядом осмотрел испорченные штаны и побежал к беседке. А-Яо побежал следом.              Мэн Ши вздохнула, наблюдая, как мальчики, рискуя упасть ещё раз, стремительно приближаются к ним.              — Мам! Мам! Мам! — затараторил А-Сюань. — Мы случайно испортили штаны!              — Я вижу, — кивнула Мэн Ши. Ругать мальчиков за то, что они были, собственно, мальчиками, а, к тому же, детьми, не имело смысла. — А-Яо, сходи с А-Тун в покои и переоденься.              — А можно сначала попить? — спросил А-Яо, присаживаясь на скамью рядом с Мэн Ши и болтая ногами.              Сюй Юйтун подала Мэн Ши глиняный кувшин с колодезной водой и чарку.              — И мне, и мне, и мне! — снова затараторил А-Сюань.              Сюй Юйтун подала вторую чашку, и свежая прохладная вода плеснулась о дно чашек. Мальчики с удовольствием осушили питьё, попросив вторую, а, позже, и третью порцию. Только вдоволь напившись, оба довольно выдохнули и почти одновременно зевнули. Не пора ли было сходить на обед и немного отдохнуть? Вечером их ждали занятия. Если позволить А-Яо и А-Сюаню бегать весь день, на занятиях они начнут засыпать.              — Пожалуй, нам пора возвращаться в Башню, — подумав, решила Мэн Ши.              — Ну ма-а-ам, — запротестовал А-Сюань, жалобно заныв. — Ещё немножко!              Мэн Ши качнула головой. Она уже хотела было ответить, как А-Тун вцепилась в её руку с такой силой, что стало больно.              — Госпожа, — выдавила она сочащимся страхом голосом.              Мэн Ши подняла голову. К беседке подходили люди: Цзинь Гуаншань и Вэнь Жохань со своими детьми: пионы и солнце, золото и рубины… Завидев отца, А-Сюань вскочил с лавочки и побежал навстречу. А-Яо остался рядом с матерью, спрятался между ней и А-Тун. Он знал, что ему не позволена та же вольность, что и Сюань-гэ. Он знал, что отец его не любит, запомнил это давно, а потому просто стоял, сжавшись, стараясь сделаться маленьким и незаметным. Рядом с мамой не страшно, но ему стыдно за свои эмоции. Ему стыдно, что мама такая отважная, а он совсем не похож на неё. Он трусливый заяц, который в каждой сказке либо выживает, благодаря хитрости, либо погибает в пасти хищника. Ему стыдно, что он такой, и рядом с отцом стыдно вдвойне.              А-Тун взяла А-Яо за руку, прижала к себе, гладя по голове. Она любила мальчишек, и сильно сблизилась с ними за три года. Она чувствовала, как борется сам с собой А-Яо, что он, как и она, хочет, но не может уйти: это было бы невежливо, всё-таки их уже видели. Поэтому им приходится стоять рядом с Мэн Ши и стараться быть хотя бы немного такой же сильной и бесстрашной, как она.              — «Мама»? — спрашивает Вэнь Жохань с наигранным удивлением. Он высокий, широкоплечий, и ханьфу на его плечах — алое с белым — переливается под солнечными лучами. Тени от деревьев кружевом легли на его красивое лицо. Высокий лоб, длинные волосы, собранные в гуань на затылке, две пряди у лица… со лба свисает золотой ромб — украшение, вплетённое в волосы. Он статен и хорош внешне, но всякий знал, что внутри он давно разложился и гниёт уже не один десяток лет. Он груб и думает, что имеет право говорить и делать всё, что захочется. Только такой, как он, и мог бы стать другом главы Цзинь. Если такие, как эти двое, вообще имеют хоть малейшее представление о чём-то столь нежном и добром, как дружба и любовь. — Цзинь-сюн, мне казалось, госпожа Цзинь скончалась при родах.              — Так и есть, — Цзинь Гуаншань обнял сына за плечи, прижал к своему боку. Он рад его видеть, и это взаимно. Жарко и больно от любви к сыну и от того, как тот любит его в ответ. Жарко и больно. Когда он отвечает, то смотрит только на Мэн Ши: на её строгое лицо, светлое, нежное. Она прекрасна в этой беседке посреди цветов и сладкого запаха. Она прекрасна в своём нежно-голубом ханьфу. Прекрасна, когда склоняется в поклоне, и рукав одежд слегка натягивается, оголяя запястье. Цзинь Гуаншаню хочется впиться в него губами и зубами, он хочет её прямо сейчас, и ему вновь становится больно. Он отвечает, смотря Мэн Ши в глаза, видя только её: — Дети бывают так упрямы…              Вэнь Жохань усмехнулся. Позади него стояли двое детей: старшая дочка Вэнь Сюй, девяти лет, и младший Вэнь Чао. Вэнь Сюй и Цзинь Цзысюань молча переглянулись: они давно знакомы, и глаза их блестели от радости встречи. Сказанные Вэнь Жоханем слова ранят только взрослых — дети слишком увлечены друг другом. Им натерпится поприветствовать друг друга и рассказать всё-всё, что происходило за то время, пока они были в разлуке.              Вэнь Сюй держалась спокойно. Она сильно отличалась от отца: добротой и открытым сердцем пошла в мать. Возможно, именно поэтому отец её особо не баловал своим вниманием (и для неё это к лучшему). Весь заклинательский мир удивлялся, как от такого паршивого шакала родилась настоящая волчица. Пока что волчонок. Миловидный, черноглазый, сдержанный. Зато Вэнь Чао — любимец отца — походил на маленькую копию Вэнь Жоханя. Пройдёт с десяток лет, и он станет так же невыносим, как глава Вэнь.              Оставив детей с Мэн Ши и Сюй Юйтун, Вэнь Жохань и Цзинь Гуаншань двинулись в Башню Золотого Карпа. Незапланированный визит старого друга несколько сбил планы на вечер, однако не было ничего сильно критичного в том, что он позволит себе немного отдохнуть и развеяться. К тому же, А-Сюань и Вэнь Сюй обожали друг друга: их взаимодействие было весьма полезно, и уже не раз (пока что только в шутливой форме) поднимался вопрос о том, что им хорошо бы объединиться кланами и поженить А-Сюаня со старшей дочерью Вэнь Жоханя. Это было бы выгодно, к тому же, клан Вэнь всегда был в числе первых, кто поддерживал клан Цзинь.              — Эта женщина, — Вэнь Жохань прекрасно знал, как зовут Мэн Ши, но никогда не произносил вслух её имени. Она его раздражала. Вызывала в нём ненависть и ревность. Гнев и желание подчинить. — Пригласи её вечером прислуживать нам на ужине.              Мягко переговаривались белые камушками, которыми были выложены пешеходные дорожки. Дул мягкий ветерок, ласкал концы волос, путался в широких рукавах, полоскал полы ханьфу при ходьбе. Башня Золотого Карпа становилась всё больше, ближе, а мысли Цзинь Гуаншаня лишь отдалялись от реальности. Он не позволял Мэн Ши оставаться наедине с Вэнь Жоханем. Никогда. Друг мог просить внимания его наложницы всякий раз, но всякий раз был вынужден получить отказ.              — Она занята детьми.              Мэн Ши — его женщина. Цзинь Гуаншань не собирался ею делиться ни с кем. К тому же, дело вовсе не в том, что Вэнь Жохань очарован Мэн Ши — ему, скорее, интересно, почему Цзинь Гуаншань так её оберегает. Что в этой женщине такого, что после встречи с ней друг стал всё реже посещать Весенние дома (а ведь когда-то это было их любимым развлечением), почему не женится во второй раз? Почему не наберёт гарем? Раньше не набирал, поскольку в том не было нужды: гарем заменяли Дома любви, но теперь… Почему? Почему? Почему?..              Цзинь Гуаншань и сам не знал, почему. Но каждую ночь он желал проводить лишь с Мэн Ши.              Вэнь Жохань долго молчал, и Цзинь Гуаншань посчитал, что этот разговор, наконец, окончен. Потому, когда друг задал прямой и неудобный вопрос, он растерялся и не сразу нашёлся с ответом.              — Уж не влюбился ли ты в эту шлюху?              Мэн Ши не была шлюхой.              Цзинь Гуаншань хмыкнул:       — Ещё чего.              ༺🌸༻              Над чашкой с чаем курился ароматный пар. Его завитки поднимались вверх, растворялись в воздухе, остывая. В большой игровой комнате стоял громкий детский смех: радостные из-за отмены вечерних занятий А-Яо и А-Сюань валялись на толстом тёплом ковре в окружении игрушек. Вэнь Чао сидел рядом: как обычно хмурый, как обычно, отстранённый. Вэнь Сюй, склонившись, щекотала А-Сюаня, и тот хохотал ей в лицо, прося ещё и ещё. Волосы её, свесившись, слегка касались покрасневшего от смеха лица А-Сюаня, на лице широкая улыбка.              А-Яо сидел рядом, осторожно наблюдая за веселящимся братом. Он не любил, когда его щекочут, и не понимал, почему А-Сюаню так нравилось это уязвимое ощущение, заставляющее кривляться, дёргаться и задыхаться от смеха. Почему ему нравилось именно щекотка Сюй-цзе, но его гэгэ никогда не просил? В руках А-Яо перебирал мешочек с бусинами: ему нравилось, как они, тяжёлые, перекатывались и постукивали друг о друга боками, как проминался шёлк, как ткань холодила пальцы… Он посматривал на дальний конец игрового зала, где мама сидела вместе с А-Тун. Они пили чай и о чём-то говорили. Мама выглядела строгой и недовольной: такой, какой бывала редко.              Мэн Яо вновь посмотрел на брата: Сюй-цзе смилостивилась и прекратила щекотку, сидела, рассматривая довольное лицо А-Сюаня. Поймав на себе взгляд А-Яо, ласково улыбнулась ему, и Мэн Яо улыбнулся ей в ответ. Вэнь Чао смотрел на них хмуро. Его бесило, что сестра так много внимания уделяла этому мальчишке, совсем забыв о нём. Вэнь Чао бросил взгляд на Мэн Яо: тот смотрел на своего брата с улыбкой. Этого дурака никогда ничего не расстраивало и не обижало. Отец часто говорил о нём, как о сыне шлюхи. И Вэнь Чао лишь поджидал подходящий момент, когда сможет сказать эти слова вслух: когда они будут наиболее обжигающе-обидными и неприятными.              Вэнь Чао бесило, что все улыбаются: все довольные, расслабленные, радостные. Ему не нравилась Башня Золотого Карпа, бесил Мэн Яо и Цзинь Цзысюань, раздражало, что с ними сестра ласковее и милее, чем с родным братом. Запах пионов свербил в носу. Отец всегда говорил, что Цзысюань растёт слишком послушным матери, в то время как настоящий мальчик должен больше общаться с отцом. Сынам — отцы, дочерям — матери. Поэтому Вэнь Чао редко виделся с мамой и очень завидовал цзецзе, которая проводила с мамой большую часть времени. В их резиденции были места, куда не ступали мужчины и места, куда не ступали женщины. И ему было очень интересно, что же такого интересного было в части, закрытой от мужчин.              Мэн Яо перебирал в руках свой расшитый бисером мешочек, и Вэнь Чао раздражал сам звук: перекатывающиеся бусины. Он смотрел на маленькие пальцы, теряющиеся в синем шёлке, на тонкие ленточки, поблёскивающие в лучах солнца, падающих из окна за спиной. Его бесило чувствовать себя лишним и ненужным, когда на самом деле он — солнечный центр. Никто никогда не пренебрегает его вниманием. Взрослые ловили каждую его прихоть, отец купал в ласке и баловал, так почему здесь, в этом огромном богатом зале, всем абсолютно плевать на него?.. Почему он стал таким неважным, потерял всё внимание?              Мэн Яо плавно опустился на пол: прямо в солнечный свет: тёплый и слепящий. Прикрыл глаза, ощущая под боком Сюань-гэ: его быстрое дыхание после щекотки, его волосы, его запах. Ладонь, держащая мешочек, разжалась, и кто-то резко выхватил игрушку, царапнув ногтями кожу. Мэн Яо тут же резко поднялся.              — Моя госпожа, — шепнула взволнованная А-Тун, наблюдающая за детьми. Она сжала в руках тяжело дающуюся детскую книгу и неотрывно смотрела, как А-Яо растерянно повернул голову к Вэнь Чао — этому мерзкому непослушному ребёнку.              — Пусть разбираются сами, — ответила Мэн Ши.              — А ну верни, — донёсся до девушек строгий голос А-Сюаня.              Вэнь Чао что-то сказал: шёпотом или совсем тихо — слов не разобрать, но по реакции Вэнь Сюй было ясно, что сказал он нечто крайне неприличное, потому как старшая сестра встала и потянула Вэнь Чао за ухо наверх. Её голос звучал грозно, по-матерински воспитательно:       — Не смей так говорить никогда, услышал меня?              — Отпусти! — закричал Вэнь Чао, извиваясь всем телом, пытаясь вырваться из крепкого захвата.              — Извинись перед Яо-гэ сейчас же, — велела Вэнь Сюй. — Мы — наследники великого клана, наши уста не должны покидать такие мерзости, матушка велит быть воспитанными и благочестивыми.              — Тебе велит — ты и будь, — Вэнь Чао резко взмахнул рукой, случайно задев Вэнь Сюй по лицу. Та от неожиданности вскрикнула и отпустила брата. Тот отошёл от неё на несколько шагов, маленький шакалёнок, обозлившийся на волчонка. Обнял себя руками, сжал губы, свёл брови. Лицо его полыхало от стыда и гнева, но двигаться он не смел: смотрел, как вокруг цзецзе крутятся другие мальчишки, трогают её лицо, заглядывают ей в глаза, спрашивают, не больно ли. Вэнь Сюй стала солнечным центром, и Вэнь Чао мерк в её тени, сгорая от ненависти, сжимая в ладони шёлковый мешочек с бусинами: красивый и приятный на ощупь.              К Вэнь Чао подошёл Цзинь Цзысюань. Протянул руку:       — Верни сейчас же. Ты в гостях и смеешь обижать сына главы?              — Сына шлюхи, — выплюнул Вэнь Чао, бросил с досадой мешочек на пол. Тот раскрылся, и яшмовые бусины поскакали по ковру — бесшумно, красиво поблёскивая на солнце.              Цзинь Цзысюань замахнулся, но Мэн Яо повис у него на руке, зашептал испуганно: «Гэгэ, гэгэ, не надо, не трогай, пожалуйста». Посмотрел в сторону мамы и А-Тун: те всё сидели, но с мест не встали. Стало стыдно, жар лизнул от макушки до копчика. Цзинь Цзысюань с трудом отвёл взгляд от Вэнь Чао. Он опустился на колени, тщательно осматривая ковёр, но бусины словно растворились среди узоров. Вэнь Сюй, вытирая застилающие глаза слёзы, присоединилась к поискам. Её пальцы скользили по ворсу, выуживая бусины одну за другой.              — Вот, — она протянула Мэн Яо крошечную бирюзовую бусину, и тот бережно принял её.              — Спасибо, Сюй-цзе.              — Прости, А-Яо. Мне очень, очень жаль.              Мэн Яо неловко обнял её:       — Ты хорошая. Матушка говорит, что человек должен сам отвечать за свои поступки.              Вэнь Сюй всхлипнула и вскочила на ноги. Она подбежала к Мэн Ши и А-Тун, поклонилась и попросила увести их с братом в предназначенные дли них покои. А-Тун кивнула, подозвала Вэнь Чао («Молодой господин Вэнь, прошу вас»), и втроём они удалились: найти нянечек, которые присмотрят за наследниками Вэнь. Семья Цзинь осталась втроём. Цзинь Цзысюань тяжело дышал, сжимая в кулаке последнюю подобранную бусину.              — Сюань-гэ… — тихо позвал А-Яо, касаясь его плеча. — Кто такие «шлюхи»? — шёпотом спросил он, надеясь, что мама их не услышит.              — Я не знаю, — растерянно ответил Цзинь Цзысюань.              Их испугало не столько слово, сколько реакция старшей Вэнь Сюй на него: если она так разозлилась на брата, стало быть, это что-то очень скверное.              Наконец, наполнив мешочек бусинами, мальчики встали и подошли к Мэн Ши. Та ждала их: выпила остатки чая и смотрела, как два волчонка бредут к ней, словно провинившиеся зверята. От её взгляда защипало глаза, и Мэн Яо бросился в материнские объятия, не сдерживая слёз. Он рыдал тихо и осторожно, и Мэн Ши ласково гладила его по волосам и плечам, втайне пообещав себе сделать всё, что в её силах, чтобы Вэнь Чао больше не приближался к её детям.              — Ты слишком добрый, А-Яо, — тихо сказала Мэн Ши, вздохнув. — Твой брат не может всегда решать за тебя все проблемы, нужно научиться стоять за себя самостоятельно. Сегодня Вэнь Чао отобрал твою любимую игрушку, завтра это может быть кто-то другой, отнимающий что-то гораздо более ценное. Нельзя проявлять доброту к тем, кто плохо к тебе обращается.              — А к кому можно? — спросил стоящий рядом А-Сюань, гладящий брата по плечу следом за материнскими руками.              — К тем, кто добр к тебе в ответ. И к тем, кто ещё пока не успел совершить никакое зло, — ответила Мэн Ши. — Доброта — дорогое благо, и тратить его нужно с умом. Некоторые этого блага недостойны.              Мэн Яо, сглотнув судороги после плача, вздохнул. Вытер глаза и отстранился от матушки. Кивнул и сказал:       — Тогда… я постараюсь быть такой же храброй, как ты. Чтобы мы с Сюань-гэ, когда вырастем, смогли бы тебя защитить.                     Вечером Мэн Ши с А-Тун укладывали мальчиков спать. Мэн Ши поцеловала каждого в лоб и присела на мягкую большую подушку меж их кроватей, чтобы немного почитать: вместе они прочли уже много книг, и ей нравилось это спокойное время перед сном, когда она была со своими сыновьями и А-Тун наедине. В покоях, где не нужно было следить за каждым шагом и движением, где за ними никто не следил и ничего не докладывал главе Цзинь.              Но тем вечером, едва Мэн Ши настроилась на чтение, Мэн Яо робко спросил:       — Мама… а кто такие шлюхи?              Мэн Ши замерла. А-Тун, сидящая на такой же большой подушке напротив Мэн Ши, неловко прикрыла рот рукой. Пальцы сжали книгу, хрустнула бумага. Как много можно рассказать детям и стоит ли рассказывать? Быть может, следует перенести этот разговор на несколько лет? Отложить, а там, глядишь, он забудется. Мальчики подрастут, и для того, чтобы узнать значение новых слов, им уже не понадобится мама.              …и тогда они узнают от кого-то другого.              Да, это было бы проще и легче. Но вместе с тем это было бы совершенно нечестно по отношению к мальчикам. Конечно, ей не объяснить всей ёмкости этого слова, но какую-то долю значения, просто для понимания, вполне можно рассказать. Погладив А-Яо по голове, Мэн Ши решилась и ответила:       — Это… очень грубое слово, А-Яо.              Сын приподнялся на локте, смотря ей в лицо. В комнате горело несколько масляных ламп, и свет от их фитилей плавал по расписным стенам тёмными тенями.              — Но что оно значит?              Мэн Ши прикрыла глаза.              — Так называют женщин, которые спят в кровати с разными мужчинами за деньги.              — Но, — А-Сюань нахмурился. Мэн Ши открыла глаза, взглянула на него. Сын выглядел сбитым с толку: — Но ты не… ты же… только с папой засыпаешь, да? И папа не платит тебе за это… тогда почему Вэнь Чао так назвал тебя?              Сердце Мэн Ши сжалось. Она знала, что рано или поздно этот вопрос прозвучит, знала, что о её прошлом «добрые» люди обязательно расскажут сыновьям. Но, в конце концов, она не была шлюхой ни единого дня своей жизни. И уж точно не думала, что ей придётся говорить на такие темы с семилетними детьми.              — Вэнь Чао так назвал меня, потому что его отец думает обо мне плохо. Я уверена, Вэнь Чао и сам не знает значения этого слова, лишь повторил за господином Вэнь.              — А почему глава Вэнь думает о тебе плохо? — задал следующий вопрос Цзинь Цзысюань.              Это объяснить было сложнее, чем слово «шлюха» маленькому ребёнку.              — Потому что он сам плохой, — внезапно вступила в разговор А-Тун. — А у плохих людей не может быть хороших мыслей.              — М-м-м, — протянул А-Яо.              Он не совсем понимал, почему глава Вэнь плохой, и хотел бы задать этот вопрос, но чувстовал, что может огорчить матушку, поэтому промолчал. Повернулся на бок и посмотрел на Сюань-гэ: тот лежал, подложив под щёку ладонь и смотрел на него задумчиво и хмуро. А-Яо улыбнулся, и Сюань-гэ улыбнулся ему в ответ. Мама, наконец, начала читать книгу, тем самым дав понять, что любые разговоры на сегодня окончены.                     Тем же вечером Мэн Ши сидела возле медного зеркала. В голове смешались мысли: сюжет сказки, события длинного насыщенного дня, вопросы сыновей… А-Тун стояла позади неё, бережно расчёсывала длинные волосы Мэн Ши, гладила пряди, пахнущие сладковато-терпко, любовалась на свою госпожу в зеркало. На её строгое лицо, на треугольник кожи, виднеющийся в вырезе ханьфу, на тонкие пальцы, достающие из ушей драгоценные серьги… Так любоваться женщиной может только женщина: за внешностью видя душу и сердце, характер, мысли, стремления и цели. А-Тун восхищалась своей госпожой, и Мэн Ши платила ей за верность своей заботой, добротой и лаской. Во всём дворце они доверяли только друг другу и мальчикам.              Мэн Ши прикрыла глаза, наслаждаясь чуткими пальцами А-Тун и звуком гребня, скользящего по её прядям. Её одолевала зевота, и последние несколько минут мечущиеся мысли потихоньку осадком опадали на дно её мыслительного сосуда…              В дверь покоев тихонько, однако настойчиво постучали. Мэн Ши с ужасом прикрыла глаза: так стучалась только А-Шин. А, значит, господин вновь хотел видеть её.              — Чёртова тварь, — зло прошептала Мэн Ши, вставая с подушек и запахивая ханьфу на груди. — Всегда злой после общения с этим Вэнем.              — Моя госпожа, — прошептала А-Тун, вмиг погрустневшая.              Мэн Ши ласково поцеловала её в висок, сжала в ладонях прохладные пальцы.              — Всё нормально, мне не в первый раз. Спи спокойно, не нужно меня дожидаться. Разбуди мальчиков, если я не вернусь к утру.              А-Тун кивнула. Мэн Ши выскользнула из её рук, точно тень, и подошла к двери. На пороге действительно стояла А-Шин. Личная служанка Цзинь Гуаншаня поклонилась и сказала:       — Доброй ночи, госпожа. Мой господин хочет вас видеть.              Мэн Ши опустила вниз ладонь, и А-Шин тихонько сжала её пальцы один раз, тут же отступив на шаг. Это был их тайный знак: одно пожатие — господин в хорошем расположении духа, два пожатия — господин либо сильно пьян, либо в скверном настроении. Мэн Ши удивилась: обычно во время визитов главы Вэнь Цзинь Гуаншань так напивался, что не помнил себя от ярости. Вино делало его гневливым и жалким, но манило и влекло неизменно. (Мэн Ши полагала, что без вина компанию Вэнь Жоханя попросту невозможно выдержать дольше одного вдоха.)              Дверь позади Мэн Ши закрылась, оставляя её и А-Шин по одну сторону, а сыновей и А-Тун — по другую.                      Цзинь Гуаншань действительно оказался трезв и, к тому же, полностью одет, что случалось крайне редко: когда он звал Мэн Ши в постель, то уже сам лежал в ней, и в таким моменты на нём было надето в лучшем случае одно нижнее ханьфу.              Свет горел ярко, множество ламп освещали просторные спальные покои. Цзинь Гуаншань, увидев Мэн Ши, что-то быстро спрятал в складках ханьфу. Вот это уже было чем-то вполне привычным: Мэн Ши ни раз заставала главу Цзинь за распитием какой-то настойки, он вечно что-то подливал себе в вино или чай, как ему казалось, незаметно, а, может, он не особо и скрывал это, но Мэн Ши никогда не спрашивала, что это, и они оба делали вид, что ничего не происходит.              Осторожно ступая по мягкому ковру босыми ногами, Мэн Ши прошла несколько шагов и встала возле кровати. Она ничего не говорила — медленно потянулась руками к поясу, но Цзинь Гуаншань внезапно остановил её. Сжал свои руки поверх пальцев, мягко заставил разжаться.              — Я сам, — коротко сказал он.              От него несло проклятыми пионами. Мэн Ши затошнило уже от одного этого запаха, от того, с какими ощущениями этот запах ассоциировался, какие воспоминания вызывал. Но она продолжила стоять прямо, пока его руки неожиданно бережно развязывали пояс её ханьфу, пока легко оголяли плечи, оглаживая кожу подушечками пальцев. Цзинь Гуаншань склонился и поцеловал её в шею — мягко, но ощутимо. Провёл губами выше, оставил поцелуй на линии челюсти, сжал руками её открывшуюся грудь, накрыл полностью, слегка сжал — без боли и грубости.              Мэн Ши закрыла глаза. Он не хотела находиться в этих покоях. Не желала дышать ароматом цветов, ощущать на себе эти губы… она закрыла глаза и очутилась на поляне, полной горечавки. Маленькие белые цветы возвышались над сочной травой, покачивая своими тонкими стебельками от лёгкого свежего ветра…              …Цзинь Гуаншань спустился губами ниже, поцеловал её ключицы, подобные тонким веткам персика, припал ртом к розовому бутону, упругому, налившемуся. Дышал горячо и влажно, второй рукой прижимая Мэн Ши к себе за талию, пальцы его путались в болтающемся на сгибах её локтей ханьфу…              …Мэн Ши шла вперёд, дыша сладковато-горьким запахом. Так пахло её детство: то самое поле позади их дома. Не паханое, огромное, слишком засушливое, а потому не подходящее для посевов. Но она любила это поле, и с радостью смеялась, когда ей удавалось найти в траве мышиную норку или даже увидеть мышку, бегущую быстро и торопливо с веточкой во рту и прилипшими листиками колючек на пушистой серой спинке…              …он раздел её полностью, небрежно и легко отбросил ханьфу на подушки у кровати, но пояс так и остался поверженной змеёй лежать на полу. Уложил на кровать, полностью нагую, прекрасную, желанную, поцеловал в щёки, закрытые веки, уголки губ, подбородок. Одной рукой он опирался на постель, нависая сверху, второй ласкал её холмы и впадины, её мягкий плоский живот, впадинку пупка, рассыпанные по коже родинки…              …над головой пролетали птицы. Плясали в небе, кружились вокруг друг друга, о чём-то громко пели своими маленькими клювами. Это были весёлые песни. Светило тёплое солнце, и трава мягко гнулась под босыми ногами: влажная от росы, свежая. Цветы горечавки цеплялись за подол своими маленькими головками, не желая отпускать её, тёрлись о щиколотки, провожали касаниями…              …глава Цзинь всё ещё был полностью одет. Он упивался Мэн Ши, и едва нашёл в себе силы отстраниться и быстро, в спешке, скинуть с себя все дорогие тряпки, наручи, ремни, пряжки — всё это тяжёлое и звенящее, нарушающее музыку её дыхания. Он остался таким же нагим лишь для того, чтобы прижаться к ней кожа к коже, чтобы ощутить бёдрами её бёдра, а грудью её грудь. Чтобы тело стряхнуло с себя, вместе с одеждой, весь прошедший день, все мысли и тревоги — и они остались только вдвоём…              … Мэн Ши остановилась, подняла лицо к солнцу и глубоко вдохнула. Всё было так знакомо, так просто… и так далеко от тех пышных покоев, от тяжёлых взглядов, от чужих рук, которые хотели прикоснуться, завладеть, удержать. Здесь она была свободна. Воздух густой и вкусный, ласкал лёгкие изнутри, обнимал теплом, овевал всё тело, играя с нижними юбками простого лёгкого ханьфу…              …Цзинь Гуаншань целовал её так много и так сладко, как не целовал никогда. Он нежил губами каждый цунь светлого тела, мягкие тонкие волоски покорно прижимались под его касаниями, дышала грудь, билось сердце. Руки не могли оторваться от покорного тела, мягкого, гладкого, всепозволяющего. Цзинь Гуаншань осторожно перенёс вес дела на колени, опустился ниже, раздвинул руками женские бёдра…              …Мэн Ши опустилась на колени, погрузив пальцы в траву и цветы. Земля дышала под ней, живая и тёплая. Ветер шевелил волосы, будто стараясь утешить. Солнце сушило влагу, и не слепило глаза. Мэн Ши выдохнула и погрузилась глубже в море белых цветов. Они колыхались вокруг нее, словно волны, и с каждым шагом она чувствовала, как тяжесть покидает ее плечи…              …Цзинь Гуаншань зажмурился от того, что увидел. Он никогда с тех пор не смотрел на плоды своего гнева и ярости, лишь ощущал руками и янским корнем неровности и бугры. Но сегодня, при тёплом мягком свете ламп увидел то, что однажды натворил: как позволил себе в гневе залить это нежное место горячим маслом из лампы. Как брал потом, скользко и жарко, как она жмурилась, храбрясь, а из её глаз невольно текли слёзы от боли…              …впереди мелькнул темный силуэт — маленький, юркий. Мышка. Та самая, с веточкой в зубах и колючками на спинке. Мэн Ши засмеялась — тихо, по-детски радостно — и присела на корточки, наблюдая, как зверек суетится, прячет свою добычу в норку под корнями старого куста. «Ты тоже прячешься?» — прошептала она. Мышка на мгновение замерла, будто услышав ее, затем стремительно юркнула в темноту. Мэн Ши улыбнулась…              …меж ног одни рубцы. Гладкие, блестящие. Где-то розовые, где-то белые, где-то бурые. Стянутая кожа, изуродованная, голая. На ней не росли волосы, не осталось рельефа иного, кроме уродливых впадин и неровных узоров. Как он мог так поступить с ней? Она никогда не простит его. Никогда не будет мила с ним, никогда не улыбнётся ему так же нежно, как улыбалась его сыну или этому щенку А-Яо. Он ненавидел его, потому что этому ребёнку доставалось всё то, чего он был лишён: её любви, внимания, разговоров, заботы, ласки…              Мэн Ши лежала на спине, вдыхая полной грудью свежий воздух, напоенный ароматом горечавки. Солнце еще ласкало её лицо теплыми лучами, но постепенно, почти незаметно, на горизонте начали собираться легкие, перистые облака. Они были похожи на размытые мазки кисти — нежные, полупрозрачные, но с каждым шагом их становилось больше, и они так быстро летели по небу, так быстро меняли свои формы…              …Цзинь Гуаншань прижался щекой ко внутренней стороне её бедра. Нежно поцеловал складочку, почти не тронутую ожогом, опалил кожу слезами. Глубоко вдохнул. Он так сожалел обо всём. О каждой прожитой им минуте, когда смел причинять ей боль. Он мог бы обменять каждую минуту на год своей жизни, лишь бы явиться в Весенний дворец и просто увезти её с собой в красивой повозке с резными золотыми пионами. Он бы оберегал и ласкал её, и однажды, рано или поздно, она бы сама пришла к нему в покои…              …небо медленно теряло свою голубизну, становясь бледным, затем сероватым. Облака сгущались, тяжелели, и вскоре уже вся поляна оказалась под их мягким, серебристым покрывалом. Первые капли упали тихо — одна коснулась щеки Мэн Ши, другая затерялась в траве. Дождь начался неспешно, словно не решаясь нарушить её покой. Капли стекали по листьям горечавки, оставляя на них сверкающие следы, падали на кожу — тёплые, солёные. Мэн Ши подняла лицо вверх, позволив дождю омыть его. Здесь она не искала укрытия. Здесь ей не от кого было прятаться.              …Цзинь Гуаншань согнулся, нежно огладил изуродованную кожу, поцеловал каждый изгиб и вмятину, осторожно положил большие пальцы на смятые лепестки и раздвинул их. Бутон остался нетронутым, к счастью, лепестки приняли весь масляный жар на себя. Нежный и розовый цветок раскрылся от его касаний, меж маленьких чашелистиков блестела влага. Впервые. Впервые Цзинь Гуаншань видел, что это тело откликалось на его нежность, ласку и касания. Сегодня он не делал ей больно, сегодня он ласкал её и нежил, как никогда. Неужели этого хотело тело? Неужели он не мог этого дать раньше и получить удовольствие вместе с ней?..              …в мерцающем сереющем небе грянул гром…              …глава Цзинь прижался ртом к влажному горячему бутону. Впервые в своей жизни он ласкал женщину так — никогда прежде не опускался до унижения, но сейчас, меж бёдер Мэн Ши, он не ощущал себя униженным — он наслаждался её вкусом и запахом, тем, как дрогнул её живот, как приподнялся копчик, ища касаний его языка. Как тихо и сладко она выдохнула…              … гром далёкий, глубокий, как отголосок чего-то древнего, как вздох богов. Он прокатился по полю, отозвавшись в груди легкой дрожью, но не страхом — скорее, трепетом перед чем-то величественным. Ветер поднялся внезапно, но он не был резким, не рвал одежду и не гнал перед собой пыль. Это был сильный, но ласковый порыв, который лишь трепал её рассыпанные по земле волосы и заставлял траву и цветы кланяться в едином танце.              …он делал всё по наитию, и влаги меж чашелистиков становилось всё больше. Языком Цзинь Гуаншань нырнул в самое тёплое и нежное, собрал всё, вернулся к бутону, целуя его, теша то кончиком языка, то плашмя, вправо-влево, вверх и вниз, по кругу и узорами. Бёдра её напряглись, он ощущал их своими широкими плечами, продолжая лелеять это тело, одной рукой оглаживая живот и грудь, второй волнистые лепестки…              … молнии рассекали небо — не ослепительные вспышки, а длинные, извилистые нити света, будто кто-то собирал в небе ожерелье из битых острых бусин. Они не пугали. Они завораживали. Мэн Ши лежала посреди поля, мокрая до нитки, но ей было хорошо. Гроза обнимала её, окутывала шумом дождя, рокотом грома, шепотом ветра. Здесь, в этой стихии, она чувствовала себя защищённой…              …Цзинь Гуаншань не знал, как долго он нежил бутон Мэн Ши. Он потерялся в удовольствии целовать её, гладить, трогать, лелеять, ласкать, бережно сжимать и ощущать, как откликается её тело. Как оно мягко, как податливо тянется за ним, как прерывисто она дышит, как крепче бёдрами обнимает бока и плечи, как интенсивно и непривычно ощущается на языке и губах пульсация её цветка — быстрая, ритмичная, сжимающая чашелистики, сочащиеся влагой…              … раскаты грома становились всё глуше. Молнии, ещё недавно рвущие небо ослепительными прожилками, теперь лишь изредка подсвечивали толщу туч блёклыми всполохами где-то вдали. Дождь стихал, его частые тяжёлые капли редели, превращаясь в лёгкую морось…              …Мэн Ши тяжело дышала. Цзинь Гуаншань чувствовал, как постепенно расслаблялось её тело, обмякало сливочным маслом, растекалось шёлком… как восхитительна она дышит в удовольствии, как остры персиковые бутоны на её груди, ещё упругие, розовато-коричневые. Как белы её бёдра, и как её шрам совсем не отталкивал его, не вызывал отвращения… Всё её тело в шрамах: круглых и рваных, тонкий и широких, гладких, бугристых, белых, розовых… все их нанёс он, и о каждом жалел. Каждый огладил губами заботливо, тронул подушечками пальцев, жалея, что не в силах заживить…              … Мэн Ши лежала неподвижно, наблюдая, как последние капли стекают с кончиков ее промокших ресниц. Воздух был насыщен влагой и свежестью, пахнул омытой землей и травой. Горечавка вокруг, пригнутая ветром и дождем, потихоньку выпрямляла свои стебли, поднимая белые головки. Тучи начали расходиться. Сперва тонкий луч солнца пробился сквозь разрыв в облаках, затем еще один, и вот уже всё небо медленно светлело, обнажая чистую, промытую лазурь.              …Цзинь Гуаншань впервые не думал о себе. О своём ноющем янском корне меж ног, о том, как было бы туго и влажно сейчас внутри А-Ши… Он не желал думать о себе, ему было достаточно, что она впервые за много лет откликнулась на его касания. Он подарил её телу ласку, и тело отозвалось.              … ветер утих, превратившись в едва уловимые ласковые порывы, которые сушили мокрые одежды Мэн Ши, играли с её распущенными волосами. Где-то высоко в небе снова послышалось щебетание птиц — они возвращались, будто зная, что буря миновала…              …Глава Цзинь встал с постели. Обмакнул в тазу полотенце, обтёр им Мэн Ши — по-прежнему бережно и ласково, точно приручённый волчицей шакал. Сполоснул руки, потушил все лампы в покоях и, нагой, со всё ещё молящим о внимании янским корнем, вернулся в постель. Лёг рядом с Мэн Ши, обнял её, прижался, поцеловал в шею, в плечо. Накрыл их одеялом и, обнимая своё сокровище, медленно провалился в сон…              …гроза прошла. Воздух дрожал от свежести, дышала земля. Мэн Ши нехотя села, полностью сухая и пахнущая горечавками. Ещё раз взглянула на светлеющее небо и с сожаление поняла, что пора возвращаться.