Блок питания.

      «Если любишь, нужно отпустить.» — помнит слова матери Николай, и он смог отпустить ее. Но со знакомством с новым другом он не уверен, что сможет отпустить так же. Гоголь уже терял много людей, которые искренне жили счастьем и будущем. Они были радостными и купались в солнечных лучах, заражали счастьем Николая, а потом уходили. Но его новый друг — Сигма, не такой, он не тот, кто сам найдет себя в этом мире, а значит, и не тот, кто сможет уйти сам. Это шанс. Шанс схватиться и не отпускать.       Сигма, в детских глазах Николая, был самым настоящим солнцем. А во всем виновата его улыбка, она была не такая, как у других. Но для остальных, он помнил, веселым солнцем был только он и только. С Сигмой… просто можно было по-другому.       — «…Я знаю» — тоскливо однажды говорит ему один из тех людей, — «Ты так веселишься, только потому что иначе сошел бы с ума.»       Гоголь не помнит, сколько плакал в тот день, но, наверное, это был последний раз. С тех пор он ни разу не вспоминал об этом, но пока он смотрит на умиротворенное во время перезагрузки лицо Сигмы, думает о том, что пока они все еще в лаборатории… может быть, отключить снабжение его сердца. И злится на себя ужасно, за такую мысль.       Он не может выкинуть из головы слова Сигмы, не может перестать над ними размышлять. Понимает, Сигма опасный, он действительно может взорвать это место, а может, даже половину города. Убить множество людей. И он не хочет, чтобы Сигма умер с мыслями о том, что виноват в этом. Он знает Сигму вдоль и поперек, знает — даже не имея настоящей «души», он сможет думать о других.       — Николай.       Его зовет голос, полный равнодушия. Они чужие, словно потеряли прошлое тепло между друг другом.       — Я…       — А что чувствуешь ты? Что ты чувствуешь, в то время как мои чувства пропадают?       ...Сигма не забыл. Просто перестал чувствовать… Точно! Это на время! Николаю незачем переживать. Сигма помнит, раз говорит такие слова.       — Ты продолжаешь звать нас возлюбленными?       Жестокие, страшные до спазмов в животе слова. Он мгновенно понимает, на них он никогда не сможет ответить, даже когда перестанет так разбито таращиться в пустоту, пытаясь заставить свой мозг работать и найти ответ хотя бы в чем-то. Возможно, из чужих слов, из воспоминаний прошлого, из текста книг, из их времени, которое они провели вместе, но «их время», уже не имеет значения. Оттуда вырезали чувства.       Нет. Он не пытается дать логический ответ, он пытается слепить ложь, которая будет не только выглядеть правдиво для Сигмы, он пытается найти то, во что сам поверит: «Мы все еще возлюбленные». И осознание этого пробуждает слишком сильную реакцию.       — С-сигм… Сигма… Сигма, изв… я., — каждый раз пробуя сказать что-то действительно правильное, он дрожью глотает слова больным комом. Ведь никакие слова уже не будут правильными. Он не имеет права сказать хоть что-то.       Гоголь отчаивается, это видно по всему телу и лицу. Он не сможет вытерпеть больше боли. Кажется, ему тоже нужна операция, сократить или удалить некоторые неконтролируемые эмоции. И будь он на месте Сигмы… Неужели с ним бы поступили так же?       — Я считаю, — отвечает на собственный вопрос Сигма и присаживается на больничной койке.       Его недавно холодная кожа, которую трогал Николай, снова обрела свое тепло, оно укрывает трепетными объятиями и всем видом показывает, насколько ценят. Для Николая это облегчение, для Сигмы — еще одна рана на сердце, которая не принесла своей пользы. А его счастливая улыбка кончиков бледных губ этому подтверждение.       Но и все же, Николай уже не сможет перестать испытывать те чувства, ведь, полностью осознав свои поступки, перестать презирать самого себя никто не сможет.       Это наказание, должно быть. Улыбка на насилие, объятья на жалкую попытку обмануть, теплый взгляд в чужие не очень-то глубокие глаза. Как оказалось, там нет ничего ценного, там звериный страх и отрицание себя. И не видят ничего, однако все же…       — Ведь я навсегда останусь на твоей стороне.