Оставайся навсегда.

      Тонкие бледные пальчики аккуратно держат смычок. Рука легко и непринужденно двигает смычок в разные стороны по струнам. Пальцы другой руки расположились на грифе, переставлялись по струнам, меняли позиции. Глаза сосредоточенно смотрели в ноты, расположившиеся на пюпитре каким-то длинным полотном, ведь рядом не было Вещи, который мог бы переворачивать их.       Уэнсдей никогда не хотела этого признавать, но лишь в игре на виолончели были заметны её чувства. Только глупец не способен понимать, что человек может «сыграть» о чувствах лишь тогда, когда сам их испытал. Когда у Уэнсдей спрашивали на счёт этого, она лишь отвечала, что долго занималась, полагаясь лишь на верность своих движений, но никак не на свои эмоции. Разумеется, это была ложь. Но об этом догадывались лишь три человека: Мортиша, Гомес и... Энид.       Они старались не трогать Уэнсдей в подобные моменты, ведь всё-таки эмоции у неё появляются, просто надо их незаметно куда-то выплёскивать, дабы остаться такой же холодной и безразличной к этому миру. Старшие Аддамсы и Энид всегда прекращали все свои дела, дабы послушать игру Уэнсдей и попытаться угадать — что её тревожит. Подслушивать и подсматривать — плохо, не только Уэнсдей, но и все люди скажут о том, что это «нарушение личностных границ», но игра младшей Аддамс на виолончели действительно стоила того, чтобы нарушить нормы морали.       Уэнсдей была наблюдательна. Она знала, что на неё всегда все обращают внимание, когда она играет. И она, конечно же, видела, как на её игру смотрят родители и Энид. Уэнсдей боится своих чувств, она признаёт это, но ещё больше она боится кому-либо об этом сказать. Поэтому её игра — это способ хоть как-то говорить о своих переживаниях. Наверное, проще и понятнее было бы поговорить с мисс Кинботт или с предыдущими психотерапевтами, но не для Уэнсдей. Она не считала необходимым открываться перед ненужными людьми, которые всё равно её не поймут. Тайный язык её музыки был понятен лишь трём людям… Но эти люди заботятся о Уэнсдей, поддерживают её, и им хватает ума не говорить обо всём этом напрямую, ведь они уважают чувства Уэнсдей. Поэтому они будут лишь продолжать слушать этот странный монолог, в котором больше смысла, чем в примитивных фразах о тяжестях жизни.       Мортиша и Гомес спокойно ушли в свою комнату, оставив концерт без внимания. Они знали, что теперь девочки сами смогут разобраться с тем, что тревожит их. Это будет непростой разговор, несколько сотен нервных клеток будет безвозвратно утрачено. Уйдя в свои покои, они попросили Вещь и Пагсли не подниматься на второй этаж ближайшие пару часов — Пагсли радостный убежал во двор пересобрать какое-то устройство для пыток, а Вещь пошёл перечитывать журналы.       Энид тихо, даже бесшумно поднялась на второй этаж, без стука, не издавая ни единого шороха, зашла к Уэнсдей. Дверь на балкон открыта, слышны звуки музыки — «она всё ещё играет». Через пару шагов, Энид подошла ко входу на балкон, огляделась и остановила взгляд на спине Уэнсдей. — «Она очень красиво играет, она волшебна». – Энид уставилась на балконную дверь, боясь, что, сделав шаг вперед, никогда более не сможет вернуться к прошлой спокойной привычной ей жизни: «А что у меня остаётся в прошлом? Некоторые Неверморцы, непонимающие, почему я дружу с фриком, куча неуклюжих попыток разговора с Уэнсдей, несколько лет унижений за то, что не могла обратиться… и мои взаимоотношения с матерью… В моём прошлом нет ничего, за что стоило бы поплакать и задумываться о последствиях. Только вперед. Только в будущее, каким бы пугающим оно не казалось».       Энид приблизилась к Уэнсдей и остановилась рядом с её правым плечом. Младшая Аддамс заметила это, но играть не перестала, ведь ещё находясь в Неверморе, она привыкла, что оборотень выходила послушать её игру. Если бы не недавний разговор с Мортишей, то Уэнсдей и не придала бы приходу Энид никакого значения.       Игра стала более нервная, игралась первая часть какой-то сонаты, началась часть разработки, главная и побочная партии произведения зазвучали по-новому. Присущее первой части сонатное аллегро показало себя во всей красе. И экспозиция, и разработка, и реприза завораживали, заставляя слушать и слушать дальше. Первая часть сонаты всегда строится на контрасте двух тем: бурный драматизм с неудержимой энергией и душевная лирическая взволнованность; стремительная моторность и кажущееся спокойствие, таящее в себе тревогу. И вот снова… две противоположности, которые вместе… от экспозиции и до коды. Опять мысли Уэнсдей были заняты одной Энид. Это было невыносимо. Она не выдержала, отложила виолончель и повернулась: — Ты что-то хотела? – тон Уэнсдей уверен, но губы слегка поджаты и мышцы рук напряжены. — Я просто пришла послушать как ты играешь… Почему ты остановилась? — Потому что чувствовала, как ты пожираешь меня взглядом. – Уэнсдей отошла на один шаг назад. Её силуэт красиво освещался Луной, которая должна была стать полной завтра. — Я хотела поговорить. – Энид подошла к Уэнсдей, вернув прежнее расстояние. — Неужели? И о чём же? – Уэнсдей спросила это без прежней холодности, в её голосе прозвучали нотки тревоги. — О нас… – Энид вновь сократила расстояние, теперь она слишком близко к Уэнсдей. – Я хотела поговорить о нас. — Я что-то не так сделала? — Мне кажется, это я что-то не так сделала… – Энид посмотрела куда-то в бок, задумываясь. – Просто я должна была сказать это раньше…       Уэнсдей охватила паника: «Что случилось? Что я не так сделала? Она теперь опять уйдет к Йоко? Как отвратительно находиться в неведении, это делает меня уязвимой…. Пожалуйста, Энид, не уходи… Может именно сейчас самое время сказать ей? Пока не поздно, пока она не ушла…»       Девушки молчали, собираясь с мыслями. Затем они посмотрели друг другу в глаза. — Ты мне нравишься! – они сказали это одновременно, не сразу поняв, что они сделали.       Осознание начало приходить не сразу, но как только до обеих дошёл смысл сказанного, Энид накинулась на Уэнсдей с объятьями, а та была совершенно не против. Оборотень подхватил младшую-Аддамс и покружил в воздухе, плотно прижав к себе. От неожиданности подобного действия Уэнсдей чуть не упала за ограду балкона.       Они застыли в этой немного неудобной позе. Энид держит Уэнсдей на руках, обнимая, а руки младшей-Аддамс находились на плечах оборотня. На небе светили тусклые звёзды, на улице было идеально тихо.       Энид поцеловала Уэнсдей. Аккуратно, нежно, боясь спугнуть. Не сразу, но Уэнсдей закрыла глаза и ответила на поцелуй, не боясь, что сейчас проявляет эмоции в самом ярком виде, ведь сейчас она была рядом с Энид.       Энид отстранилась: — Надеюсь, после такого ты меня не прогонишь? — После такого я тебя не отпущу. – сказав это, Уэнсдей притянула Энид в ещё один поцелуй. До этого она и подумать не могла, что эти мерзкие вещи, которыми занимаются её родители, могут понравиться и ей.       Эту ночь девушки провели в комнате Уэнсдей. Всё же удержавшись от того, чтобы зайти дальше, они разговаривали о том, как глупо вели себя, что не признались ранее. Их можно понять, ведь они боялись потерять дружбу, к которой проложили сложный путь. Думаю, у старших Аддамсов не возникнет вопросов, почему со второго этажа раздавался громкий смех Энид и… Уэнсдей? В таком случае, вопросы будут. — Энид, если ты не прекратишь заменять собой моё одеяло, то я задохнусь. – На эту реплику Уэнсдей Энид грустно вздохнула, но не слезла. – Мы ещё не поженились, но ты уже успеешь овдоветь. — Ну, ладно-ладно. А когда ты уже успела поженить нас? — А ты разве собралась бросать меня? – Уэнсдей сыграла своё самое расстроенное выражение лица. — О чём ты? Я хочу остаться здесь навсегда! Только если твоя мама… — Не против. Она меня и подтолкнула, к разговору с тобой… Тяжело это признавать, но без неё я бы не решилась… — А со мной разговаривал твой папа… Я ещё писала Йоко, но она лишь посмеялась с того, какая я оказывается нерешительная… — Уже рассказала обо всём Йоко? — Мы ведь с ней друзья! Не волнуйся, никто не узнает, ни Йоко, ни Дивина, ни Бьянка никому не расскажут! — Дивина… Бьянка… Мне кажется ты используешь свой язык не по назначению, Синклер…       Уэнсдей притянула Энид для поцелуя. Руки Энид опустили на талию Уэнсдей...

***

— Эстер, её нет дома уже несколько суток! — И что ты предлагаешь, Мюррей? Заставить полицию искать какую-то глупую девчонку? — Хотя бы позвонить в Невермор! Узнать контакты её друзей! Она ведь наша дочь! А ты бросаешь её, в такой тяжелой ситуации. — Она сама ушла от нас. Это её глупое решение, я её не прогоняла.       Эстер посмотрела на дверь, ведущую в комнату дочери. — Хорошо, мы позвоним в Невермор если она не появится завтра. Всё-таки завтра полнолуние, как бы чего она не натворила, мы же виноваты и окажемся…