Возвращение в Парадиз

Ночью мама стонала от боли. Эрвин кинулся к ней, едва продрав глаза. Зацепился за ковёр в коридоре и растянулся на полу, попутно встретившись лицом с углом комода. Рассечённая бровь саднила. Однако Эрвина подобные мелочи не беспокоили. Он ворвался к маме и навис над кроватью. Лицо Луизы исказила гримаса боли, но уже через пару секунд страдальческие морщины разгладились. Она вернулась к привычной безмятежности спящего человека. Смит наклонился ещё ниже, вслушиваясь в дыхание. Посчитал до десяти. Без изменений. Эрвин покинул комнату и завис в коридоре, у двери. Тяжело опустился на пол и опёрся о стену. Конечно же, он страшился, что мама умрёт. С первого дня, как только узнал о её болезни. Однако больше смерти его пугала перспектива потерять маму, пока он будет где-то далеко, не с ней. Умирать — жутко. Умирать в одиночестве — жутко вдвойне. Последние пару дней маме нездоровилось. Запись к врачу лишь в среду — слишком он нынче занят. Эрвин из-за этого раздражался всё сильнее. Вторую ночь он плохо спал и боялся. Хотел поговорить с Леви. Но Леви с ним не разговаривал. В скудном списке доверенных контактов осталась Ханджи. Только она точно скатилась бы к банальной жалости, а жалости Эрвин не искал. Внизу на диване ворочался отец. Эрвин злился на него: сволочь, и бровью не повёл. Не будь здесь сына, Луиза проживала бы всякий новый этап болезни одна. Он опёрся лбом о колени и задремал. Проснулся уже утром от мягких прикосновений мамы. Луиза ласково потрепала сына за плечо и нараспев произнесла: — Проснись, мой мальчик. Эрвин открыл глаза. Грань между сном и явью пока не стала отчётливой, и он терялся в пространстве. Луиза провела по его спутанным волосам. Он подался навстречу прикосновению. — Ты не обязан спать перед моей дверью. Со мной ничего не случится. — Я не спал. Пришёл минут десять назад, — соврал. Луиза не поверила. Однако спорить не стала. Чтобы не думать о плохом, Эрвин сосредоточился на обычных вещах. Холодная вода. Полотенце. Запах отбеливателя. Упаковка обещала «луговые травы», но воняло максимум кустами вдоль оживлённого шоссе. Свежая футболка. Пальцы вместо расчёски. Незаправленная постель. Фильм из проката, который забыл у него Леви. Леви. Леви. Леви. Нет, лучше и не вспоминать. Однако весь мир сговорился против Эрвина. В том числе — мама. За завтраком беседа между ними не клеилась, и Луиза пыталась расшевелить Эрвина. — Ты и Леви не поедете сегодня к Сине? — бросила невзначай, уткнувшись в тарелку с омлетом. Эрвин покосился в окно, что выходило на глухую стену соседского дома. Вроде, она отделяла ванную комнату. Впервые Смит обрадовался данному факту: всего неделю назад он мечтал, дабы на том же месте расположились кухня или гостиная. Тогда каждое утро он и Леви могли приветствовать друг друга из-за стёкол. Фантазия идиота. — Нет, — коротко ответил Смит, не подняв взгляд. — Вы поругались? — проницательно заметила Луиза. Эрвин-десятилетка наверняка выложил бы всё матери. Однако он уже давно не ребёнок, поэтому не понимал, чего она добивалась. Смит неопределённо пожал плечами и наклонился к пульту от телевизора. Завтракать под новости он ненавидел, но сегодня в дикторе искал спасение. Пульт не реагировал. Эрвин потряс его и легонько ударил о стол, словно эта мера способствовала работе техники. Ударил раз. Ударил два — сильнее. На третьем пластик жалобно скрипнул. Ярость накатывала волнами. Луиза перегнулась через стол и положила ладонь на сжатую руку сына. Второй рукой перехватила злополучный пульт и потянула его на себя. Эрвин вздрогнул и ослабил хватку. Что это с ним? Обычно он не такой. Сейчас же совсем как… отец. От пришедшего на ум сравнения лицо младшего Смита скривилось в гримасе отвращения. — Леви хороший мальчик, — как ни в чём не бывало продолжила Луиза. Говорила размеренно и осторожно, взвешивала всякое слово. — Но иногда бывает резок. Думаю, это защитная реакция. Проницательная Луиза каким-то образом уловила корень всех бед. — И от кого он защищается? — сварливо откликнулся Смит. Впрочем, ответ очевиден: в последние дни Леви Аккерман защищался от него. — От всего мира, Эрвин, — слабо улыбнулась Луиза. — И я бы его в этом не винила: жизнь у мальчишки была не сахар. — Как и у всех нас. Эрвин откинулся на спинку стула и уставился в окно. Ощущал себя школьником, которого мама подталкивала к примирению с приятелем. Только проблемы со временем стали глобальнее. Если ребёнок-Эрвин спорил из-за машинки или вкладышей от жвачки, то нынешнего Эрвина волновали вещи куда серьёзнее. «Педик». Оскорбление, которое в конце концов использовал Леви, отложилось на подкорке. Эрвин слышал его в свой адрес не в первый раз и даже не во второй. Однако всё было иначе, когда его произносил Аккерман. Весомее, что ли? Будто с ним, Эрвином, и правда что-то не так. Будто он не такой как все, неправильный. Будто стать похожим на него — отвратительная идея. Луиза собрала грязные тарелки, попутно потрепав Эрвина по щеке, и поморщилась. Обычные движения давались ей сегодня с трудом. Луиза испытывала боль, но отвергала любую помощь. Упрямая женщина. Лучше бы она всё упорство направила на Джона Смита и вышвырнула его уже за дверь. Хотя и эту мысль Эрвин, конечно же, не озвучил. Иногда лучшее, что можно сделать — промолчать. — Ты же знаешь, Эрвин, люди по-разному справляются с посланными им испытаниями, — продолжила Луиза. — Мы должны проявлять понимание, ведь именно возможность сопереживать делает нас людьми. Тон её сделался назидательным. Любила же она порой речи толкать. Справедливости ради, эту особенность Эрвин в полной мере унаследовал именно от неё. Только ему нравилось выступать в роли наставника, а не покорного слушателя. — Людьми нас делают другие люди, — пробубнил он. Луиза разлила чай по кружкам. Смит вдохнул аромат и закашлялся. Эрвин готов поклясться, этот напиток точно из коллекции Леви. — Поговорим о том, что произошло… между вами? — не сдалась Луиза. — Ты опять сократила количество таблеток? — перевёл тему Эрвин. — В том жёлтом пузырьке они не уменьшаются. Знаю, тебя от них тошнит. Но врач же сказал — они нужны. Луиза и Эрвин уставились друг на друга. Один — один. — Я забываю, — уклончиво ответила родительница и покрутила злополучный пульт. Эрвин покачал головой. Отпил чай. Определённо, тот же, что ему как-то заваривал Леви. Леви… Имя растеклось внутри и камнем легло на сердце. Вспоминать о нём — невыносимо. Не вспоминать — ещё хуже. Удивительно, как порой нужно мало времени, чтобы впустить кого-то в жизнь. Эрвину понадобилось всего несколько недель. Смит не мог говорить с мамой обо всём, что произошло. Но он мог просто говорить и произносить это чёртово имя из четырёх букв. — Ты сказала, что жизнь у… — запнулся и тут же исправился, — Леви была не сахар. Ты что-то знаешь? Эрвин предпочёл бы подробности жизни младшего Аккермана слышать от него самого. Однако нынче он его игнорировал. И Эрвин ухватился за возможность приоткрыть плотную завесу, что скрывала прошлое Леви. Пусть и со сторонней помощью. Может, тогда бы он лучше понял мотивы Аккермана и его нелепый побег с Пика Гувера. На губах Луизы заиграла лёгкая улыбка. — Он рассказывал о себе до переезда к Кенни? — спросила мама, отодвинула кружку и деловито смахнула с рукава домашнего платья соринки. — Частично, — уклончиво ответил Эрвин. Леви не сообщил о себе почти ничего, только короткие обрывки былых событий. Сложить из них целую картину невозможно. — Я знаю совсем немного. Аккерманы — закрытая книга. Но всё же… Несколько лет назад Кенни напился и заснул на нашем крыльце. Твоего отца не было в городе. Я опасалась, кто-то из соседей доложит Джону и он надумает себе всякого. Ты же его знаешь, — Луиза тяжело вздохнула. Эрвин кивнул: надумать «всякого» в духе отца. — Кенни тогда только-только забрал Леви к себе, и я не хотела, чтобы бедный мальчик лицезрел его в таком состоянии. Поэтому затащила к нам в дом. Кенни внезапно разговорился. Не знаю, понял ли он вообще, что говорил со мной или просто болтал в пьяном бреду с голосами в голове. Он признался, что мама Леви — Кушель — за несколько недель до своей смерти умоляла Кенни забрать мальчика. Она чувствовала, что ей осталось недолго. А Кенни отказался. Предложил закинуть его в приют, и дело с концом. Ведь «из паршивца с такой наследственностью всё равно толку не выйдет». Леви скитался по приютам и приёмным семьям. Наверное, он бы так там и остался. Но через шесть лет Кенни забрал его. — Почему? Луиза пожала плечами: — Не знаю. Может, совесть замучила, если она у него, конечно, есть. Может, поддался импульсу. Это же Кенни: не все его поступки легко объяснить. Однако тогда, в пьяном бреду, он, казалось, искренне переживал. Мне было жаль Леви, и после того вечера я искала к нему подход. Он не сразу пошёл мне навстречу. Да что там… до сих пор идёт неохотно! Но знаешь, Эрвин, почему-то у меня сложилось впечатление, что он просто боится вновь оказаться брошенным. И поэтому отталкивает других раньше, чем они причинят ему боль. — Наши разногласия иного рода. Дело не в этом, — откликнулся Эрвин. — Возможно, ты прав, — легко согласилась Луиза. — А может, ошибаешься. Одно я знаю точно: ты не должен отказываться от дружбы из-за одной ссоры. Прояви терпение и сделай первый шаг. Знала бы мама, как близка их «дружба». Или знала? Эрвин склонил голову набок и испытующе взирал на неё. Он говорил маме, что у него был бойфренд. Но он никогда не превращал эту тему в официальное заявление. Сама мысль торжественно сообщить об этом, ему претила. Он таков, и всё. Принимай или уходи. В идеальном мире он просто влюблялся в кого-то, просто именовал его своим бойфрендом, и никто не удивлялся. Конец истории. И однажды чисто из упрямства он без всякой подготовки во время телефонного разговора с родительницей сообщил: «Я был вчера в кино со своим парнем…» Его речь тогда текла плавно, без запинок, хотя внутри всё сжалось в тревожном ожидании. На другом конце на какое-то время повисла тишина. — Кстати, вяжу тебе шарф к холодам, — наконец, сказала мама. — У вас в Марли зимы хуже наших. Твоему парню понравится мой шарф? Зелёный, например? Эрвин тогда выдохнул. Хотя, наверное, Луиза давно догадывалась: лет в десять он сообщил, что Агент Купер в «Твин Пикс» красивее Одри. Но сейчас Эрвин не знал, как Луиза расценивала его отношения с Леви. Наверное, потому что и сам не понимал, с какой стороны на них посмотреть. Ему нравился Леви. А Леви нравилось прятаться от попыток расставить все точки. — Сделать первый шаг можно лишь к тому, кто от тебя не убегает, — нахмурился Эрвин. — Так подожди, пока он остановится. *** В Парадизе снова невыносимая жара. Небо без единого облака казалось насмешкой над осенью. Ни намёка на опавшие листья и дожди, только расплавленный асфальт и тягучий зной. Когда показатели на термометре взмыли вверх, поездку в супермаркет Эрвин без малейшего сожаления отложил и заперся с вентилятором в комнате. Сел с книгой у окна и не прочитал ни строчки. Наблюдал за улицей как шпион в плохом детективе. До звания главного сталкера не хватало только бинокля и журнала с заметками о соседях. Естественно, Эрвин ждал Леви. И, конечно, он не объявился. Через дорогу мальчишки перекидывали мяч. Резина то и дело звонко билась об асфальт. Звук раздражал, однако Эрвин не пытался заглушить его музыкой: все песни мира нынче казались фальшивыми. Ближе к трём на дорожке остановился отец и вывалился из машины. В буквальном смысле — ноги едва его слушались. Эрвин неодобрительно покачал головой и напрягся: мама дремала, не хватало ещё, чтобы пьяное чудовище потревожило её покой. Однако Джон Смит надолго не задержался. Эрвин слышал, как он возился на кухне и несвязно ругался. Как он уронил то ли сковороду, то ли кастрюлю и брякнул бутылками. Его шаркающие тяжёлые шаги переместились в прихожую, и вскоре Джон Смит снова показался на улице. На этот раз хотя бы не сел за руль. Свернул за угол и скрылся в неизвестном направлении. Эрвин выдохнул. Джон пил всё больше и больше. Обычное дело рядом со Смитом: период затишья сменялся бурей. Джон доводил себя до состояния свиньи, затевал скандал, ломал что-нибудь в доме и внезапно успокаивался — на следующий день клялся больше никогда не пить и обещал исправиться. И так по кругу, уже много лет. Поэтому привычная Луиза нынче за Джона не переживала и терпеливо ждала, пока цикл запустится заново. Эрвин же отказывался воспринимать семейную динамику таковой. В Марли плохие воспоминания быстро выветрились, и он теперь никак не мог приноровиться к реальности. В пять Эрвин сдался. Убедился, что мама в порядке, переместился на кровать. Хотя бы несколько часов спокойного сна ему точно не помешали бы. Из спасительной темноты его вырвали крики и глухие удары с улицы. Смит перевернулся на другой бок и отмахнулся от них. Однако уже через секунду принял вертикальное положение: кричала мама. Вторил ей — отец. — Остановись! Хватит! — умоляла она. — Урод, сука, — выплюнул отец. — Отойди, Луиза! И снова удар. Эрвин кинулся к окну и потёр глаза. Джон Смит лупасил битой по его машине. Рядом суетилась Луиза. — Джон, пожалуйста. Она поднырнула под его руку в неподходящий момент: локоть Джона прилетел ей прямо в нос. Луиза завалилась на землю, и красная пелена упала перед глазами Эрвина. На этот раз он готов хорошенько наподдать Джону Смиту, и ничто его не остановило бы. Он ринулся в коридор, оттуда к лестнице, перепрыгивал через ступеньки. В сознании пульсировала единственная важная мысль: «Он ударил маму». Джон Смит редко поднимал руку на домочадцев. Нет, даже не так. Редко его действия могли бы оценить со стороны как серьёзный физический ущерб. Он иногда раздавал пощёчины, резко хватал оппонентов в лице жены и сына за руки или плечи, вяло толкался. И всё же этого маловато для звания домашнего «борца» года. Во время алкогольного угара Джона по дому чаще летали вещи: не сосчитать, сколько тостеров и телефонов он разбил, да и мелкие вмятины на холодильнике — все от его кулаков. Однако больше прочих «воспитательных мер» для домочадцев буйный мистер Смит предпочитал старое-доброе психологическое насилие. Он щедро сыпал угрозами в духе «если вы уйдёте, я сожгу этот дом к чертям», «если ты, Эрвин, не скажешь, где мама спрятала кошелёк, я придушу её во сне, а тебя сдам в приют», «если вы выключите телевизор, когда я врубил его на максимум, я вообще вынесу всю технику». Ни одно «если» так и не воплотилось в реальность, но Эрвин и Луиза привыкли жить в тревожном ожидании. Иногда Эрвин-школьник и вовсе ловил себя на странной мысли: может, лучше отец уже врезал бы ему? Он продемонстрировал бы синяк школьному психологу и взрослым как доказательство, насколько порой мрачна его жизнь. Жаловаться же без физических доказательств казалось как-то несерьёзно. По крайней мере, тот самый школьный психолог, к которому Эрвин всё-таки отважился однажды пойти, примерно это и сказал. — У всех проблемы с родителями в твоём возрасте, Эрвин, — устало протянула женщина и бросила скучающий взор на часы. Ученики в школе Эрвина захаживали к ней нечасто, и, наверное, она привыкла к мерному течению рабочего времени без раздражителей. — Посмотри на вашу ситуацию глазами своего отца. Он точно любит тебя. Просто устал. Отнесись к нему с пониманием. Уже многим позже Эрвин понял, что не все психологи хороши. Но тогда связка «психологическое давление — не такое уж и давление» отложилась в голове Эрвина на долгие годы. Сейчас он, вроде, боролся с подобными заблуждениями. И всё же перед тем, как вернуться в Парадиз, задумывался, как теперь ему, взрослому мужчине, реагировать на угрозы отца? Игнорировать их — сложно. Огрызаться в ответ — бесполезно. Первым бить… он же не монстр. Проявить чёртово понимание, о котором твердил горе-психолог? Ещё чего. Сомнения разрешились сами. Джон окончательно и бесповоротно переступил грань и завис на противоположной стороне — той, где окружающим дозволялось врезать ему в ответ, ведь того требовала справедливость. И Эрвин устремился к отцу не только, чтобы защитить маму. Но и чтобы отомстить за все те часы, дни, месяцы, когда он боялся, когда он прятался под кроватью, когда плакал, когда мечтал попасть в аварию и быстро умереть, лишь бы не возвращаться домой, когда таскал за собой в школу часть ценных пожитков, чтобы Джон не украл их, когда прятал от отца любые подаренные деньги и когда считал, что ничего хорошего с ним, Эрвином Смитом, в этом мире уже не случится. — Не надо, Эрвин, — Луиза заметила сына раньше Джона. Она сидела на газоне и безуспешно пыталась встать на ноги, но последние силы будто бы покинули её измученное болезнью тело. Эрвин её не слушал. Пролетел мимо и схватил отца за руку, что сжимала биту. Джон Смит обернулся, силясь разглядеть преграду. Пустой, ничего не выражавший взор обратился к Эрвину. Эрвин замахнулся и со странным, почти садистским наслаждением отправил кулак в лицо Джона. Переносица смачно хрустнула, и отец взвыл. Отшатнулся от сына. Отступил на пару шагов. Эрвин и Джон уставились друг на друга. Оба не верили в случившееся. Джон не ждал атаки. Эрвин не ждал, что когда-нибудь поступит подобным образом со своим «героем» из совсем далёких, наивных фантазий детства. Как же больно понимать, что он, Эрвин, никогда уже не встретит того Джона Смита, до увольнения и алкоголизма. И от этой мысли он страдал сильнее нежели от боли в костяшках. — Оставь маму в покое, — процедил Эрвин. — Она сама полезла, — прошипел Джон. — Да и стоит её проучить. Это всё её влияние. Всё она! Конец биты повернулся к Луизе. Наверное, Джон не стал бы сам нападать на Луизу. Наверное, и на сына с битой он не полез бы. Наверное, одного удара достаточно, чтобы отрезвить и заставить урода свалить. Но Эрвин уже не мог остановиться. Он прикладывал колоссальные усилия, лишь бы устоять на месте. Только кулаки чесались, а желание выплеснуть злость захватило по макушку. Один. Два. Три. Дыши, Эрвин. Четыре. Пя… — Это ты виноват, щенок, — выплюнул Джон. Его прорвало. — Ты сосался на Пике Гувера с каким-то уродом. Ты позоришь меня перед людьми, педик. Я не потерплю этих извращений в своём доме! Сердце пропустило удар. Откуда. Как. Почему. Там же никого не было кроме Эрвина и Леви. Верно? На Пик Гувера вели три тропы. Полегче, потруднее и та, где обосновалась стая диких собак. Последнюю по понятной причине обходили. Другие две популярны у местных. Эрвин в тот день выбрал лёгкий путь — опасался за Леви: всё-таки тяжело на глаз оценить предел чьих-то физических возможностей. Сложный начинался с противоположной стороны: приводил на ту же большую площадку, но с другого конца. В теории оттуда их могли разглядеть. На практике… да на практике, получалось, и разглядели. Как же Эрвин никого не заметил? Идиот. Совсем потерял бдительность. Привык к Марли, где всем было бы всё равно, и расслабился. Нет, Эрвин не боялся за себя. С ним и так всё ясно — хуже его репутация не сделается. Он опасался за Леви. Впрочем, заявление отца «с каким-то уродом» внушало оптимизм. Знай Джон Смит, что целовал его сына соседский «панк», обязательно упомянул бы его имя, ещё и битой по мотоциклу Леви прошёлся. Кстати, где он? — Это тебя не касается, — выдал Эрвин. Казалось, он превратился в натянутую струну и ощущал каждый сантиметр своего многострадального тела. Загнанный в угол зверь в ожидании нового удара. Невыносимое напряжение сковало его с ног до головы. — Ещё как касается, урод, — не унимался Джон. — Почему ты не можешь быть нормальным, как все? «Но я уже нормальный», — пронеслось в сознании Эрвина. Он стоял, смотрел на отца, и сердце его в это мгновение разлетелось на десятки осколков. Как бы сказал Леви: ну, и дерьмо же. — Ничего, я тебя, извращенца, проучу. Ты и твоя мамаша у меня по струнке ходить будете. Я вам, блять, покажу. И щенка, с которым ты сосался, я обязательно найду, и рёбра ему пересчитаю. — Джон, пожалуйста, — еле слышно умоляла мама. По кругу, одно и то же. Джон потряс битой в воздухе, но кусок деревяшки не пугал Эрвина. Эрвин рыкнул, кинулся на отца и повалил его на землю. Усилий не прикладывал: пьяный Джон — так себе соперник. Он подмял тело родителя под себя и ударил его по физиономии. И ещё. И снова. В первые секунды Джон сопротивлялся, но после заскулил и неразборчиво запросил пощады, смешивая мольбы с угрозами и оскорблениями. Этот словесный коктейль лишь раззадорил Эрвина. Костяшки горели огнём и врезались в лицо отца. Что же с ним творилось? Почему кровь, которую он размазывал по рукам и отцу, только распаляла его? Откуда в нём столько первобытной жестокости? Это был не Эрвин Смит из Марли. Это был не Эрвин Смит из Парадиза. Это была его тёмная версия, которую он никогда прежде не слушал. И она требовала, кричала, царапалась изнутри и жаждала больше боли. Эрвин всегда понимал: все те негативные эмоции, что он подавлял долгие годы, рано или поздно вырвались бы наружу. Наверное, настал их час. Весь мир замолк. Никаких звуков, красок, ощущений. Только он и самое ненавистное лицо в его жизни. — Я. Не. Педик, — пропыхтел Эрвин. — Ненавижу. Чьи-то руки накрыли его плечи и пытались оттащить от Джона. Эрвин сопротивлялся, однако хватка лишь усилилась. Сквозь пелену донёсся хорошо знакомый, прохладный голос. — Эрвин, с него хватит. Это был Леви. Осознание ударило обухом: неприятно, что он видел Эрвина в подобном состоянии. Младший Смит резко обмяк. Поддался и позволил Аккерману увести его от отца. Только сейчас Эрвин понял, что Джон уже не угрожал ему. Скулил и хрипел. Хрипел и скулил. Словно заевшая пластинка. Грудь его тяжело вздымалась. Алые разводы на коже. Резкий запах крови. Сжатые в кулаки короткие и грубые пальцы Джона. Едва ли Эрвин успел навредить ему настолько, что отца пришлось бы везти в больницу. Но отлежаться несколько дней дома определённо нужно. Эрвин пялился на отца и не верил, что всё это натворил он. Родитель уничтожал битой машину, Эрвин же пытался стереть в порошок живого человека. Хороший ли он теперь парень в данной истории? Или они с Джоном стоили друг друга? Он повернулся к маме в надежде поймать её мягкий взор. Напрасно: Луиза неотрывно смотрела на Джона и шептала что-то себе под нос. Губы шевелились, однако ни звука из них не вылетело. То ли молилась, то ли проклинала. — Мам, — неуверенно позвал её Эрвин. Никакого ответа. Ладонь Леви опустилась на предплечье Смита и сжала его. Эрвин оглянулся: взор Леви направлен только на него, будто остальных не существовало. Чёрт, как же Эрвину не хватало человека, который поставил бы его на первое место и был рядом только ради него — даже маму больше интересовал Джон. И на дне глубокой радужки Аккермана Эрвин искал спасение. Луиза встрепенулась. — Джон, — первое имя, что сорвалось с её губ. Сколько беспокойства. — Джон! Да что же это такое… Зачем. Непонятно, к кому обращён её вопрос. Луиза кинулась к своему ручному чудовищу и захлопотала вокруг него. Когда отец запил, Эрвин часто злился не только на него, но и маму. С отцом-то всё понятно. Но почему мама так переживала за того, кто портил ей жизнь? С годами Эрвин просто привык и смирился. Луиза не желала спасать саму себя, бесполезно вопрошать «почему» — ответ ничего не изменил бы: мама всегда находила оправдание себе и Джону. Однако сейчас Эрвина опять захлестнула забытая обида. Чёрт, да он, её сын, тоже пострадал. Гораздо меньше, но всё же! — Мам, серьёзно? — раздражённо бросил он. — Эрвин, мальчик мой, поговорим позже, — так и не взглянув на него, пробормотала Луиза. — Леви, можешь позвать Кенни? Одна я Джона домой не затащу. — Вот же херня, — чётко и громко выругался Эрвин. Звучал совсем как Аккерман. Леви на доли секунды приоткрыл рот, уставившись на него. Потянул Эрвина за рукав. — Идём. Здесь справятся без тебя. Идём же. Повторил с нажимом и слегка подтолкнул Эрвина. Смит тряхнул головой и медленно, сгорбившись, шагнул к дому Аккерманов. — Я согласен с Эрвином. Ваш муж — херня, — раздался за его спиной голос Леви. *** Леви подтолкнул Эрвина к стулу и куда-то ушёл. Смит остался в его комнате в одиночестве. Он не знал, чем себя занять: взор то и дело обращался к костяшкам и притормаживал на кровавых разводах. Чтобы как-то отвлечься, Эрвин оглядел стол в комнате Аккермана. Глаза скользнули по стопке книг, фигурке неизвестного Смиту героя и остановились на раскрытой тетради с задачей. Кажется, геометрия. Эрвин удивлённо вскинул брови: Леви же давно закончил школу. — Изабель попросила проверить, — неохотно признался вернувшийся Леви. Он шагнул к собеседнику и захлопнул тетрадь. — Делаешь за неё домашнюю работу? — усмехнулся Эрвин. — Нет, проверяю. Иногда исправляю и переписываю. — Это и называется «делаешь». Леви закатил глаза и положил ладонь на щёку собеседнику. Заставил его повернуться. Прикосновения Аккермана жгли огнём. Леви уставился на Эрвина, не моргая: искал повреждения на его физиономии. — Вроде, цел, — вынес вердикт и порывисто спросил. — Он бил тебя? — Нет, только я — его, — откликнулся Эрвин. Тут же сделалось неловко: что теперь о нём подумает Леви? Наверное, решит, что он монстр, который не заслуживал сочувствия, и будет прав. Напал на человека, избил его… Определённо, события этого дня уравняли Эрвина и Джона. — Хорошо, — кивнул Леви после недолгой паузы. — Иначе мне пришлось бы вернуться и доломать ему нос. Непонятно, шутил он или нет. По Леви никогда не угадать: большую часть времени его лицо — непроницаемая маска. — В этом нет необходимости. Леви не спорил. — Покажи свои руки, — скомандовал Аккерман. — Обработаю ссадины. Эрвин протянул ладони. Леви склонился перед ним на одно колено и принялся за дело. Их первое взаимодействие с Пика Гувера. Не так Эрвин желал поговорить: он предпочёл бы иной, безобидный повод. — У тебя, наверное, свои планы, — непринуждённо начал Эрвин. — Нет, если не считать за план чипсы и ужастик «Бобры-зомби», — не поднимая головы, ответил Леви. — Теперь и бобры в фильмах убивают? — Угу. И судя по рейтингам, делают это паршиво. Снова тишина. Напряжение между ними легко считывалось, непринуждённость из общения куда-то стремительно улетучилась. Эрвин отдал бы многое, чтобы они вернулись к беспечности последних дней до Пика Гувера. Однако история не знала сослагательного наклонения, а он так и не придумал машину времени. Леви заговорил первым: — Не нужно тебе, идиоту, лезть к нему, — проворчал он. — Я пьяных уродов знаю. При должной удаче, чисто на адреналине он легко сломал бы тебе рёбра битой. — Он едва стоял на ногах, — не согласился Эрвин и улыбнулся. Забота со стороны Леви, конечно, отзывалась в сердце приятным трепетом, и всё-таки Аккерман преувеличил возможности Джона Смита. — И? — Леви поднял взгляд на Эрвина. Казалось, он злился. Только причину его гнева Эрвин не понимал. Аккерман задрал рукав, оголил плечо и подался им ближе к свету. Ткнул пальцем в точку и требовательно добавил. — Смотри. Эрвин склонился над бледной кожей. Еле заметное круглое пятно. — Приёмная семья номер три, — равнодушно пояснил Леви, словно вещал о чём-то не особо важном. — Решил преподать урок пьяному отчиму и забрал у него бутылку. Он же оказался не такой медленной свиньёй, как я ожидал. Прижал к полу и затушил об меня сигарету. Осторожность, Эрвин. Вот что важно рядом с алкоголиками. Не верю, что тебе, дубине, рассказываю. «Дубина» звучало почти ласково и совсем не обидно. Эрвину казалось, он забывал дышать. Весь он внутренне устремился к Аккерману и лихорадочно соображал, что ответить. Внутренний голос подсказывал: этот момент важен для их общения. Однако как на него реагировать, Эрвин не понимал. Наверное, главное — не давить. Но и не игнорировать. Нельзя же после такого продолжать разговор как ни в чём не бывало. — Мне жаль, Леви. — Знаю. Леви склонился ещё ниже над его руками. — Я бы с удовольствием разбил нос и твоему от… — Эрвин оборвал пылкую речь на середине. Слово «отчим» не вязалось с монстром из прошлого Леви, и Эрвин исправился, — опекуну из приёмной семьи номер три. Аккерман ничего не ответил, впрочем, Смит иного от него и не ждал. Молчанием он походил на его бывшего: из того порой тоже лишнего слова не вытянешь. Хотя многим позже Эрвин сообразил, что причина подобной отчуждённости — вторая семья кавалера, а не желание сохранить сокровенное под замком. Так-то его партнёр вполне болтлив. С Леви дела обстояли противоположным образом: никаких подводных камней и жён, он просто не умел открываться другим и пятился назад всякий раз, стоило ему выглянуть из прочной раковины, что служила для него убежищем. Костяшки щипало, однако горькая боль была с привкусом сладости. Леви заботился о нём. — Можешь переночевать сегодня здесь, если хочешь, — пробубнил под нос Аккерман. Эрвин прикладывал усилия, чтобы разобрать его монотонное ворчание. — Я лягу внизу. — Мне придётся вернуться домой, — с сомнением протянул Смит. Возвращаться не хотелось. — Ради мамы. Оставлять Луизу наедине с пьяным Джоном — плохая идея, несмотря на соблазнительность предложения. Ещё это решение редкостного эгоиста. А Эрвин не эгоист. Старался им не быть. — Почему? — нахмурился Леви. — Что «почему»? — Почему ты такой благородный идиот? Она ничего не сделала, чтобы облегчить тебе жизнь. Хотя давно могла. Эрвин вскинул брови. Леви прав: мама действительно всю свою сознательную жизнь прятала голову в песок и просила его потерпеть. Честно ли это? Едва ли. Но мог ли Эрвин поменять прошлое и настоящее недовольством? Тоже едва ли. — Она больна, Леви, и она может умереть, — напомнил Смит. — Не хочу последние годы или месяцы, а может, и дни тратить на ненависть. Ты не можешь и представить, как сильно я иногда злюсь на неё. Но ей необязательно знать об этом. Эрвин склонил голову набок и гадал, презирал ли его Аккерман за подобные рассуждения. Он провёл достаточно времени рядом со своим соседом, дабы сделать о нём определённые выводы. У Леви всё просто: мир делился на чёрное и белое, с существованием десятка вариаций серого тот мирился с трудом. Окажись он на месте Эрвина, скорее всего, не стал бы терпеть пьяного отца. И, скорее всего, придумал бы нечто получше, нежели свалить из университета мечты и осесть в самом унылом городке в округе ради иллюзорного спасения родительницы. Леви намного лучше и сильнее него, пусть сам Аккерман этого не осознавал. — Она тебя, идиота добродушного, не заслуживает, — процедил Леви после продолжительной паузы. — Как и все остальные в Парадизе. — Я совсем не так хорош, как тебе кажется, — уверенно заключил Эрвин. Он прав: услышал бы Леви о всех тех мелких и крупных проступках, что скрывал Смит, о постыдных мыслях и неправильных решениях, и совсем разочаровался бы в нём. На его счастье, Аккерман не умел читать мысли. И снова молчание. На этот раз тяжёлое, тягучее. Оно растекалось в воздухе и ощущалось практически на физическом уровне. Острое желание что-то сказать и разрушить его сменилось мыслью: «А что тут скажешь?» Единственная тема, которую Эрвин обсудил бы сейчас с Леви: что, чёрт возьми, случилось на Пике Гувера. Но здравый смысл подсказывал: пока не время. — Из-за чего ты подрался с отцом? — Неверный вопрос. Правильно: из-за чего я избил отца, — с энтузиазмом заправского мазохиста поправил его Эрвин. Аккерман поморщился. — Ближе к делу. — Он случайно ударил маму. — Понятно. Леви уже давно не занимался его стёсанными руками. Просто сидел перед ним на коленях, склонив голову и уставившись в пол. На самом деле, ничего сексуального в этом моменте не наблюдалось. Скорее — тонна неловкости и недосказанности. Эрвин с нежностью взирал на его затылок и тихо признался: — И он говорил… разное. Кто-то видел нас на Пике Гувера, Леви. Кто-то видел, как ты… — продолжение «поцеловал меня» застряло на кончике языка. Должно быть, подобная трактовка событий спугнула бы и без того смущённого Аккермана. Эрвин закончил предложение нейтрально. — Поцелуй. Смит внимательно наблюдал за реакцией собеседника. Аккерман вздрогнул. Поднял на него широко распахнутые глаза и с надеждой, отчаянием, немым вопросом уставился в лицо Эрвина. Сейчас он казался столь невинным и напуганным, что Смит наконец-то увидел, кто был перед ним всё это время: простой, смущённый мальчишка, который в жизни не встречал ничего хорошего. Мог ли Эрвин винить его за нерешительность, осторожность, а порой и трусость в общении с ним? Он ждал от него слишком многого: таков уж Эрвин — всегда завышал планку для себя и других. Разница в возрасте Аккермана и Смита составляла всего три года. Но Эрвин вдруг понял, что она будто бы равнялась десяткам лет. Словно он жил год за пять, а Леви — напротив — почти не двигался и завис в определённой точке. — Видели нас? — почти прошептал Аккерман. — Да. Но узнали только меня, — поспешно успокоил его Эрвин. — Твоя репутация в безопасности. Леви сглотнул набежавший ком. На его обычно непроницаемом лице отразилась нешуточная борьба. Губы скривились и подрагивали. — Я скажу им, — прохрипел он. — Скажу всем, что там был я. Ты не должен справляться с этим один. Эрвин улыбнулся. Удивительно, как Аккерман защищал его, когда жизнь самого Леви рисковала превратиться в бесконечный кошмар наяву. Рука Эрвина потянулась к непослушной пряди, что снова упала на глаза Леви, но он тут же одёрнул запястье. Он не имел права шагать за личные границы собеседника. Только если бы тот сам попросил. — Не нужно, — откликнулся Смит. — Ты не обязан страдать из-за глупой ошибки. Не переживай, мне не впервой брать удар на себя. Эрвин Смит не страшился осуждения. Но страшился, что Леви прошёл бы через всё то, что проходил он. — Ты не боишься? — словно подслушав его мысли, поинтересовался Леви. — Чего? — Последствий. Ярлыков. Того дерьма, что польётся на тебя с новой силой. Пальцы Аккермана невольно сжались в кулаки. Эрвин пожал плечами. — Вряд ли местные пойдут с вилами и факелами к моему дому. Остальное переживу. К тому же, они боятся меня больше, чем я — их. Как всего непонятного и выходящего за рамки. Но рано или поздно даже Парадизу придётся измениться. Таков мир. Эрвин звучал убедительно, хотя и сам не до конца верил своим словам. Нет, когда-нибудь и жителям Парадиза пришлось бы примириться с переменчивой реальностью. Однако Эрвин сильно сомневался, что это произошло бы в его присутствии. Может, позже, он вернётся сюда уже совсем стариком и увидит общество без оскорбительной привычки разбрасываться словом «педик». А, может, нет. Впрочем, гораздо сильнее будущего Эрвина интересовало настоящее. Прямо здесь и сейчас он сидел напротив Леви Аккермана и хотел оградить его от последствий их неосторожного поведения. Даже если неизвестный, что подсматривал за ними, вдруг признал бы во втором парне Леви, Эрвин готов взять всю вину на себя. Соврать, будто он совратил соседа, набросился на него в порыве страсти, обманом затащил на гору и оказывал настойчивые знаки внимания. Он бы пошёл на всё, чтобы защитить Аккермана. И он бы разбил ещё с десяток носов, потребуй того обстоятельства. Однако озвучивать всё это он не стал. Зачем лишний раз смущать собеседника? — Ты чаще говоришь «дерьмо», — усмехнулся Леви. — Влияние плохой компании, — в тон ему отозвался Эрвин. Смит поддался порыву и шутливо потрепал Аккермана по волосам. Леви отстранился и разглаживал пряди, сердито нахмурившись. Но возмущение его казалось наигранным. Леви поднялся и переместился на кровать. Расслабленно растянулся на покрывале, закинув руки за голову и уставившись в потолок. Эрвин решил, что сейчас — лучший момент для беседы. — Поговорим? — О чём? — нехотя, словно всякое слово давалось с трудом, протянул Леви. Ладно, наверное, у него иной взгляд на откровенные беседы. — О Пике Гувера. — Нет. — Тебе не удастся избегать этой темы вечность, — напомнил Эрвин. — Я попробую. Диалог зашёл в тупик. Впрочем, Эрвин как никто иной знал: порой отсутствие чёткого ответа — тоже ответ. В подобную игру с ним уже играли, и закончилась она расставанием. Иногда история циклична. — Тогда я не могу больше быть твоим другом, Леви, — твёрдо произнёс Эрвин. — Это слишком важно, чтобы просто замолчать. — Знаю, — Леви не спешил сотрудничать. Смит сжал и разжал кулак. Больно, но терпимо. Как и весь этот разговор. Эрвин поднялся, однако уходить не спешил. Замер в нерешительности посреди комнаты. Домой не хотелось, только и злоупотреблять гостеприимством — тем более. Ладно, пора. Тот случай, когда чем больше тянешь, тем тяжелее. Смит сделал шаг к двери, но сдавленный голос Леви спутал все его планы. — Так ты останешься? Только сегодня. Мне так спокойнее, каланча. Губы Эрвина растянулись в предательской улыбке от небрежного «каланча». Да, он должен идти к маме. Да, он как хороший сын обязан её защищать. Но как же хотелось поддаться… Хотя бы несколько часов побыть редкостным эгоистом. И он принял решение. — Только сегодня, — откликнулся Эрвин, не оборачиваясь. — Но я не хочу, чтобы ты уходил на ночь вниз. Мне так спокойнее. — Ладно. Леви отодвинулся к стене и перевернулся на бок. Удивительно, как такой чистюля позволил себе залезть в постель в кедах. Хотя Эрвин подозревал, что Аккерман просто до жути трусил раздеться: снял бы кеды, пришлось избавляться и от джинс, а за джинсами последовала футболка, и вот уже, беззащитный и обнажённый, он валялся бы перед гостем в одних трусах. Перед глазами Эрвина всплыла яркая картина, и он вспотел. Но не выдал волнения. Последовал примеру хозяина дома и осторожно опустился рядом с ним. Они уставились друг на друга. Странный момент. Леви так близко, но — одновременно — далеко. Эрвин мог сказать ему так много, но, между тем, не находил правильных слов. Лежать здесь неправильно, когда где-то там, в соседнем доме валялся пострадавший от его рук Джон, но вместе с тем не было в этом мире ничего более верного. Леви и Эрвин застыли перед неизвестностью. Смит понимал, что возможно уже завтра всё станет на круги своя, а Аккерман снова будет избегать его. Что их проблемы, недомолвки, злополучная Мэри, в конце концов, никуда не исчезли. Но сегодня уставший Эрвин позволил себе расслабиться. — Отец сломал мою машину, — ляпнул он. Автомобиль его пока не волновал. Однако он пытался заглушить тишину хоть чем-то. — Я починю, — голос Леви звучал приглушённо, словно кто-то сбавил громкость. — Ты не обязан. — Отвали и не спорь. Аккерман опустил веки, тем самым будто поставив жирную точку в зарождавшемся споре. Эрвин слабо улыбнулся. Наконец-то у него есть возможность без стеснения рассматривать Леви: пялиться на его ресницы, упрямо сжатые губы, бледную кожу с чёткими синими кругами под глазами. Чёрт, да он, Эрвин Смит, кажется терял голову. Хотя всё это было не вовремя, после Пика Гувера так вдвойне. Эрвин прикрыл глаза и вытянул руку. Ощутил, как мизинец Леви коснулся его пальца. Ожидал, что Аккерман отстранится, однако Леви, к удивлению Смита, не оборвал контакт. Прохладная рука шевельнулась и сильнее прижалась к его. Мысли путались, дыхание сбилось. Эрвин сосредоточился на звуках. Совсем рядом сопел Аккерман. Внизу раздались шаги Кенни и рвали струны Metallica — самый ожидаемый саундтрек от дяди Леви. Снаружи по дороге мазнули шины и послышался громкий голос соседа из дома напротив. Кажется, он только вернулся к себе. Отлично, хотя бы он не стал свидетелем позорной сцены во дворе Смитов. Вторила ему стандартная вечерняя мелодия: новости из чьего-то открытого окна, лай потревоженного пса, пыхтение мистера Адамса — он почему-то предпочитал пробежки с наступлением сумерек. Поблизости с Эрвином текла обыкновенная жизнь. И тем удивительнее чудилось это мгновение. — Мы должны всё решить, Леви, — спокойно заметил Эрвин. — Ты поцеловал меня, и ты точно этого хотел. Аккерман ничего не ответил. То ли спал, то ли притворялся. И Смит вслед за ним провалился в темноту. *** Волосы Леви приятно пахли. А ещё они совсем неприятно забились в нос и мешали дышать. Эрвин поморщился и отодвинулся. Замер, когда осознал реальность. Аккерман свернулся клубком подобно коту: подтянул к телу колени и руки и прижался во сне спиной к Эрвину. Не специально, конечно же, только Смиту хватило и этого. Он страдал и не страдал одновременно. Близость Аккермана будоражила, сбивала с толку, возбуждала, тревожила, радовала и огорчала. Будь они парой, Эрвин мог протянуть ладонь, положить её на оголившийся пресс Леви и стиснуть покрепче, сливаясь с ним в одно целое. Однако в настоящем он сдерживался и томился. Тяжесть внизу живота лучше тысячи слов описывала состояние Эрвина. Он неохотно отстранился и посмотрел на часы. Без пятнадцати шесть, самое время для утренней пробежки. Впрочем, сегодня Смит пропустит стандартную тренировку. Осторожно перевернулся, не желая потревожить сон соседа. Леви как-то признался, что плохо спал в последние годы. — После смерти мамы? — тогда в лоб спросил Эрвин. Леви не удостоил его ответом, лишь неопределённо пожал плечами. Что ж, сегодня Аккерман, похоже, излечился от бессонницы. Эрвин принял вертикальное положение и почти бесшумно зашагал к двери. Из него получился бы неплохой ниндзя — он даже ничего не сбил по пути. Наверное, стоило разбудить Леви и попрощаться с ним. Уходить по-английски — невежливо. Только прощаться — выше сил Эрвина. Кто знал, когда они снова поговорят вот так, наедине без свидетелей. Возможно, никогда, и ставить точку прохладным «пока» Смит не хотел. Потянул ручку на себя. Деревянная дверь слабо скрипнула. Застыл, прислушавшись к дыханию Леви. Вроде, Аккерман всё ещё дремал. Шагнул за порог и услышал вслед еле различимое: — До встречи, Эрвин. Смит улыбнулся и кивнул, уже у лестницы сообразив, что Леви вряд ли видел его реакцию. Любимое время Эрвина — раннее летнее утро. И плевать, что по календарю сейчас осень. Из-за климата в Парадизе девять месяцев в году будто бы лето: небольшой плюс на фоне сотни минусов. Родная улица Смита ещё не очнулась. Ещё не прокатился по бугристому асфальту на велике разносчик газет. Ещё не вышел проживавший через два дома сосед, который уезжал на работу раньше всех и то ли из вредности, то ли из осознания мировой несправедливости делал всё нарочито громко, силясь разбудить тех, кому повезло больше него. Ещё не открыла окно и не включила на полную новости миссис Шлэфли. Ещё не пробежал местный кот — явно домашний и холёный любимец норовил пробраться в открытые двери чужих домов и стырить сосиску, однако никто из соседей не признавал в воришке своего. Ещё не началась жизнь. Мир стоял на паузе. Медленно, словно нехотя Эрвин потянулся и прошествовал к машине — лучше оценить ущерб сразу. Несколько вмятин, треснувшее стекло: на ремонт он здорово потратится. На газоне, рядом с колесом, кровь. Совсем немного, и всё же Эрвин завороженно пялился на тёмные капли. Больше ничего не напоминало о вчерашней трагедии. Эрвин побрёл к дому. Диван в гостиной разобран, скомканное постельное бельё намекало, что Джон всё-таки здесь ночевал. Но куда-то исчез. Рядом тазик. К счастью, пустой: свежая блевотина — не лучшее зрелище перед завтраком. На кофейном столике стакан с водой, груда таблеток, бинты. На мятой наволочке тоже капли крови. Наверное, вчера отец стонал, охал и ныл. Наверное, мама бегала вокруг него. Наверное, она обработала его раны, а он в это время обещал больше не пить и клял сына. Взбежал по лестнице и направился прямиком в ванную комнату. Во-первых, холодная вода обязана сбросить с Эрвина остатки сна. Во-вторых, сбросить следовало не только сон. Смит всё ещё возбуждён после близкой ночи с Леви. Даже немного страдал из-за этого и надеялся, что Аккерман не прочувствовал на себе его крепкий стояк. Эрвин прикрыл глаза и позволил прохладным струям смыть с него все тревоги и воспоминания. Он не думал ни о чём. Скинул одежду в корзину и повязал полотенце вокруг бедёр. Передвигаться по дому в таком виде неловко, однако встречу с мамой Эрвин всё равно не планировал — слишком рано. Напрасно он потерял бдительность. Луиза сидела на кровати в его комнате, уставившись в одну точку. Эрвин застыл и судорожно сжал полотенце, в надежде удержать последнюю преграду на месте и избежать позора. — Мам, отвернись! — потребовал он. Луиза вздрогнула. — Ох, Эрвин, я не смотрю. Не смотрю, — для убедительности она прижала ладони к лицу. Жест комичный и трогательный. Эрвин торопливо переоделся и опустился на стул напротив родительницы. Сцепил замком руки перед собой и пялился в окно. Боялся обратить взор на маму и растаять. Нет, в этот раз он не сдастся легко. — Можешь смотреть, — процедил он и без лишних пауз продолжил. — Почему ты встала так рано? Врач рекомендовал больше спать. — Как же я могла спать, когда мой сын не вернулся домой, — мягко возразила Луиза. Лёгкий укол совести. Точно, Эрвин же не предупредил родительницу. И пусть он ночевал всего-то на расстоянии нескольких метров, она же не знала. Значит, у неё прибавилось поводов для беспокойства. Но чего она ожидала? Что он подобно ей простит отцу всё и с мазохистским энтузиазмом приступит к его «спасению»? Нет, Эрвин уже давно не наивный ребёнок. Он прекрасно понимал: эту семью не склеить, как ни старайся. — Я в порядке. Где этот? — называть Джона «отцом» не хотелось. По имени — тоже. Эрвин и вовсе предпочёл бы сделать вид, будто Джона Смита не существовало. Пустое место. Тёмное пятно в их не менее тёмном доме. И только. Наверное, проще всего ненавидеть, когда ты перестаёшь видеть в человеке человека. Обезличиваешь его. Если не ищешь монстру оправданий, он так и остаётся монстром. — Джон уехал куда-то посреди ночи, — ответила Луиза. Она отказывалась «стереть» Джона-человека. — Я предупредила Найла, чтобы они придержали его в участке, если найдут. — Значит, мало ему досталось, — припечатал Эрвин. Эрвин говорил спокойно и размеренно, хотя внутри него всё кипело от гнева. Он позволил себе вчера выплеснуть эмоции, а теперь опять их подавлял. Луиза покачала головой и мягко пожурила сына: — Тебе нельзя его бить, Эрвин. Опять она за своё! Всё-таки хорошо, что младший Смит не вернулся вчера домой. Иначе высказал бы матери намного больше, нежели сегодня. Теперь же он постепенно возвращался к прежнему себе и почти равнодушно поинтересовался: — Почему ты опять его защищаешь? — Не защищаю. Беспокоюсь. И за него, и за тебя. — Он не заслужил. Луиза тяжело вздохнула, наклонилась и накрыла своими ладонями руки Эрвина. Он ей позволил, хотя физический контакт был неприятен. — Он всего лишь человек Эрвин. Запутавшийся и несчастный. Будь к нему снисходителен. — Вопрос всё тот же: почему, мам? — голос не повышал. Даже поморщился, когда в размеренный тон проскользнула неверная интонация. Нет, Эрвин не позволил бы опять вывести его из себя. Он вернулся в Парадиз не за этим. — Почему я должен быть снисходителен? Почему бы нам уже не выставить его за дверь и не вычеркнуть из нашей жизни? Специально говорил «нам», «нашей», чтобы Луиза ощутила незримую поддержку. — Это и его дом. Поступать так — нечестно. — Ты права, — легко согласился Эрвин. — Можем уехать мы. Я сниму номер в мотеле, потом арендую нам дом, квартиру, что захочешь. Выход есть. Луиза вскинула руки. — Остановись, пожалуйста. Я не уйду. Это и мой дом. Так получилось, что мы с Джоном связаны навсегда. Эрвин не удержался и возвёл глаза к потолку. — Просто тебе удобнее ничего не делать. Луиза потёрла вспотевшие ладони о край платья. — Может, ты прав. Но Эрвин, будь снисходителен и ко мне. Я стара, больна и могу скоро умереть, — а вот этого Эрвин уже вынести не мог. Он открыл было рот, чтобы возразить. Однако мама его опередила. — Не спорь, пожалуйста. Будем реалистами пять минут. Ты уехал в Марли и начал новую жизнь. Ты вернулся сюда, опять же строишь новую жизнь и справляешься с этим неплохо. Я уверена, и когда меня не станет, у тебя хватит сил снова выстроить свой быт. У меня этих сил уже нет, мой мальчик. Всё моё существование — Парадиз. Хочу я того или нет. Я здесь провела большую часть своих лет. Здесь мои друзья, близкие, воспоминания. Здесь магазин, где я впервые подрабатывала летом. Здесь парк, где я гуляла с маленьким тобой. Здесь озеро, на берегу которого ты сделал свои первые шаги, побежав за ящерицей. Здесь дом, где я не только плакала и страдала, но и пережила самые счастливые моменты. На стене в гостиной отметки, как ты рос. На стене — фотографии. В спальне — картина, которую коряво повесил Джон ровно в тот день, как мы въехали. Тебе всё это может показаться сентиментальными мелочами, и я тебя пойму. Но для меня это жизнь, Эрвин. Та жизнь, что может скоро закончиться. Та жизнь, которой я иногда стыжусь, однако от которой я не откажусь. Умела же мама пылкие речи толкать. Жалость пробилась сквозь злость и пустила свои ядовитые ростки. Эрвин, наконец, обернулся к Луизе и уставился в потускневшие глаза в обрамлении морщин. — Ты не умрёшь, — он вычленил главную для него часть. — Врач сказал… — Может, и не умру, — перебила его Луиза. — А может… Я достаточно просидела в очереди и слышала достаточно чужих историй, чтобы реалистично смотреть на вещи. Мальчик мой, прости меня, но я не хочу бегать. Даже если тебе кажется, что так лучше. Да, Джон — сложный человек. Но я научилась его принимать. Уже поздно что-то менять. Мне не хватит сил. Эрвин нахмурился. Возможно, он принял бы всё это, будь его мама старушкой под девяносто. Только ей до девяноста жить да жить. Да, в её возрасте многие вещи уже не начнёшь впервые. Но нет, список из того, что можно попробовать, пока не поздно, не превратился в тыкву. — Мам, жизнь гораздо больше выживания в Парадизе. И мир гораздо шире. — Я знаю благодаря тебе. И я знаю, что ты не повторишь моих ошибок. Поэтому я за тебя спокойна, — заверила Эрвина Луиза и тепло улыбнулась. Эрвин запустил руку в мокрые волосы и почесал затылок. Наступил тот редкий момент, когда красноречие отказало ему. Забавно, он бы, наверное, легко написал речь, что вдохновила целую толпу. Однако он и двух слов связать не мог, дабы убедить в чём-то маму. — Прекрати, мам. Звучишь так, будто уже завтра организуешь свои же похороны, — выдал Эрвин. — Я не сдамся. — Я знаю, — улыбнулась Луиза. Нежно провела пальцами по щеке сына и неожиданно смущённо отвела взор. Настроение её переменилось буквально за секунду, и Эрвин напрягся. Намного тише она спросила. — Джон сказал правду про Пик Гувера? Эрвин замер. — Да. Тебя это беспокоит? Он, вроде, не ждал осуждения со стороны мамы. Но никогда нельзя быть уверенным на все сто процентов. — Нет, пока ты в безопасности и тебе ничего не угрожает, — успокоила его Луиза и проницательно заметила. — С тобой был Леви? Пришёл черёд Эрвина отворачиваться и выкручиваться. Как мама догадалась? Они же не могли себя выдать? Точно не могли. До чёртова Пика Гувера Леви и Эрвин держались на почтенном расстоянии. Однако Эрвин вспомнил все те вечера с фильмами и Леви. Все совместные поездки до Сины вместе с Леви. Все те дни, когда он говорил маме: «Я буду с Аккерманом». Видимо, где-то там он и прокололся. Но если поняла мама, то могли понять и остальные. — Не он, — поспешно возразил Эрвин. Казалось, Луиза совсем ему не поверила. — Как я уже говорила, Леви — хороший мальчик. Но будьте осторожнее в Парадизе. Люди здесь бывают поспешны в своих суждениях. — Я учту. Он замолчал. Разговор окончен. У него не осталось ни сил, ни желания на задушевные беседы. День начался для Эрвина слишком рано и уже совсем не вдохновлял. А вечером ещё и с отцом, скорее всего, разбираться. Смит прекрасно понимал, что Джон вряд ли легко стерпит нанесённые ему обиды и синяки. Луиза поняла сына правильно. Поднялась и прошаркала к двери. Уже у выхода притормозила. — Прости, что не защитила тебя вчера, — в голосе мамы прибавилось искреннего раскаяния. — Прости, что плохо защищала в прошлом. И наверняка допущу ту же ошибку в будущем. Я слишком привыкла к тому, какой у меня рассудительный и умный сын, который всегда и со всем справлялся лучше своих проблемных родителей. — Не извиняйся, — отмахнулся Эрвин. — Я понимал, куда возвращался. Легче после разговора не стало. Но и тяжесть в груди отступила. Луиза кивнула. — Я разогрею завтрак. Может… пригласим Аккерманов, раз отца нет? Уголки маминых губ поползли вверх в предательской ухмылке. — Вряд ли им удобно и ещё слишком рано, — возразил Эрвин. Однако поезд под именем «мама и её помощь в личных делах» было не остановить. — Глупости, я уже видела Леви во дворе. Позову. Кенни любит мои панкейки. И она ушла раньше, чем Эрвин что-то ответил.