В метре друг от друга

4 глава.

────────────────────

Чон трёт сонные глаза, кликает по ещё одному видео, а на подносе, рядом с кроватью, стынет недоеденная яичница с беконом. Не спал всю ночь, просматривал одно за другим видео омеги. Можно сказать, прошёл марафон Ким Тэхёна, хотя о кистозным фиброзе там так себе сказано. Альфа пробегает глазами сайдбаре и переходит на следующее видео. Это прошлогоднее. Освещение слабое, практически никакое, если не считать яркого пятна камеры. Похоже на какое-то странное собрание по сбору средств, проходящее в полутемном баре. На цены болтается здоровенный баннер: СПАСИ ПЛАНЕТУ - ПОДДЕРЖИ ДЕНЬ ЗЕМЛИ. Камера нацелена на мужчину с акустической гитарой, сидящего на деревянной табуретке. Рядом мальчик с каштановыми кудряшками. Он играет, маленький омега поёт. Оба уже знакомы Чонгуку по предыдущим видео - отец Тэхёна и его брат, Намджун. Камера переходит на Тэхёна - на лице широкая улыбка, зубы белые и ровные, как Чон и думал. Макияж тоже присутствует, и выглядит он — кто бы мог подумать - совершенно по-другому. Впрочем, дело даже не в макияже. На видео омега счастливее. Спокойнее. Не похож на того, которого альфа видел здесь своими глазами. И когда Ким вот так вот улыбается, то даже канюля в носу совсем не портит Тэхёна. — Отец, Джун! Вы всех тут затмили! Если даже мне суждено умереть и не дожив до двадцати одного года, то по крайней мере в баре я побывал. — омега поворачивается, и камера показывает омегу с такими же длинными каштановыми волосами, сидящую рядом с Кимом в ярко-красной кабинке. — Скажи привет, пап! Его папа мило улыбается и машет в камеру рукой. Мимо столика проходит официант, и Тэхён останавливает его: — Будьте добры, бурбон, пожалуйста. Чистый. — Нет-нет, он не будет! — слышится шокированный голос его папы. Чонгук фыркает от смеха: — Молодец, Тэхёна. Зачётная попытка. Включается яркий свет. Звучавшая на заднем плане песня кончается, и Тэхён бурно аплодирует, а потом направляет камеру на улыбающуюся ему со сцены брату. — Так вот оно что, — говорит Намджун и указывает на Тэхёна. — Оказывается, мой братик сегодня тоже здесь. Мало того, что он борется за свою жизнь, так теперь ещё и планету спасает! Давай, Тэ, покажи им! В динамиках Чонгука растерянный и смущённый голос: — Вы что, ребята, заранее это спланировали? — Перед камерой его папа. На губах улыбка. — Давай, детка. Я сниму! «Картинка» расплывается, дрожит, и телефон переходит из рук в руки.. Он вешает на плечо свой портативный концентратор кислорода, публика приветствует омегу восторженными криками, а брат Джун помогает подняться на сцену и выйти на свет. Тэхён нервно поправляет канюлю и, получив от отца микрофон, поворачивается к собравшимся: — Я первый раз буду делать это на публике. Так что не смейтесь. Разумеется, все смеются, включая и самого Тэхёна. Только и смех немного напряженный. Он настороженно смотрит на брата, и Намджун говорит что-то неразборчивое. Микрофон улавливает только «очень и ещё чуть-чуть». Что бы это могло означать?Как неудивительно, лицо Тэхёна разглаживается, словно по мановению волшебной палочки, нервозность улетучивается. Его отец начинает наигрывать на гитаре, Чон мурлычит себе под нос, ещё не поняв, что именно они поют. Публика подхватывает, люди раскачиваются в такт, головы движутся влево-вправо, ноги отбивают ритм. — Я слышал тайный звуков строй... Вау, они ещё и петь умеют. Голос у Тэхёна хрипловатый и мягкий, ровный, как и надо, а у его старшего брата — чистый и сильный. Камера приближается к Тэхёну, черты его лица оживают в свете лампы, Чонгук кликает по клавише «пауза». Беззаботный, улыбающийся, счастливый, он стоит на сцене рядом с отцом и братом. Интересно, что же так взволновало его вчера. Запустив пальцы в волосы, альфа любуется его длинными прядями, тенью, падающей от ключицы, улыбающимися тёплыми глазами. Адреналин румянит омеге щёки. Чонгук врать не будет. Тэхён красив. На самом деле красив. Альфа отводит взгляд и... Секундочку. Не может быть. Подсвечивает курсором количество просмотров. — Что тысяч? Это что, шутка?Да кто он такой, этот омега? Не прошло и часа, как Чона разбудили пронзительные звуки из коридора, а потом, после полудня, сорвалась вторая его попытка уснуть — в палату вломились его папа и доктор Чхве. Альфа скучая, подавливает зевок и смотрит в окно на пустой двор. Ледяной ветер и прогноз погоды, обещающий снег, гонят прохожих с улицы под крышу. Снег. По крайней мере, что то, чего стоит ждать. Чонгук прижимается лбом к прохладному — стеклу поскорее бы этот мир укрыло белым одеялом. Снег он не трогал с тех пор, как папа в первый раз отправил его в первоклассную, самую передовую больницу, где Чонгуку предстояло стать подопытной морской свинкой и испытать на себе новейшие экспериментальное средство для для борьбы с B. cepacia. Заведение находилось в Швеции, и лекарства доводили там до совершенства полдесятка лет. Судя потому, что через две недели Чонгука отправили домой ни с чем, до совершенства им было ещё далеко. О пребывании там в памяти почти ничего не осталось. Поездки в больницы всегда ассоциируется с белым. Белые больничные простыни, белые стены, белые халаты — всё смешивается воедино. Но он помнит горы снега, который шёл и шёл, пока альфа там находился. Такой же белого, но менее стерильного. Настоящего. И он мечтал о том, как поедит кататься на лыжах в Альпы, — и к чёрту эту легочную функцию. Но пока приходилось довольствоваться прикосновением к тому снегу, который лежал на крыше арендованного папой «Мерседеса». — Чонгук. — Его строгий голос врезается в грезы Чона о свежей мягкой белизне. — Ты слушаешь? — Он что, издевается? Альфа поворачивает голову, смотрит на папу и на доктора Чхве и качает головой, как та игрушка, хотя и в самом деле не слышал за всё время ни слова. Они обсуждают результаты его первых, после начала пробного курса, тестов. Прошла неделя или около того, но, как обычно, ничего не изменилось. — Нужно набраться терпения, — говорит доктор Чхве. — Первая фаза клинических испытаний на людях началась всего лишь восемнадцать месяцев назад. Чон смотрит на папу, а он внимает доктору, энергично кивает, и его короткие светлые волосы прыгают вверх и вниз. Интересно, за какие ниточки ему пришлось подергать и сколько денег выбросить, чтобы устроить Чонгука сюда. — Мы наблюдаем за ним, но Чонгук должен помочь нам. Должен свести к минимуму посторонние влияния. — Доктор смотрит на альфу, и худощавое, тонкое лицо папы серьёзное. — Гук, риск перекрестной инфекции еще выше сейчас… Альфа не даёт ему закончить: — Не кашлять на других больных. Понял. — Он хмурится, и его черные брови ползут вниз. — Держаться на удалении так, чтобы исключить возможность прикосновения. Ради их и твоей безопасности. Чонгук поднимает руку жестом клятвенного обещания и произносит слова, которые можно, наверное, считать девизом всех больных кистозным фиброзом: — Всегда полтора метра. Доктор Чхве кивает: — Ты понял. — У меня B. cepacia так что этот разговор бессмысленен. — И в ближайшее время положение не изменится. — Ничего невозможного нет! — уверенно говорит он. И его папа тут же подхватывает: — Я верю. И ты должен верить. Альфа широко улыбается, показывает аж два больших пальца, а потом поворачивает их вниз и стирает улыбку. Какая чушь. Доктор Чхве прокашливается и смотрит на его папу: — Ладно. Я вас оставлю. — Спасибо, доктор. — папа пожимает ему руку с таким энтузиазмом, словно только что подписал контракт со своим самым несговорчивым клиентом. Доктор Чхве улыбается Чону одними губами и выходит. Его папа поворачивается, впивается в сына колючим взглядом и рубящим голосом говорит: — Мне стоило огромных усилий добиться включения тебя в эту программу. Если под «усилиями» понимать выдачи чека, которого хватило бы для отправки в колледж небольшого поселка, то он действительно сильно постарался, чтобы Чонгук смог стать живой чашкой Петри. — И чего ты хочешь? Благодарности за то, что засунул меня ещё одну больницу, где я только время попусту теряю. — Чон встаёи и подходит к нему ближе. — Через 2 недели мне исполнится восемнадцать. По закону — совершеннолетний. И тогда ты уже не сможешь мною командовать. Первое мгновение он теряется, но потом берёт себя в руки, смотрит на сына в упор, хватает со стула у двери тренч «Прада» из последней коллекции, надевает и, оглянувшись, бросает: — Увидимся в твой день рождения. Чон выглядывает в коридор, провожает папу взглядом и видит, как он, цокая обувью, подходит к посту. За столом Джин перекладывает какие-то бумажки. — Джин, правильно? С вашего позволения, я оставлю вам номер своего сотового. — Папа открывает сумочку, достает бумажник. — Если цевафломалин не поможет, Чонгук... с ним будет трудно. Не дождавшись ответа, он вынимает визитную карточку. — Он пережил так много разочарований и теперь уже не ждёт ничего хорошего. Если возникнут проблемы, позвоните мне? — Папа бросает на стойку карточку и кладёт сверху сотенную, как-будто это не больница, какой-то модный ресторан, а Чонгук — столик для особого гостя. Вот так. Великолепно. Джин непонимающе смотрит на деньги, вскидывает брови и поднимает голову. — У вас такое не принято, да? Извините. Мы прошли через столько… Он умолкает под строгим взглядом медбрата, который сметает со стойки визитку и деньги и твёрдо, тоном не терпящим возражений, говорит: — Не волнуйтесь. Ваш сын в хороших руках. — Он всовывает сотенную папе в руку, кладёт в карман визитку и, чуть повернув голову, смотрит в сторону Чонгука. А альфа отступает в палату, закрывает за собой дверь и трогает воротник футболки. Идёт к окну. Возвращается и ложится на кровать. Снова идёт к окну. Стены берут альфу в кольцо и начинают сдвигаться, давить. Он поднимает жалюзи. Не может больше. Ему нужно выйти. Нужен воздух без запаха антисептика. Открывает встроенный шкаф, снимая с вешалки толстовку, надевает и выглядывает в коридор — проверить чист ли горизонт. На посту не Джина, ни папы, но за столом говорит по телефону Джули. Дальше выход и за ним единственная в здании лестница, которая ведёт на крышу. Тихонько закрыв дверь в палату, Чонгук пробирается по коридору и, пригнувшись, пытаетсч незаметно проскользнуть мимо поста. При росте в метр восемьдесят он делает это с изяществом слона, крадущегося с завязанными глазами. Джули поднимает голову, смотрит на Чона, и альфа прижимается спиной к стене, делая вид, что сливается с ней. Не спуская с Чонгука глаз, Джули отводит в сторону трубку. — И куда ты это ты направляешься? Чонгук показывает пальцами, что собирается прогуляться. Джули качает головой. Знает, что его передвижения ограничены третьим этажом; на прошлой неделе Чон уснул возле вендерного автомата в корпусе 2, из-за чего его объявили в общебольничный розыск. Альфа складывает руки в умоляющем жесте и с надеждой, что изливающееся в его душе отчаяние растопит решимость медбрата. Поначалу ничего. Лицо каменное, взгляд неуступчивый. Потом он закатывает глаза, бросает мне маску и машет рукой — путь свободен. Слава богу. Больше всего на свете Чонгуку нужно выбраться сейчас из этого стерильного ада. Альфа подмигивает Джули. Вот он, по крайней мере, человек. Чон выходит из кистозно-фиброзного крыла, толкает тяжелую дверь и торопливо поднимается по бетонным ступенькам, хотя лёгкие уже горят после первого этажа. Кашляя, цепляясь за перила, Чонгук минует четвёртый, потом пятый этаж и наконец на шестом останавливается перед большой красной дверью со сделанной через трафарет надписью: АВАРИЙНЫЙ ВЫХОД. СИГНАЛИЗАЦИЯ СРАБАТЫВАЕТ ПРИ ОТКРЫВАНИИ ДВЕРИ. Он достаёт из заднего кармана бумажник, а из бумажника сложенный плотно доллар, который держит именно для таких вот ситуаций. Привстаёт и подсовывает доллар под переключатель сигнализации, так что система теперь не сработает, потом приоткрывает дверь и выскальзывает на крышу. Чонгук кладёт бумажник между косяком и дверью, чтобы она не закрылась. Урок, выученный на собственной шкуре. У его папы случился бы сердечный приступ, если бы он увидел, что сын подпирает дверь бумажником «Луи Виттон», купленным ему несколько месяцев назад. Дурацкий, если подумать, подарок тому, кому некуда ходить, кроме больничного кафетерия. По крайней мере в качестве подпорки сгодился. Альфа встаёт, делает глубокий вдох и тут же кашляет от обжегшего лёгкие холодного зимнего воздуха. И всё равно, как же хорошо под открытым небом. Не то что в западне, за унылыми стенами. Он потягивается, смотрит на бледно-серое небо. Обещанные ветром снежинки, медленно кружась, падают на волосы и щеки. Чонгук подходит к краю крыши, садится на ледяной камень и свешивает ноги. Выдыхает. Чувство такое, словно это первый выдох с тех пор, как он попал сюда две недели назад. Сверху всё выглядит чудесно. В какую бы больницу его не заносило, он всегда и везде ищет возможность выбраться на крышу. В Бразилии Чонгуку довелось увидеть парады: танцующие внизу люди напоминали вырвавшихся на свободу пестрых, разноцветных муравьев. Он видел спящую Францию, сияющую вдалеке Эйфелеву башню, окна, гаснущие в квартирах на третьем этаже, лениво восходящую луну. Он видел пляжи в Калифорнии, бескрайний океан и людей, плещущихся в сказочно прекрасных волнах с первым утренним светом. Все такое разное. Каждое место уникально. Одинаковы только больницы, из которых Чонгук видит этот мир. Этот город живёт не гуляньем, но тихим, домашним уютом. Наверное, Чон должен был бы чувствовать себя комфортнее, но выходит наоборот. Может быть потом, что впервые за восемь месяцев до дома можно доехать на машине. Дом. Там, сопя и пыхтя, его одноклассники ползут к экзаменам, к тем университетам «Лиги плюща», которые выбрали для них родители. Там чонгуково спальня, его долбаная жизнь, пустая и не обжитая. Чон видит фары машин, проносящихся по дороге рядом с больницей, мигающие в далеке праздничные огоньки, смеющихся детей на льду замерзшего пруда по соседству с небольшим парком. Во всем этом есть какая-то простота. Некая свобода, отказывающиеся зудом в кончиках пальцев. Чонгук помнит, как он с друзьями катались на замерзшем пруду, через улицу от его дома, как холод пробирал до костей. Они играли там часами, соревновались, кто проедет дальше, не упав, кидались друг в друга снежками, делали снежных ангелов. Ни минуты на скуку, и так до тех пор, пока не появлялся его папа и не затаскивал Чонгука домой. В больничном дворе мелькает свет. Альфа смотрит вниз и в палате на третьем этаже видит омегу с наушниками за ноутбуком. Вглядываясь в экран, он что-то печатает. Минутку. Чонгук присматриваюсь. Тэхён. Холодный ветер треплет волосы, и альфа, не сводя с него глаз, натягивает капюшон. Чем он так занят в субботний вечер? На тех видео Ким совсем другой. Что изменилось? Неужели дело в этом? В больнице? Таблетки, процедуры, белые стены... они давят на тебя и душат медленно, день за днем. Чон встаёт, балансируя на краю крыши, и смотрит вниз, на двор, лежащий семью этажами ниже, на мгновение представляя невесомость, абсолютное забвение падения. Видит, как Тэхён поднимает голову, смотрит в окно, и их взгляды встречаются в тот самый миг, когда порыв ветра вышибает из Чонгука дух. Альфа пытается вдохнуть, на его дермовые лёгкие втягивают лишь кровь и кислорода. Воздух застревает в горле, и Чона сотрясает приступ кашля. Грудная клетка вопит от боли, кашель выбивает из лёгких остатки воздуха, глаза начинают слезиться. Справиться с кашлем в конце концов удаётся, но... Голова идет кругом, в глазах темнеет. Его шатает. Чон пытается сфокусировать взгляд на красной двери аварийного выхода, на крыше, хоть на чём-нибудь. Смотрит на руки, приказывает тьме рассеяться и понимает, что пропасть за краем крыши всё ещё рядом, что до неё лишь дюйм.