Только не забывай моё имя, пожалуйста

Ещё три месяца спустя.

Когда она видела его в последний раз? Бесконечно давно и в то же время совсем недавно. В том коматозном сне, в который она мгновенно провалилась, как только на её лицо положили усыпляющую маску. После двадцати двух часов тяжёлых, изнуряющих, мучительных родов, когда она осталась совсем без сил, и акушеры, несмотря на её протесты, приняли решение об экстренном кесаревом сечении и спешно повезли её из родильной палаты в операционную. Долго куда-то проваливаясь, она оказалась посреди кромешной темноты, пустоты и пронизывающего холода, а потом вдруг увидела его. Северуса. Он стоял один и как будто уже давно ждал её, а когда наконец увидел, улыбнулся так, что все эти долгие часы невыносимой боли отступили на второй план и забылись. Такой родной. Гермиона поспешила к нему. Как только она приблизилась, Северус, продолжая улыбаться, взял её руки в свои и, нежно согрев их дыханием, коснулся губами обеих ладоней поочерёдно, а затем мягко приложил их к своему лицу. Лицо у него было таким же ледяным, как и руки. — Я люблю тебя… — отчаянно зашептала девушка, улыбаясь, но чувствуя, как по щекам у неё текут горячие слёзы. Он снова тепло улыбнулся и покачал головой. — Мне пора, — тихо сказал он, отпуская её руки и медленно шагая назад. Нет. Не так быстро. Она так не хотела отпускать его. Гермиона шагнула в его сторону, она хотела снова прикоснуться к нему. Ещё раз. Но Северус снова покачал головой, останавливая её. А затем развернулся и пошёл во тьму, медленно в ней растворяясь. Немного постояв на месте в нерешительности, Гермиона тоже развернулась и побежала в противоположном направлении. На свет. На крик своей только что родившейся дочери. Порыв пришедшей с моря вечерней прохлады, ворвавшийся через приоткрытое окно, пробудил Гермиону, глубоко погружённую в свои мысли. Зябко поёжившись, девушка тряхнула головой, чтобы избавиться от остатков тяжёлых воспоминаний, а затем встала с кресла и закрыла окно поплотнее. Снаружи начиналась буря, но в доме было тепло, тихо и уютно. Отойдя от окна, Гермиона снова вернулась к детской кроватке и нежно посмотрела на мирно спящую дочь. Она просто не могла в это поверить: уже второй вечер подряд двухмесячная малышка сладко и беспробудно спала в своей кроватке. Не сводила её с ума своим криком до глубокой ночи, а спала. По-настоящему. Понятия не имея, чем заслужила такую милость со стороны маленького человека, мать боялась даже дышать, только бы ничего не испортить. Но сердце радостно сжималось от мысли: неужели? Неужели ад закончился и теперь потечёт спокойная семейная жизнь? Сначала Гермиона думала, что всё наладится, когда она родит. Беременность стала для неё непростым испытанием и самым тяжёлым и мучительным периодом в жизни. Начавшийся на первых неделях чудовищный токсикоз, который у всех женщин проходил во втором триместре, у неё продлился едва ли не до самых родов. Её тошнило от апельсинового сока, который Рон сам выжимал ей по утрам. Её тошнило от ароматных пирогов, которые заботливо приносила Молли. Её тошнило от острой китайской еды, которую ей постоянно хотелось есть. Казалось, всё внутри неё сопротивлялось этой новой жизни. Но на самом деле это организм снова включил защитную функцию. Разрыв с Северусом вырвал из сердца то, что вросло в него корнями. Наживую. И огромная рана зияла, болела и кровоточила. Её же тело пыталось заглушить эту боль, как могло. Делало всё, чтобы она не могла даже думать об этом. Запрятало так глубоко, что оно почти не тревожило. Вызванные сошедшими с ума гормонами эмоциональные скачки, из-за которых она то и дело злилась и рыдала, вывернули наизнанку её нервы, а заодно и нервы всех окружающих. Она то спала целыми днями, потому что её невыносимо клонило в сон, то неделями мучалась от бессонницы. Она чувствовала себя ужасной, усталой, некрасивой и никому не нужной. Несмотря на всю обрушившуюся на неё заботу и внимание друзей, Рона и всего семейства Уизли, каждый день она чувствовала себя так одиноко, что хотелось выть волком. Казалось, что может быть хуже? Но с окончанием беременности просвет не появился. После рождения дочери Гермиона, измождённая и опустошённая, погрузилась в такую пучину послеродовой депрессии, что вместо дома оказалась в Мунго. Равнодушная и безразличная абсолютно ко всему, она не проявляла никакого интереса к дочери и не желала даже взглянуть на неё. Она не чувствовала с ней никакой связи, не кормила её грудью, не качала на руках, не целовала и, разумеется, не возражала, когда Рон забрал малышку домой, а вместе с ней взял на себя все хлопоты. Бедняге пришлось просить о внеплановом отпуске на работе и поселиться в коттедже Ракушка вместе с Биллом и Флёр, которые тоже несколько месяцев назад стали родителями. Охотно и с благодарностью принимая помощь родных, Рон целиком погрузился в отцовство и учился всему: кормить, купать, пеленать, укачивать, вскакивать по ночам и держать себя в руках, пытаясь выяснить причину детского крика. При всём этом Рон почти каждый день навещал пытающуюся прийти в себя Гермиону в Мунго, терпеливо рассказывая ей об их чудесной малышке. Это принесло свои результаты — через пару недель Гермиона стала слушать его чуть заинтересованней, а через месяц сама попросилась домой. Они продолжали жить в доме на побережье. Каким-то чудом удалось восстановить грудное вскармливание. Вслед за Роном девушка постепенно погрузилась в материнство и теперь, глядя на спящую двухмесячную дочь, уже не могла представить своей жизни без неё. Стараясь не производить ни единого шороха, Гермиона осторожно вышла из комнаты и тихо прикрыла дверь. Это был первый вечер, когда она могла немного побыть в тишине после того, как уложила кроху спать. Увидев то, как Рон самоотверженно заботился о них с ребёнком, девушку охватывало щемящее чувство благодарности. Наверное, он всё-таки заслужил немного её теплоты и внимания. Все эти месяцы она, как он и попросил, просто позволяла ему быть рядом и принимала помощь. Ничего не обещая. Не давая никаких надежд. Но постепенно парень сам взял всё в свои руки и стал для неё почти незаменимым. Объявил для всех Эмили своей дочерью. Был готов и дальше оставаться рядом. Рон стоял у плиты, когда Гермиона вошла на кухню. Она не видела его лица, но на секунду показалось, что он слегка напрягся, как только услышал её шаги. Он стоял к ней спиной, уперев руки в столешницу, спина была напряжена, шея немного втянута в плечи. Девушка вошла и села за стол рядом с подготовленной для неё дымящейся кружкой горячего чая. Рон не проронил ни слова. Взяв кружку и сделав первый обжигающий глоток, Гермиона на секунду замерла, увидев два конверта, лежащих на столе совсем рядом с ней. На белоснежном первом было до боли знакомым, ровным и слегка заострённым почерком выведено одно слово: Гермионе. Взяв оба конверта в руки, девушка быстро оглядела их и поняла, что один был подписан Северусом, а второй — Минервой Макгонагалл. Сердце мучительно сжалось в холодных пальцах недоброго предчувствия. — Я получил эти письма два с половиной месяца назад, — хрипло подал голос Рон, не шевелясь и не меняя положения. — Но принял решение не показывать тебе, пока ты не будешь… готова. Я не мог, оставалась всего пара недель до твоих родов. Прости. Тяжело сглотнув, Гермиона схватила первый конверт и, торопливо разорвав его дрожащими руками, вытащила письмо. Оно действительно было от Северуса. Её глаза быстро побежали по безукоризненно ровным строчкам. Не будь сентиментальным дураком, Северус Снейп — сказала однажды ты мне, но, что поделать, иногда я представляю, как ты могла бы читать сказки про Кролика Питера нашей дочери. Прости, что этого никогда не будет. Подумать только, наворотив в своей жизни столько дерьма, я, похоже, впервые говорю это слово. Столько всевозможных слов в своё оправдание вместо одного простого «прости». Интересно даже, как сложилась бы моя жизнь, если бы я умел просить прощения. Мне много у кого стоило бы попросить прощения, но я всюду опоздал. Даже к тебе. Пишу всё это, когда для тебя оно уже не имеет никакого значения. Тем не менее, Гермиона. Прости, что не смог. Прости, что не нашёл сил бороться за нас. Прости, что позволил всему зайти так далеко, зная, что обречён. Прости, что за всё это время так и не нашёл слов и смелости, чтобы объяснить тебе всё. Потому что ты это заслуживаешь. Ты заслуживаешь того, чтобы бороться за тебя. Заслуживаешь того, чтобы жить для тебя. И видит бог, Гермиона, я отдал бы тебе всё, но у меня больше ничего нет. Только давние, старые счёты со смертью, по которым пришло время платить. Больше никаких отсрочек. Ещё столько всего я не смог и не успел сказать тебе, милая. Того, что уже не уместить на этом жалком клочке бумаги. Но есть кое-что важное. Я помню твои глаза, когда ты так ждала от меня этих слов. Помню твою ярость после того, как я так и не нашёл в себе сил их сказать. Помню своё бессилие и отчаяние, когда уходил из твоей квартиры той ночью. Я не мог, не имел права тебе сказать этого, зная, каким будет конец. И если у тебя хоть когда-то были сомнения в этом, знай: я люблю тебя. Я без ума, без памяти, без предела люблю тебя, Гермиона. И если там, по ту сторону мне будет дано прожить свою жизнь ещё раз, то эти полвека я буду ждать только одного: встречи с тобой. Легко пройду через все эти годы дерьма и боли ради этих нескольких месяцев. Я буду снова и снова выбирать тебя. Хоть тысячу раз. Вот так, милая. Я самый безнадёжный сентиментальный дурак, и ничего уже с этим не поделать. Надеюсь, когда-нибудь ты всё узнаешь и, может быть тогда, сможешь меня простить. Нахмурившись, она перечитала письмо ещё раз, а затем швырнула его на стол и схватила второй конверт. Дышать было тяжело, конверт Минервы из плотного пергамента отказывался открываться, Гермиона нервничала, чувствуя, как ледяные пальцы сжимают её сердце ещё сильнее. Наконец рывком разорвав злосчастную бумагу, Гермиона вынула листок второго письма, и, мгновение спустя, он раскрылся перед ней: Гермиона, мне не хотелось бы тревожить тебя накануне родов. Но я разрываюсь между желанием поберечь тебя и необходимостью сообщить тебе об этом, зная, какое значение для тебя имел этот человек. Вчера не стало Северуса… Строчки поплыли от мгновенно заполонивших глаза слёз, и она не могла разобрать больше ни слова, да и вряд ли смогла бы читать дальше. Письмо выскользнуло из руки, в горле застрял отчаянный крик, и Гермиона сама не заметила, как оказалась на полу, сжимаясь от разрывающей грудь боли. Нет, этого не может быть. Она не могла в это поверить и в то же время ни на секунду не сомневалась в том, что это правда. Но почему? Почему?? Как?? Вряд ли она вспомнит, как доползла до ванной. Не на шутку перепуганный Рон прибежал следом, пытался поднять её, пытался обнять, бесконечно что-то говорил, но тщётно. Потом зачем-то притащил и стал совать ей разбуженную и плачущую дочь, пытаясь, видимо, хотя бы так привлечь её внимание, но Гермиона только отмахивалась. Свернувшись на холодном кафеле ванной, она плакала и плакала. Как будто что-то изнутри вырвалось наружу впервые за все эти месяцы и она наконец-то смогла прочувствовать и выплакать эту боль. Ощутив, что тонкая ниточка их связи прервалась, и вместе с ним умерло что-то внутри неё. Навсегда. В ту ночь она не могла ни остановить слёзы, ни уснуть, ни оглушить себя таблетками или алкоголем — ведь она только что с таким трудом начала кормить грудью. За окном бушевал шторм, от сильного ветра что-то непрестанно стучало на чердаке. Рон крепко спал рядом, и это её ошеломляло. Как теперь можно спать? Как теперь можно жить? Гермиона бросилась прочь из дома, едва наступило утро. Спустя некоторое время эхо от её торопливых шагов уже раздавалось в пустынных коридорах Хогвартса. Замок замер и притаился в ожидании того, как через несколько недель, с наступлением нового учебного года, его снова заполнят сотни учеников. А пока он стоял пустой и тихий. В кабинет директора она влетела без приглашения и без предупреждения, но, тем не менее, беспрепятственно. Директор Макгонагалл, несмотря на ранний утренний час, уже сидела за своим рабочим столом. Гермиону переполняло, ей хотелось кричать. Но, оказавшись перед директором, она не смогла произнести ни слова — все они утонули в глухих рыданиях, которыми девушка разразилась, едва увидела испуганное лицо Макгонагалл, которая сразу поняла всё без слов. С полчаса обе женщины просто рыдали вместе, сидя рядом прямо на мягком ковре посреди кабинета. Время от времени обе произносили что-то нечленораздельное, но говорить не удавалось. — Как вы могли? — только и смогла выдавить из себя Гермиона сквозь слёзы. — Как вы все могли? Вы даже не дали мне попрощаться с ним… Немногим позже обе молча и с удручённым видом сидели в мягких креслах у чайного столика. Озадаченный странным видом двух женщин домовой эльф любезно приготовил чай с каплей успокаивающего зелья, который действительно помог чуть расслабиться. — Рон не позволил. Он никого не допускал к тебе и, видимо, спрятал письма, — спокойным и немного осипшим от слёз голосом наконец ответила на её вопрос директор, медленно размешивая сахар в чашке. — Он боялся за ребёнка. За тебя. Боялся, что ты родишь на его похоронах. Гермиона ничего не ответила, только медленно покачала головой. Она вдруг вспомнила, как из дома резко пропали письма и газеты. Перестали приходить друзья. Стало тихо и молчаливо. Рон действительно практически изолировал её, объясняя это тем, что ей нужно отдохнуть перед родами. Конечно, он не был виноват. Он делал как лучше. Она, наверное, поступила бы так же. Но Гермиона не могла простить им всем, это всё просто не умещалось в её голове... Мысль о том, что почти три месяца она жила, не зная, что его уже нет, обжигала болью внутри. Они с Минервой ещё долго разговаривали в тот день. Согревались горячим чаем и утешались обществом друг друга. Макгонагалл тоже было нелегко. Меньше чем за год потерять двух важнейших сотрудников школы. Гермиона не могла не заметить, как сильно она постарела за эти месяцы. Уход Северуса и на неё наложил свой отпечаток. Директор рассказала всё, что знала. Всё, что удалось вытянуть из мадам Помфри, всё, о чём успела догадаться сама, всё, о чём написал Северус в своём последнем письме. Чем дольше она говорила, тем больший ужас охватывал Гермиону. Пазл в голове неожиданно сложился, и это разбило её вдребезги. Нет, он не сошёл с ума. Она просто ничего не знала. Она совершенно, абсолютно ничего не знала… Как это вышло? Как она могла ничего не замечать? Охваченная собственными чувствами и обидами, она упустила самое важное. Шок и оглушающее чувство вины медленно накрывали Гермиону с такой силой, что внутри всё выло. Теперь же ничего не исправишь. Ощущение необратимости сковывало разум, сводило с ума. Она уже никогда не сможет ничего исправить. Изменить. Помочь ему. Его больше нет, а она ничего не знала. — Почему он скрывал? Ведь я смогла бы помочь. Мы смогли бы... — прошептала Гермиона, когда они с Макгонагалл, выйдя из замка на свежий воздух, задумчиво стояли у чёрного надгробного камня. — В письме он объяснил, что уже было поздно. Но, зная Северуса много лет, я уверена: он ни за что в жизни не пришёл бы за помощью. Либо сам, либо никак. Такой уж он человек. Невыносимый гордец, безумец. Всё внутри неё кипело негодованием. Будь он в тот момент рядом, она бы кричала и била его по щекам. Как он мог? Но Гермиона только сокрушённо покачала головой, утирая ладонью вновь прокатившиеся по щекам слёзы.